Загрузить фотографиюОчиститьИскать

    Любимые футболисты нашего детства. Олег Блохин

    Евгений Зырянкин рассказывает о великом нападающем родом из СССР, который всегда был лучше всех – и с этим никто не спорил.

    Любимые футболисты нашего детства. Олег Блохин
    Любимые футболисты нашего детства. Олег Блохин

    Старый журналист Шмитько, выяснив однажды, кто был любимым футболистом моего детства, налил еще по чуть-чуть и удивленно поинтересовался:

    – А почему не Кипиани или Черенков? В то время, про которое ты говоришь, они играли интереснее, в них проще было влюбиться. Чем тебя увлек Блохин?

    Заслуженный коллега познакомился с Блохиным, когда тот не забил еще и десяти мячей во взрослом футболе. Он вообще лично знал всех, начиная, кажется, с талантливого юноши Николая Старостина и его брата-подростка Андрея. Так что его недоумению можно было верить – по крайней мере, надеяться, что оно вызвано не московской пропиской, как у многих остальных, а вкусом на игроков. Да я и сам задавал себе этот вопрос. Только точный ответ до того разговора мне не требовался. Хватало шаблона «болел за Киев и автоматически за Блохина». Собеседнику его тоже, кстати, хватило: он одобрительно покивал головой в том смысле, что других причин, наверное, и не могло быть, и откупорил следующую тему.

    А я задумался. Для начала попробовал вспомнить, с какого момента начал следить за Блохиным. Быстро определил, что в девять лет уже болел за него и даже немного огорчался, если забивал не он. Потом старательно прогулялся по памяти назад и обнаружил самую первую игру, глядя которую, понимал, что вот это – Блохин, он лучше всех забивает голы и в него можно верить. Это был матч «Динамо» со «Спартаком» летом 1981 года. В голове сохранились три фрагмента: что всякий раз, когда на экране возникало огромное белое, стремительно перемещавшееся нечто, комментатор повышал голос, что перед самым перерывом киевляне забили, и Блохин как-то был к этому причастен, и что сразу после перерыва он забил сам, и это подавалось как знаменательное событие. Видимо, в тот момент я и выбрал себе Блохина. Потом уже, через время, я узнал, что тот гол сделал его главным бомбардиром чемпионатов СССР. Для меня, шестилетнего, он стал таковым с первой же осознанно воспринятой и зафиксированной нервными рецепторами игры.

    Всякий раз, когда на экране возникало огромное белое, стремительно перемещавшееся нечто, комментатор повышал голос

    Но почему все-таки Блохин, а не Кипиани, Дараселия, Гуцаев, Шенгелия или Чивадзе? Героический выигрыш ими Кубка кубков весной 81-го я тоже видел и уже тогда отличал их друг от друга. Почему не Черенков или Гаврилов, не Хидиятуллин и не Оганесян, почему не Газзаев, чья фамилия, когда показывали московское «Динамо», произносилась в двадцать раз чаще всех прочих?

    Скорей всего, ровно потому же, почему мы выбираем себе друзей среди соседей по двору и одноклассников, а некоторые по тому же принципу потом находят жен и собутыльников. Это мир, который окружает нас с первых дней многие годы, формирует и воспитывает, причем другого для нас изначально не предусмотрено. Мы попадаем в него независимо от того, какие таланты, характеры и склонности нам даны природой; нас никто не расспрашивает при распределении – да и потом, в случае ошибки, не извинится. Обоссанная подворотня в рабочем квартале или ухоженная лужайка около «элитной» многоэтажки, уютный дворик в центре Берлина или упершийся в проезжую часть, а то и в эстакаду единственный подъезд «хрущевки» на окраине Ивделя – кому как повезет.

    С футбольной средой то же самое: в ранние годы мы либо заложники пристрастий родных и близких, с самого начала склоняющих нас на свою сторону, либо паства телевизионных проповедников, без усилий, в два слова объясняющих нам, несмышленым, кем надо восхищаться. Практически все мы сначала слышим звук футбола (точнее, голоса тех, кто нам о нем рассказывает) и только потом видим его. Наивно думать, будто мы сами, единолично выбирали из всего бесконечного многообразия команд и игроков, за кого болеть, кем восхищаться. Нет, сначала нам неназойливо очертили узкие границы бытия (двор, класс, состав финала Лиги чемпионов), и только потом уже мы сами.

    Дед мой пристрастий никогда не выказывал, зато дядя жил в Киеве и нахваливал мне «Динамо». Вот так я и склонился в ту сторону. А болей дядя за «Спартак», этот текст наверняка был бы о Черенкове.

    Только не надо думать, будто я против. Мне всегда нравился мой детский выбор, и с годами отношение не поменялось. Благодаря ему мой болельщицкий старт получился бесконечно счастливым. С лета 1980-го, когда все началось, в течение полутора лет киевское «Динамо» не проигрывало, сборная СССР по футболу не проигрывала, и сборная СССР по хоккею (куда же без нее в те дни?!) тоже почти не проигрывала. Я был уверен тогда, что это закон природы. Хоккеисты как-то раз все-таки проиграли, 3:7 в Канаде, но я был убежден, что это понарошку, что обязательно состоится еще одна игра, настоящая, и закон будет соблюден. Прошло дней пять, игра действительно состоялась, наши победили 8:1. Я вовсе и не удивился; так было правильно.

