Глава 2. Большой Эл
Эл Ларамор, главный тренер футбольной команды старшей школы Аннаполиса, не проиграл ни одного матча в 1966 году — в том самом, когда в ходе десегрегации часть чернокожих учеников перевели из школы имени Уайли Х. Бейтса в Аннаполис, а часть белых учеников — в обратном направлении, в Бейтс. Школы находились всего в паре кварталов друг от друга. Футбольное поле у них было общее — и больше ничего.
В этой раздельной и далеко не равноправной системе у Бейтса не хватало средств даже на полноценную экипировку игроков. Алан Пастрана, звёздный квотербек команды Аннаполиса 1962 года и будущий игрок «Денвер Бронкос», в том же году побывал на матче Бейтса и увидел, как трое футболистов, уходя с поля, передали свои шлемы вышедшим им на замену партнёрам.
— Это было так странно, — вспоминал Пастрана. — Они были там, а мы — здесь. Мы тогда вообще никак не общались. Просто так всё было устроено.
Десегрегация наконец начала разрушать стены между двумя мирами, и в 1968 году, после того как Бейтс преобразовали в неполную среднюю школу, один из её белых учеников пришёл в старшую школу Аннаполиса и стал играть центром в команде Ларамора. Его звали Билл Беличик.
С тех времён, когда маленький Билл сидел на заднем сиденье родительской машины и с гордостью раньше отца узнавал на шоссе «Форды», «Шевроле» и «Бьюики», он заметно подрос. Его детство в красивом городке на берегу словно сошло с картины Нормана Роквелла. Билл болел за «Балтимор Колтс», познакомился с Джонни Юнайтасом в футбольном лагере своего отца и даже сделал ему снэп. Там же он познакомился и с тренером Доном Шулой, другом отца. Каждый декабрь, когда сезон его отца в Военно-морской академии заканчивался, Билл выбирался на один-два матча «Колтс», особенно если соперниками были «Браунс» или «Беарс». Он общался с обладателями «Хайсман Трофи» из команды ВМС — Джо Беллино и Роджером Стаубаком. Сидел на веранде вместе с отцом и его коллегой по тренерскому штабу Эрни Хорхе, пока те пили пиво и разговаривали о футболе. Внимательно слушал тренеров команды ВМС, приходивших к ним домой, усваивал их уроки о том, как справляться с трудностями, и восхищался дисциплиной игроков, их самоотверженностью и уважением к авторитету.
У Билла были хорошие, помешанные на спорте друзья — например, сын преподавателя Военно-морской академии Марк Фредленд и Гэри Хардин. Был отец с вполне умеренными амбициями и надёжной работой — Стив получил постоянную должность доцента физического воспитания. Была мать, с удовольствием утолявшая ненасытную тягу сына к знаниям о футболе. Когда Джанетт не читала любимые номера The New Yorker, она сама разбирала игру соперников.
— В какой-то момент она знала о футболе не меньше маленького Билла, — говорил Беллино. — Думаю, она, возможно, систематизировала все записи Стива. Наверное, игровые плёнки она смотрела не меньше него.
Стив и сам подтверждал подозрения Беллино.
— Не думаю, что в стране найдётся женщина, которая знает о футболе больше, — говорил он о жене. — Она может назвать запасного квотербека «Рэмс» или сказать, кто тренирует в Техасском университете в Эль-Пасо.
Такой была почти безоблачная жизнь Билла на Абердин-роуд — по крайней мере до тех пор, пока учёба в Бейтсе не стала для него тяжёлым испытанием. Билл был единственным ребёнком человека, который в годы войны помог покончить с расовой сегрегацией в офицерском клубе, радушно приняв там Сэма Барнса. Он вырос в семье, где уважительно относились к людям любого цвета кожи и любых убеждений. Но в Бейтсе Билл часто становился свидетелем конфликтов на расовой почве. Позднее он говорил, что белые и чёрные районы города настолько отличались друг от друга, что «детей часто избивали и всё такое. Я был ещё маленьким. Я тогда ничего толком не понимал».
