Тренер. Жизнь Пола „Медведя“ Брайанта

вчера, 13:44 30 мин.

Автор

Глава 12. ИНТЕГРАЦИЯ

Терри Джонс мечтал стать звездой студенческого футбола ещё до того, как понял, что вообще такое колледж. В детстве, когда он рос в крошечном Сандерсвилле, штат Джорджия, в 1960-е, о колледже он знал лишь одно: счастливчикам там разрешали носить классную форму, заносить тачдауны, обнимать чирлидерш и, самое главное, их показывали по телевизору. Ему такая жизнь казалась прекрасной, поэтому однажды в субботу, во время главного студенческого матча недели, десятилетний Терри влетел на кухню, где мама готовила ужин, и объявил о своей жизненной цели.

— Эй, мам! — выпалил он. — Когда вырасту, буду играть в студенческий футбол, и меня будут показывать по телевизору!

Мать ласково посмотрела на него и положила руку ему на плечо.

— Терри, — сказала она, — не забивай себе голову такими мечтами. Чернокожих мальчишек из Джорджии по телевизору не показывают.

Он недоверчиво посмотрел на неё.

— Но почему, мам? Почему?

В 1955 году институциональный расизм существовал по всей стране, но нигде он не занимал такого центрального места в общественном и политическом устройстве, как на Юге. Регион был жёстко разделён по расовому признаку на два отдельных и крайне неравных общества; сегрегация была законом во всём — от общественных питьевых фонтанчиков до школ, а вся политическая власть находилась у белых, включая возможность не допускать чернокожих к голосованию. В глазах закона чернокожие считались гражданами второго сорта, и вплоть до эпохального решения Верховного суда США 1954 года по делу «Браун против Совета по образованию», признавшего незаконной практику раздельного обучения белых и чернокожих детей в государственных школах, эта система оставалась основой общественного устройства Юга, а затем бойкота автобусов в Монтгомери пятнадцать месяцев спустя, начавшегося после отказа Розы Паркс уступить своё место, страна почти не обращала внимания на несправедливость сегрегации. Большинство чернокожих южан воспринимали собственное бесправие как неизбежность.

В десятилетие после автобусного бойкота Юг буквально взорвался из-за расового вопроса. Пока доктор Мартин Лютер Кинг-младший и другие борцы бросали вызов законам о сегрегации и постепенно разрушали основы системы на пути к эпохальному Закону о гражданских правах 1964 года, многие южные политики заняли оборонительную позицию, и никто не преуспел в этом столь трагически, как губернатор Алабамы Джордж К. Уоллес. Избранный в 1962 году под лозунгом «Сегрегация навсегда», Уоллес стал главным символом сопротивления Юга. Политически он добился огромного успеха, но подвёл свой штат именно тогда, когда тот отчаянно нуждался в политическом лидерстве, а не демагогии.

Образ Алабамы в глазах страны в 1960-е складывался из одного ужаса за другим: взрыв в Баптистской церкви на 16-й улице в Бирмингеме, при котором погибли три маленькие чернокожие девочки; решение комиссара полиции Бирмингема Булла Коннора натравить на чернокожих демонстрантов собак и поливать их из пожарных брандспойтов; столкновение патрульных штата Алабама с участниками марша за избирательные права в Сельме, вошедшее в историю как Кровавое воскресенье; символическое противостояние губернатора Уоллеса у дверей Университета Алабамы в 1963 году, когда он безуспешно пытался воспрепятствовать зачислению двух чернокожих студентов — Вивиан Мэлоун и Джеймса Худа — по решению суда.

Для большинства жителей Алабамы, считавших, что на кону стоит само их наследие, Джордж Уоллес был героем. Но многие другие выступали за ту или иную степень компромисса, а некоторые даже участвовали в марше Кровавого воскресенья. Уличные столкновения в Алабаме происходили не столько между чернокожими и белыми, сколько между прошлым и будущим. Но это было время громких, резких голосов, а прогрессивные взгляды чаще высказывались шёпотом за закрытыми дверями.

— Настоящей трагедией были все те хорошие люди, которые молчали, — говорил бывший генеральный прокурор Алабамы Ричмонд Флауэрс.

Расовый вопрос затрагивал все стороны жизни Юга, и спорт не был исключением. Между университетами Юго-Восточной конференции существовало негласное джентльменское соглашение, запрещавшее приглашать чернокожих спортсменов, и оно сохранялось почти до конца 1960-х. Даже когда раздельные стойки в закусочных и сегрегированные школы начали исчезать, полностью белые команды SEC оставались ещё одним демонстративно поднятым кулаком в сторону Вашингтона. Более того, даже после того, как крупные университеты под давлением федерального правительства были интегрированы, законы многих бывших штатов Конфедерации запрещали белым и чернокожим играть вместе на одном поле; они также не позволяли таким командам, как «Оле Мисс» и Алабама, встречаться с интегрированными командами Севера. В Миссисипи законодательное собрание штата угрожало прекратить финансирование Университета Миссисипи и «Миссисипи Стейт», если те будут играть против интегрированных команд. В 1950–60-е футбольная машина «Оле Мисс» Джонни Воута отказывалась участвовать в боулах против интегрированных северных университетов, а баскетбольная команда «Миссисипи Стейт» Бейба Маккарти по той же причине отказывалась от приглашений на турнир NCAA.