    Блохин был лучше всех, и с этим никто не спорил. Это был еще один закон природы

    За эти полтора года, как уже сказано, я успел выделить для себя из вереницы звучных, без конца доносящихся из телевизора фамилий (Третьяк, Дасаев, Чивадзе, Мальцев, Пугачева, Фетисов, Жлуктов, Брежнев, Балтача и так далее) одну, короткую как плеск водопроводной капли, и искренне желал ее обладателю величия. Само собой, в голове не отложилось ни одного тогдашнего впечатления от его игры, но когда через пару лет я начал заниматься в секции, выяснилось, что у Блохина я многого нахватался. А именно – быстрее всех бежать с мячом по кратчайшей прямой к воротам, точнее всех по этим самым воротам бить и без конца орать на партнеров. Постепенно они в насмешку стали звать меня Блохиным.

    Именно с того момента я болел за него всерьез. До такой степени, что мой музыкальный учитель, а сейчас просто друг Сергей Валентинович специально разыскал и подарил мне на десятый день рождения книжку Блохина «Право на гол», которую я моментально зачитал до дыр. На всех «Кожаных мячах» и прочих турнирах я играл строго под 11-м номером и очень гордился, что каждый раз забиваю больше всех, «как Блохин». Но еще сильнее радовало, что любимый футболист, несмотря на солидный возраст, всегда в порядке и после каждой важной игры его хвалят. С Португалией в 83-м в Лужниках, с Францией тогда же на «Парк де Пренс», с англичанами на «Уэмбли» через год Блохин лучше всех, и с этим никто не спорил. Это был еще один закон природы.

    Нарушил его – как и предыдущий тремя годами ранее – странный человек по имени Эдуард. Меня не могло не огорчить чемпионство его минской команды в 82-м, но это я еще стерпел, зато приход этого тренера в сборную выглядел таким вопиющим недоразумением, что спокойно воспринимать это было невозможно. И не только потому, что Эдуард заполонил сборную второсортными, неинтересными футболистами и принялся проигрывать матч за матчем, но главным образом потому, что он отказался от Блохина. Я решил, что это не от большого ума, и впервые в жизни перестал интересоваться делами сборной. Тем более что Киев после двух скверных сезонов снова стал подниматься и, как в начале восьмидесятых, обыгрывать всех подряд.

    Каждый успех Блохина воспринимался мной как величайшее событие. Узость взглядов не мешает широте восприятия

    В рассказах коллег о любимых футболистах срок ярких впечатлений очень короток – от одной игры до одного скоротечного турнира. Мне и здесь повезло: 33-летний Блохин, за которого я уже много лет болел (даже подумывал, не зачесывать ли мне челку на ту же сторону, что и он), но который вроде как уже заканчивал карьеру, выдал вдруг два выдающихся сезона. В первом он забил долгожданный 200-й гол в чемпионатах СССР, в следующей игре сделал хет-трик (первый и единственный в моем присутствии), и я, 10-летний шкет, принимал поздравления от друзей, словно вполне к этим событиям причастен. А потом была счастливая весна 86-го, когда он в одиночку заломал в полуфинале пражскую «Дуклу», а финал против «Атлетико» отыграл с первой до последней минуты (поговаривали, что на уколах) и где-то незадолго до последней, под мой нечеловеческий визг, после незабываемой «веерной комбинации» забил за шиворот древнему аргентинскому вратарю Фильолу. И стоял потом на бровке и долго хлопал в ладоши зрителям, а они ему. Единственное, что меня тогда огорчало – что я не там, не среди этой толпы на «Жерлане» и не могу лично ему похлопать.

    У вас бывали такие моменты в жизни?

    Потом я уехал в пионерский лагерь, где нас спасали от чернобыльского заражения, и помню, как однажды рано поутру старшая пионервожатая разыскала меня в умывальнике и торжественно сообщила, что ночью Блохин забил Канаде. Потом я вернулся из пионерлагеря, отправился в пятый класс – а Блохин все продолжал забивать. В тот самый день, когда ему исполнилось 34, он лично громил в Кубке чемпионов шотландский «Селтик», и встревоженные соседи бежали к нам узнать, почему я ору на весь дом как резаный и не случилось ли чего. Где-то в те же дни – мне не хочется лезть в справочники, я ведь вам все это по памяти секу, как отложилось – он вышел на замену в сборной, за которую почти уже не играл, и точно так же в одиночку уничтожил Норвегию: отдал, забил, снова отдал.

    Наверное, если бы в то время существовало спутниковое телевидение и нам без конца показывали всевозможный футбол, потоки забитых мячей Марадоны, ван Бастена, Уго Санчеса, мои впечатления были бы нечеткими, размытыми, с наслоениями иных эмоций. Но футбол у нас тогда был один-единственный, советский, весь прочий мы видели лишь в матчевом противостоянии с ним да раз в четыре года на чемпионатах мира (их на тот момент в моей жизни было всего два, а чемпионатов Европы, считай, и вовсе не было), и потому каждый успех Блохина воспринимался мной как величайшее событие. Узость взглядов не мешает широте восприятия.

    А знаете, на этом месте я, пожалуй, закончу. Потому что любимого футболиста моего детства я лучше и четче всего запомнил именно тогда, в 86-м. Все, что было потом, не имеет отношения как минимум к одному из условий темы: либо к любимому футболисту, либо к моему детству. Блохин незаметно доиграл следующий сезон, покорив матчевый рекорд Шустикова – последний из советских, которые он мог покорить. Потом уехал в Австрию и исчез из поля зрения. А в 89-м расстался с футболом.

    Совпадение это или нет, но ровно тогда же закончилось мое детство.

    Василий Уткин о Фернандо Шалане

    Станислав Рынкевич о Ромарио

    Михаил Калашников о Кили Гонсалесе

    Иван Калашников о Маттиасе Заммере

    Дмитрий Долгих о Поле Скоулзе

    Денис Романцов о Михаиле Еремине

    Станислав Минин о Георге Хаджи

    КОММЕНТАРИИ

    Комментарии модерируются. Пишите корректно и дружелюбно.

    Лучшие материалы