Гэри Хардин к тому времени переехал с семьёй в Филадельфию и звонил Биллу, чтобы узнать, что происходит в школе.
— От него я узнавал, что кого-то из наших друзей избили, — рассказывал Хардин. — Это было ужасное, жестокое время... Я оказался новичком в незнакомой обстановке, а Билл оставался в знакомом ему городе, который менялся прямо у него на глазах.
Объединение учеников Аннаполиса и Бейтса поначалу мало что решило. Убийство доктора Мартина Лютера Кинга-младшего в 1968 году вызвало беспорядки в Балтиморе, находившемся чуть более чем в тридцати милях от Аннаполиса, а со временем в самом Аннаполисе появилось отделение Партии чёрных пантер. Младший брат Алана Пастраны Рон, игравший раннинбеком, вспоминал, что на территории школы между белыми и чернокожими постоянно назревали столкновения.
— Господи, чего там только не было: беспорядки, аресты, бутылки летали через парковку, а полиция ничего не хотела делать. На футбольном поле цвет кожи значения не имел, а вот на парковке — ещё как.
На этом тревожном фоне Ларамор, в прошлом звёздный тэкл университетской команды, считал свою команду примером того, чего способны добиться белые и чернокожие, когда действуют сообща. Особенно он гордился, когда его лучший игрок, чернокожий дифенсив-энд Арчи Пирмон, получил Мемориальный трофей Джима Роудса, ежегодно вручавшийся лучшему игроку округа Энн-Арандел, опередив целый ряд сильных белых кандидатов. На банкете в январе 1969 года Ларамор сказал, что для него было честью тренировать Пирмона и что одноклассники в старшей школе Аннаполиса равнялись на него.
Белый партнёр Пирмона по команде Боб Бунелис, ставший его другом на всю жизнь, подтверждал слова Ларамора: ни в раздевалке, ни на поле между белыми и чернокожими футболистами расовых конфликтов не было. Но в 1970 году в школе произошли серьёзные столкновения. Некоторые чернокожие ученики — многие под впечатлением от «Автобиографии Малкольма Икса» — решили выступить с заявлением в день рождения Авраама Линкольна, 12 февраля. Месяцем ранее они уже бойкотировали занятия и собирались в школьной столовой, чтобы высказать претензии к белой системе управления, в которой, по их мнению, чернокожим педагогам не находилось достаточного места в администрации, а афроамериканской истории и культуре — в учебной программе.
Старшеклассники хотели действовать по примеру студентов колледжей, протестовавших против войны во Вьетнаме, и когда администрация попыталась им помешать, начались беспорядки. В сообщении UPI приводились слова полиции о том, что старшая школа Аннаполиса осталась «в руинах»: «ученики устроили погром, срывали доски объявлений, били окна, парты и другую мебель». По сообщениям, не менее двадцати учеников были исключены. Среди них оказался Карл Сноуден, впоследствии известный борец за гражданские права и общественный деятель, который успешно судился с ФБР за незаконную слежку, начавшуюся ещё в те годы, когда он был подростком в Аннаполисе.
Если школьным спортсменам требовалось убежище от нараставшего напряжения, они находили его в раздевалке Эла Ларамора. Вернувшись в старшую школу Аннаполиса на последние два года учёбы, Билл Беличик увидел в Лараморе объединяющую силу — жёсткого, прямого человека, который не терпел никаких разделительных линий внутри команды. Большой Эл, как стали называть Ларамора, превратился в важный пример для юного Беличика. Тот видел, что его школьный тренер делит игроков лишь по одному признаку: способны они помочь ему выиграть матч или нет.
Ларамор, огромный, словно гризли, ростом 190 сантиметров и весом около 136 килограммов, внушительно смотрелся в школьных коридорах и фактически в одиночку выполнял роль службы порядка. Его одинаково уважали и белые, и чернокожие ученики. В командном автобусе он пользовался тем же непререкаемым авторитетом. После выездных побед «Аннаполис Файтинг Пантерс» иногда останавливались у какой-нибудь закусочной. Игроки возвращались в автобус с бургерами и картошкой фри, громко и возбуждённо обсуждали победу — ровно до той секунды, когда в автобус входил тренер.
