Ванька, девятнадцатилетний мальчик, плеймейкер, отданный три месяца тому назад в ученье к Газзаеву, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда тренера и камрады ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ Валерия Гергиевича и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях. «Милый, Евгений Леннорович! - писал он. - И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с кубком УЕФА и желаю тебе всего от господа Бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался». Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать: «А вчерась мне была выволочка. Валерий Георгиевич выволок меня за волосья на футбольное поле и отчесал шпандырем за то, что я не выполнил его установку и по нечаянности вместо чужих ворот забил в свои. А на неделе он велел мне почистить его ботинки, а я их перепутал с ботинками Пайшау, тогда он взял их и ейной подошвой начал меня в харю тыкать. Братья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у бразильцев фасоль, а Георгиевич бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то братья сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда Вага ихний занимается любовью, я вовсе не сплю, а качаю люльку и держу фонарь. Милый Евгений Леннорович! Сделай божецкую милость, возьми меня отсюда, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, переведи меня в дубль, а то помру...» Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул. «Я буду тебе сигару разжигать, - продолжал он, - богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорова коня. А ежели думаешь, в дубле мне месту нету, то я Христа ради попрошусь в другую команду, али в Спартак заместо кривого Егорки в подпаски пойду. Гинер - милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было из команды бежать, да денех и сапогов нету, морозу боюсь. А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а свиньев нету и бомжи не злые. А в купцовых лавках и хрюшки, и кабаны, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то камрады не сказывают. Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. «Приезжай, милый Евгений Леннорович, - продолжал Ванька, - Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука на тренировках такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни Валерий Георгиевич колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой... Остаюсь твой, плеймейкер Иван Жуков, милый Гинер приезжай». Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес: На деревню Ватутинки. Потом почесался, подумал и прибавил: «Евгению Ленноровичу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя портупеи, прямо в рубахе выбежал на улицу... Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель... Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал... Ему снилась Лига Чемпионов. На кубке сидит Гинер, свесив босые ноги, и читает письмо уборщицам... Вокруг ходит дворняга Жучка и вертит хвостом...
Ванька, девятнадцатилетний мальчик, плеймейкер, отданный три месяца тому назад в ученье к Газзаеву, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда тренера и камрады ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ Валерия Гергиевича и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.
«Милый, Евгений Леннорович! - писал он. - И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с кубком УЕФА и желаю тебе всего от господа Бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался». Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:
«А вчерась мне была выволочка. Валерий Георгиевич выволок меня за волосья на футбольное поле и отчесал шпандырем за то, что я не выполнил его установку и по нечаянности вместо чужих ворот забил в свои. А на неделе он велел мне почистить его ботинки, а я их перепутал с ботинками Пайшау, тогда он взял их и ейной подошвой начал меня в харю тыкать. Братья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у бразильцев фасоль, а Георгиевич бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то братья сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда Вага ихний занимается любовью, я вовсе не сплю, а качаю люльку и держу фонарь. Милый Евгений Леннорович! Сделай божецкую милость, возьми меня отсюда, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, переведи меня в дубль, а то помру...»
Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.
«Я буду тебе сигару разжигать, - продолжал он, - богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорова коня. А ежели думаешь, в дубле мне месту нету, то я Христа ради попрошусь в другую команду, али в Спартак заместо кривого Егорки в подпаски пойду. Гинер - милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было из команды бежать, да денех и сапогов нету, морозу боюсь. А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а свиньев нету и бомжи не злые. А в купцовых лавках и хрюшки, и кабаны, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то камрады не сказывают.
Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно.
«Приезжай, милый Евгений Леннорович, - продолжал Ванька, - Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука на тренировках такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни Валерий Георгиевич колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой...
Остаюсь твой, плеймейкер Иван Жуков, милый Гинер приезжай».
Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:
На деревню Ватутинки. Потом почесался, подумал и прибавил: «Евгению Ленноровичу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя портупеи, прямо в рубахе выбежал на улицу... Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель...
Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал... Ему снилась Лига Чемпионов. На кубке сидит Гинер, свесив босые ноги, и читает письмо уборщицам... Вокруг ходит дворняга Жучка и вертит хвостом...
Кабы нам в первую не вылететь:))) И это - верните Жорже!
Clever
Так ты запишись к Гинеру на приём. Расскажи, как надо. Ну и на последок предложи ему пройти у тебя стажировку.