— И тут наступала полная тишина, — вспоминал Рон Пастрана. — Он смотрел на помощника и спрашивал: «Все на месте?» Если ему отвечали «да», он садился, и только тогда все снова начинали разговаривать. Примерно половина игроков были чернокожими, половина — белыми, но в том автобусе никакого разделения между ними не чувствовалось. Смотришь на команду — и видишь одно целое. В школьной столовой всё было иначе: чернокожие сидели с одной стороны, евреи — в одном углу, белые англосаксонские протестанты — в другом. А в автобусе Ларамора все были вместе.
По словам Пастраны, в автобусе Ларамора именно чернокожие игроки часто заводили песни. Один из них, дифенсив-бэк Уэйн Блант, говорил, что тренер относился к чернокожим спортсменам с тем же вниманием, что и к белым. Блант был одним из семерых детей в семье и подумывал бросить футбол, чтобы помогать родителям оплачивать счета. Ларамор пришёл домой к Блантам и поговорил с матерью Уэйна. Он купил её сыну футбольные бутсы и помог найти подработку поваром в закусочной, куда тот мог приходить после тренировок. Каждую субботу Блант получал зарплату, а после двух-трёх выплат родители проследили, чтобы он вернул тренеру деньги.
— Эл хотел, чтобы я играл у него. Он не отставал от меня, — вспоминал Блант. — Для меня это очень много значило.
Что касается расовых проблем в школе, Блант считал, что совместная работа спортсменов разных рас в сплочённых командах помогала сглаживать напряжение.
— И вообще, — говорил он, — стоило Элу вмешаться, и проблема исчезала.
Одна история, которую впоследствии рассказывали сыновьям-близнецам Ларамора, Дэну и Дэйву, — возможно, с годами несколько приукрашенная, — гласила, что в тот день, когда протестующие громили классы, Большой Эл охранял спортзал с бейсбольной битой в руках, готовый защищать то, что создавал с таким трудом.
Внушительная фигура Ларамора — белого человека, словно шериф возвышавшегося над пространством, которое прежде почти целиком принадлежало белым, — не помешала ему завоевать уважение чернокожего сообщества как тренеру, распределявшему игровое время исключительно по заслугам. Позднее, когда его сыновья учились в начальной школе, Ларамор иногда брал их с собой, когда после тренировок развозил по домам чернокожих игроков.
Это были места, вспоминал Дэн Ларамор, «куда белый человек вообще не сунулся бы — даже пожарный. А мы с братом и отцом приезжали туда, и нас принимали, потому что знали, кто наш отец».
И основания для такого отношения были. Большой Эл стал первым баскетбольным тренером Аннаполиса, выставившим полностью чернокожую команду, несмотря на сильнейшее сопротивление местных жителей.
— Если на него давили, требуя поставить в состав одного-двух белых ребят, — рассказывал его сын Дэн, — он не уступал.
Более того, один из близких друзей Ларамора считал, что это давление подорвало здоровье Большого Эла. В 1970-х и 1980-х он переживал приступы депрессии, из-за которых ему приходилось ложиться в больницу. Его сын Дэйв хотел, чтобы об этом обязательно упомянули: по его словам, это показывало, насколько упорным бойцом был его отец.
— Это тот самый человек, — говорил Дэйв, — который однажды прямо во время матча перенёс лёгкий сердечный приступ и никому ничего не сказал.
В итоге Большой Эл стал первым школьным тренером в истории Мэриленда, выигравшим чемпионат штата в трёх видах спорта — американском футболе, баскетболе и лакроссе.
— И, кажется, каждый раз после того, как он переживал очередной приступ депрессии, он выигрывал чемпионат штата, — говорил Дэйв.
Один из чернокожих баскетболистов Ларамора, Кенни Кирби, впоследствии ставший членом городского совета Аннаполиса, вспоминал, что в 1971 году тренер сразу дал всем понять: в команду попадут пятнадцать лучших игроков — независимо от цвета кожи.
— Он предельно ясно сказал это всем, — вспоминал Кирби, форвард ростом 198 сантиметров, позднее ставший капитаном команды.
По словам Кирби, игроки знали, что у Ларамора возникли «проблемы из-за стресса и психологические проблемы» вследствие недовольства белых администраторов и болельщиков составом его команды. В 1972 году Ларамора временно отстранили от работы с футбольной командой Аннаполиса — официально из-за болезни. В начале 1973-го его также временно заменили на посту баскетбольного тренера бывшей звездой «Детройт Пистонс» Эдди Майлзом. Однако к концовке сезона Ларамор вернулся и вывел команду в плей-офф чемпионата штата. По словам Кирби, то, что Ларамор не отступил и фактически пожертвовал собственным здоровьем, защищая свою полностью чернокожую баскетбольную команду, «заставляло верить в него ещё сильнее».
На футбольном поле несколькими годами ранее Ларамор уже завоевал доверие игроков. Созданная им культура, в которой место находилось каждому, казалась юному Биллу Беличику воплощением того, какой и должна быть настоящая команда.
— В этом и заключается величие спорта, — впоследствии говорил Билл. — Раса не имела никакого значения.
В программе «Пантерс» царила чистая меритократия, а значит, Беличику пришлось самому заслужить право выйти на поле «Пантер Стэдиум». Билл не был ни крупным, ни быстрым, ни особенно атлетичным.
— Он здорово помогал тренеру, подсказывал другим, что делать, — вспоминала Джанетт Беличик. — Но он был медленным, как его мать... Он знал, где должен находиться, вот только добраться туда ему было непросто.
И всё же Ларамор нашёл в Беличике немало качеств, которые ему нравились, пусть парень и не мог двигаться так же быстро, как его отец. Тренер понял, что его центр видит всё поле так, как мало кто из подростков, и знает задание каждого партнёра в каждом розыгрыше. Между Ларамором и Беличиком сложилось своего рода партнёрство — двух болельщиков «Балтимор Колтс», ценивших добротный, фундаментальный футбол. Если у отца Билл видел перфекционистское внимание к деталям, а у тренера команды ВМС Уэйна Хардина — готовность действовать смело и изобретательно в специальных командах («Мы, пацаны, всё это замечали», — говорил Гэри Хардин), то у Эла Ларамора он учился жёсткости и простоте исполнения.
Подход Ларамора надолго повлиял на Беличика. Позднее тот признавал то, что прекрасно понимали миллионы юных футболистов по всей стране: если не считать родителей, мало кто способен так сильно повлиять на тебя и сформировать твой характер, как хороший школьный тренер. Билла поражало, что Ларамор мог раз за разом использовать всего четыре розыгрыша в нападении, две базовые защитные схемы и одни и те же варианты возврата панта и начального удара — и всё равно громить соперников. Беличик увидел: игру можно подчинить себе благодаря неустанной работе над основами.
Он понял и другое: главному тренеру вовсе не обязательно быть красноречивым оратором или шоуменом, чтобы донести свою мысль. Ларамор не любил тратить слова попусту. Общаясь с местными журналистами из Evening Capital и Baltimore Sun, освещавшими матчи «Пантерс», он обычно говорил коротко и не слишком любезно, не выдавая ничего за узкие рамки того послания, которое хотел увидеть в печати. В поражениях тренер первым делом винил себя, а победы приписывал заслугам игроков — привычка, которую Беличик и его партнёры очень ценили. В ответ Ларамор требовал, чтобы футболисты, общаясь с прессой, сохраняли скромность и говорили о команде, а не о себе. Он был преданным поклонником Винса Ломбарди и хотел — нет, требовал — построить программу в духе Ломбарди, на старомодных ценностях самопожертвования и стойкости.
Позднее сын Ларамора Дэйв говорил, что, когда читал о легендарном тренере «Пэкерс», думал: «Ничего себе, да я будто с ним живу».
Когда-то в школе Сент-Сесилия в Нью-Джерси Ломбарди, всего добившийся собственными силами, тренировал школьную баскетбольную команду и относился к ребятам в кедах и шортах точно так же, как к игрокам в шлемах и защитной экипировке. Ларамор действовал по тому же принципу, требуя от баскетболистов такой же полной приверженности своим футбольным ценностям.
Одноклассник Беличика и его партнёр по баскетбольной команде Лесли Стэнтон сравнивал стиль Ларамора с другим представителем старой школы — Вуди Хейзом из Университета штата Огайо.
— Три ярда — и облако пыли, — говорил Стэнтон.
Он помнил, как баскетбольный тренер снова и снова заставлял их отрабатывать передачи с отскоком от пола, передачи от груди и правильную технику броска из-под кольца. Что же касалось нестандартного дриблинга, вспоминал Кенни Кирби, у Ларамора существовало непреложное правило.
— Если, чтобы пройти по площадке, тебе действительно нужно было провести мяч за спиной или между ног, он это разрешал, — говорил Кирби. — Но сначала ты должен был доказать ему, что понимаешь, когда это нужно делать, а не просто красуешься. Для него на первом месте всегда были основы. Показуху он терпеть не мог.
На футбольном поле, помимо само собой разумеющегося запрета на бурные празднования в зачётной зоне, Ларамор верил в бесконечный бег, море пота, по три тренировки в день летом и множество полноконтактных упражнений осенью. Всё это сформировало у молодого Беличика представление о том, как следует готовить футбольную команду.
Философия Большого Эла была такой же простой, как белые шлемы «Пантерс» — с одной сплошной полосой по центру и номерами игроков над отверстиями для ушей.
— Нашим девизом было: «Бей — или ударят тебя», — вспоминал Рон Пастрана.
Другие люди из окружения Ларамора, в том числе его жена Дороти, работавшая школьным библиотекарем, вспоминали и другое его любимое выражение: «Будет по-моему — или проваливай».
Ларамор предпочитал выпускать выпускников вместо учеников предпоследнего класса, тех — вместо десятиклассников, и считал, что тренировки должны быть тяжелее матчей. Он требовал, чтобы линейные снова и снова, розыгрыш за розыгрышем, блокировали соперников далеко за линией схватки, потому что рассчитывал: игроки с мячом будут регулярно прорываться во второй эшелон защиты.
Эл Ларамор, говорил Пастрана, «требовал от команды одного — безрассудной самоотдачи».
Вставай на позицию с ясной целью, блокируй яростно, продавливай мяч сквозь переднюю линию защиты — и повторяй всё сначала. Ларамор редко полагался на хитрость и обман. Он считал, что качество исполнения и решимость важнее того, догадался ли соперник ещё до снэпа, что именно сейчас произойдёт. Один из игроков Аннаполиса вспоминал, что порой Ларамор просто выкрикивал комбинацию с бровки и совершенно не беспокоился о том, что её услышит команда соперника.
— В 99 процентах случаев мы выстраивались в одной и той же формации, — рассказывал Том Терри, основной квотербек команды. — У нас было два тайт-энда, один вингбэк или уайд-ресивер, Билл Беличик на позиции центра, я, фулбэк и хавбэк. В комбинации 24 Quick Trap розыгрыш шёл прямо за спину Биллу, а мяч получал фулбэк. Комбинацию 22 Power мы в 90–95 процентах случаев разыгрывали вправо или по центру, потому что никто не мог нас остановить. У нас была очень хорошая линия нападения, а время от времени мы ещё и бросали мяч, потому что на позиции ресивера у нас играл легкоатлет Билл Мейсон.
«Пантерс» работали на блокировочных санях, проходили через тренажёр Smitty’s Blaster и тягали канат через блок, закаляя и укрепляя свои ещё формировавшиеся тела. Стоило кому-нибудь из ребят сказать хоть что-то не к месту, Ларамор тут же отправлял умника наматывать круг. Большой Эл мог мгновенно повысить голос и вспылить, но он не принадлежал к тренерам, которые без конца унижают и распекают своих игроков. Такой подход запомнился Беличику.
Большой Эл любил умных игроков и тех, кто умел слушать, и в юном Билле он нашёл и то и другое. Беличик был серьёзным, старательным учеником и трудягой без особых физических данных. Летом он работал официантом и грузчиком в транспортной компании Mayflower, если не помогал в футбольном лагере отца. Хотя ни одноклассники, ни партнёры по команде не замечали в нём ничего по-настоящему выдающегося, в Аннаполисе Билл всё же выделялся — правда, несколько неожиданным образом.
— Ох, ну Билли всегда был с какой-нибудь красавицей, — вспоминал Рон Пастрана.
Одной из них была Дебора Линн Кларк — школьная подруга Билла, которая впоследствии стала его девушкой, а затем женой. Дебби была капитаном группы поддержки и дочерью Дорис и Стюарта Кларков. Стюарт, ветеран Второй мировой войны, стал первым директором по персоналу Космического центра имени Джонсона в Хьюстоне и входил в число людей, занимавшихся отбором первых астронавтов программы «Джемини». Билл был спортивным редактором школьного ежегодника в те годы, когда Дебби работала в его редакции. Рядом со своей фотографией она поместила строку Уильяма Блейка: «Избыток жизненной силы — это красота».
— Дебби Кларк, да и вообще все эти красивые девчонки в школе — Билли всегда был тут как тут, — говорил Пастрана. — Не знаю, что они в нём находили. Он не был каким-то атлетом с рельефными мышцами. Тихий, обычный линейный. Может, у Билли машина хорошая была или что-то вроде того, понятия не имею.
Но по крайней мере в футбольной команде у Билла всё складывалось хорошо. Он гордился своей толстовкой с надписью A.H.S. Football, гордился тем, что является частью команды. В предпоследнем классе он не входил в число самых заметных игроков «Пантерс», но к последнему году стал игроком стартового состава победной команды и, несмотря на ограниченные физические возможности, заслужил безусловное уважение партнёров.
— Билл лез в самую гущу, — рассказывал Блант. — Он никогда не отступал.
Иногда Беличик приезжал на летние тренировки в своём синем Volkswagen Beetle вместе со своим дублёром Бобом Бунелисом, который вспоминал основного центра как молодого человека крайне немногословного. Впервые они встретились семилетними мальчишками на занятиях по боксу при Военно-морской академии. Бунелис пришёл туда в футболке и длинных брюках, и его вызвали на ринг против Билла.
— Мне один раз повезло попасть, и я отправил его на пол, — вспоминал Бунелис. — После этого он весь оставшийся день меня унижал, а потом мы стали закадычными друзьями.
Когда они учились в выпускном классе, Бунелис совершенно не возражал против того, чтобы оставаться запасным за спиной Беличика. Он считал, что его друг безоговорочно заслужил место в основном составе.
— Билл был тем человеком, благодаря которому всё нападение продолжало работать, — говорил Бунелис. — Он лучше всех понимал, что делает.
Квотербек Терри вспоминал, что в старших классах Беличик был совсем небольшим — около 175 сантиметров, — но при этом идеально выполнял снэпы. И тому была причина: Билл часами бросал мяч между ног в нарисованную на стене подвала мишень.
— От того, как этот мяч бился о стену, весь дом ходил ходуном, — рассказывал его отец.
Иногда на тренировках Ларамор окунал мяч в ведро с водой, имитируя условия матча под проливным дождём, а затем отдавал его своему центру. Билл каждый раз безошибочно делал снэп Терри. Был мяч мокрым или сухим, говорил квотербек, «у нас никогда не было проблем ни с потерями, ни с чем-то подобным. Не помню, чтобы я хоть раз не поймал снэп». Позже сам Беличик возьмёт на вооружение этот приём — мочить тренировочный мяч, готовя игроков к отвратительной погоде.
Крис Картер, одарённый тэйлбек и сэйфти, с детства много играл вместе с Беличиком и как спортсмен значительно его превосходил. В выпускном классе он установил рекорд Аннаполиса по выносным ярдам за сезон, набрав больше 1200 ярдов, а дважды за матч заносил по четыре тачдауна. В какой-то момент он был единственным белым игроком стартового состава школьной баскетбольной команды. Но Беличик впечатлял Картера как необычайно зрелый тактик, который не столько переигрывал соперников физически, сколько переосмысливал их на поле.
— У нас была довольно хорошая линия нападения, — говорил Картер, — и Билл был её лидером. Именно он подавал сигналы, и его размеры совершенно ему не мешали... Перед выходом на матч он всегда находил что-то полезное, что сказать ребятам. Он не был из тех, кто заводит всех криками и лозунгами, но говорил по делу, давал хорошую, содержательную информацию. Многое он перенял у отца.
Пожалуй, самый заметный эпизод Беличика на поле в его выпускном сезоне произошёл в матче против старшей школы Бел-Эйр. К той игре Аннаполис подошёл с результатом 5–0, набрав в пяти матчах 158 очков против 66 у соперников. Бел-Эйр вышел вперёд 8:0, после чего «Пантерс» потеряли мяч на подходе к зачётной зоне. Беличик, игравший под номером 50, мгновенно среагировал и накрыл свободный мяч — казалось, принеся своей команде тачдаун.
— Все начали прыгать от радости, — вспоминал Терри.
Но возникла проблема. Судья решил, что в суматохе вокруг потерянного мяча Беличик не успел установить над ним контроль до того, как коснулся задней линии зачётной зоны. Иными словами, вместо тачдауна был зафиксирован тачбэк, а мяч вернули Бел-Эйру.
— Нет, нет, нет, — крикнул Беличику судья. — Ты был за пределами поля.
К удивлению и огорчению некоторых партнёров, Беличик ответил:
— Хорошее решение, судья. Всё правильно.
А Ларамор?
— Эл хотел тачдаун, — говорил Терри. — Ему это решение понравилось гораздо меньше.
Аннаполис проиграл тот матч, а в следующем был разгромлен Good Counsel — 6:52. Но затем «Пантерс» пришли в себя и уверенно победили Андовер и Глен-Берни, который годом ранее разделил с ними титул чемпиона округа. Ларамор никогда не позволял сезону ускользнуть без отчаянной борьбы до конца. Он умел достучаться до своих ребят в предматчевых речах, часто приводя примеры из повседневной жизни и связывая их с командной молитвой.
— Не имело значения, какой ты веры, — рассказывал один из его коллег. — Казалось, он говорил лично с каждым человеком в комнате, глядя ему прямо в глаза. Это было видно по их позам, по лицам. Они были готовы играть, поверьте. У этих ребят глаза были на мокром месте. Они просто не могли дождаться, когда выйдут из комнаты. И лучше было не стоять в дверях, иначе тебя бы просто снесли.
Аннаполис готовился к очередной решающей встрече в конце сезона с Северна-Парком — командой, которая в 1968 году лишила его надежды на единоличное чемпионство. Перед тем выездным матчем, когда Беличик учился в предпоследнем классе, Evening Capital процитировала Ларамора:
— Мы будем там в одиннадцать утра и будем готовы играть.
На этом все его публичные заявления уверенности и заканчивались.
Ларамор терпеть не мог, когда его команда заранее трепалась о будущих победах. Однажды на школьном митинге поддержки один из капитанов предсказал победу, и Большой Эл бросил на него такой взгляд, что тот мог убить на месте. Но Ларамор хотел, чтобы все знали: он готов сыграть с любой командой и где угодно. А победить «Северна-Парк Фэлконс» ему хотелось сильнее, чем кого-либо ещё.
— По какой-то причине, — вспоминал Бунелис, — Северна-Парк постоянно нас обыгрывал.
22 ноября 1969 года Аннаполис и Северна-Парк встретились в субботу днём на «Пантер Стэдиум». Руководство школ решило больше не проводить эту встречу в День благодарения. Аннаполис вышел на поле перед переполненными и возбуждёнными трибунами, надеясь избежать поражения, которое второй год подряд оставило бы «Пантерс» лишь совладельцами титула чемпиона округа.
Северна-Парк открыл счёт в первой четверти после шестиярдового выноса Майка Томпсона, и матч сразу приобрёл напряжённый характер. Но в третьей четверти Картер совершил большой прорыв, после чего Скотт Крэндалл занёс восьмиярдовый тачдаун — 6:6. Попытки двухочковой реализации обеих команд оказались неудачными.
«Пантерс» хотели отомстить за поражение 1968 года, но знали: даже ничья принесёт им единоличное чемпионство. Они удержали этот результат, дважды остановив соперника у самой зачётной зоны, и закончили сезон в лиге с результатом 6–0–1, а общий — 8–2–1. Это стало ещё одним подтверждением того, что Ларамор принадлежал к числу лучших тренеров штата.
Для его уходившего из футбольной команды центра Беличика школьная спортивная карьера ещё не закончилась: впереди оставался сезон по лакроссу — виду спорта, который прочно занял место в его сердце ещё примерно с седьмого класса. Он стал основным защитником команды с результатом 8–2, уступившей чемпионство округа непобеждённому Северна-Парку. Тренер «Фэлконс» Рон Вулф восторженно отзывался о влиянии Беличика на команду.
— Билл великолепно владел клюшкой, — говорил Вулф. — Для своих размеров он играл очень жёстко и умел компенсировать недостаток скорости правильным выбором позиции. Он оказывался именно там, где должен был быть... Это было всё равно что иметь тренера прямо на поле.
Эл Ларамор всегда говорил о Беличике то же самое. Он рассказывал жене, что исключительный интеллект Билла был особенно ценен в те времена, когда у Большого Эла не было ни одного помощника. Ларамор в одиночку руководил всей командой «Пантерс», поэтому и на тренировках, и во время матчей ему требовалось несколько надёжных старшеклассников, способных подстраховать его, пока он занимался той или иной группой игроков. Одним был Крис Картер. Другим — Беличик.
— Он относился к нам почти как к равным, — говорил Картер о своём тренере.
Это оказало на Беличика огромное влияние. В последующие годы он не раз говорил о том, насколько многому научился у Ларамора. Большой Эл ещё почти два десятилетия будет ставить рекорды в старшей школе Аннаполиса, прежде чем его жизнь трагически оборвётся из-за сердечного приступа.
А маленький Билл? Уроки Ларамора он возьмёт с собой во взрослую жизнь.
Прощаясь с Аннаполисом, Беличик поместил рядом со своей фотографией в выпускном ежегоднике строки английского поэта XVII века Абрахама Каули:
«Я не стану ни страшиться своей судьбы, ни желать иной,
но каждый вечер смело скажу: пусть завтра солнце явит свои лучи или скроет их за облаками —
сегодня я жил».
Билл решил провести год после школы в одной из самых престижных подготовительных школ страны — Академии Филлипса в Андовере, штат Массачусетс. Что до колледжа, Беличик сказал отцу, что хочет найти ещё одно учебное заведение в Новой Англии.
— Да ты вообще никогда не был в Новой Англии, — возразил Стив Беличик, не считая летних поездок сына на Нантакет вместе с Марком Фредлендом.
— Был или не был, — ответил Билл, — но я изучил вопрос и выяснил, что в Новой Англии хороших учебных заведений больше, чем где-либо ещё. И я хочу на них посмотреть.
И вот, через 350 лет после того, как пилигримы прибыли в Америку на «Мэйфлауэре», Билл Беличик отправился открывать для себя Новую Англию.
Место, которому предстояло радикально изменить его жизнь.
p/s Продолжение в следующую пятницу - 21.08
Комментарии