Вернувшись в Университет Алабамы в 1958 году, Пол Брайант оказался в сложном положении. В 1960-е, когда его программа добилась огромных успехов, эти победы давали жителям Алабамы столь необходимую передышку от ударов по репутации штата из-за расового вопроса. Но вопреки его желанию сам Брайант и его программа одновременно стали символами сегрегации. Три национальных чемпионства, завоёванные его полностью белыми командами в 1960-е, многие сторонники сегрегации приводили как доказательство превосходства южного уклада жизни — нелепость, которая тревожила Брайанта. Расистом он не был: ещё в конце 1940-х он пытался интегрировать свою команду в «Кентукки» и с первого же дня в Алабаме приглашал бы чернокожих спортсменов, если бы общественная обстановка это позволяла.

— В расовом вопросе Брайант был прогрессивным человеком, — говорил Ричмонд Флауэрс, который открыто бросил вызов чрезвычайно популярному Уоллесу, призывая соблюдать федеральные законы. — Мы несколько раз говорили об этом, и мне было совершенно ясно, что он полностью за интеграцию… он понимал: это лишь вопрос времени, прежде чем сегрегация исчезнет. Если бы он мог взмахнуть волшебной палочкой и убрать всю эту проблему, он бы так и сделал, но понимал, что Юг должен пройти через это сам.

В автобиографии Брайант писал: «Когда люди чего-то не понимают, их не надо осуждать — их надо учить… Невозможно изменить взгляды людей за одну ночь».

Флауэрс, которого впоследствии фактически вытеснили с должности генерального прокурора Алабамы за противодействие сегрегации, стал удобной мишенью для меньшинства активистов, желавших любой ценой сохранить прежний уклад Юга. В прессе и среди сегрегационистских организаций его клеймили как Иуду; ему неоднократно угрожали смертью, а его семью подвергли остракизму в Монтгомери. Не раз семья Флауэрсов просыпалась утром и обнаруживала горящий крест на газоне перед домом. Тем временем сын Флауэрса, Ричмонд Флауэрс-младший, вырос выдающимся спортсменом. В 1965 году он был одним из самых востребованных ресиверов на Юге, а кроме того, установил мировой рекорд среди школьников в беге с барьерами. Когда он предпочёл играть в футбол и заниматься лёгкой атлетикой в „Теннесси“, а не выступать за „Кримсон Тайд“ родного штата, некоторые тоже объявили его предателем.

Через несколько месяцев после того, как он подписал письмо о намерении играть за «Волонтирс», Ричмонд-младший сидел на трибуне легкоатлетических соревнований в Причарде неподалёку от Мобила и ждал вручения специальной награды за мировой рекорд. Когда диктор представил его отца, генерального прокурора, стадион взорвался свистом и улюлюканьем. Ричмонд-младший, которому долго приходилось молча терпеть, пока с его отцом и всей семьёй обращались как с изгоями, поднялся и повернулся к толпе.

— Вот поэтому я и уезжаю из этого штата! — сердито крикнул он. — Вот поэтому я и не буду играть в футбол за Алабаму!

Хотя Брайант пытался пригласить Флауэрса, он понимал решение парня. Помимо желания уехать из штата по личным причинам, Флауэрс-младший выбрал «Теннесси» из-за более сильной легкоатлетической программы; впоследствии он вошёл в All-America и в футболе, и в лёгкой атлетике. Несколько лет спустя Ричмонд-младший вернулся в родной штат и подал документы на юридический факультет Университета Алабамы. Результаты экзаменов оказались на самой границе проходного уровня, и ему отказали. Но вместо того, чтобы затаить обиду на молодого человека, который в конце 1960-х дважды помог победить его команду, Пол Брайант лично пришёл к декану юридического факультета и попросил сделать исключение и принять Ричмонда-младшего в качестве личного одолжения. Тот окончил юридический факультет в числе лучших десяти процентов курса и впоследствии стал уважаемым адвокатом в Бирмингеме.

Как и тренеры «Оле Мисс», «Теннесси», «Джорджии» и других крупных государственных университетов, Брайант испытывал огромное давление со стороны сторонников сегрегации, требовавших не допускать никакого «смешения рас». Но, понимая, что в атмосфере страха и ненависти приглашать чернокожих игроков политически невозможно, он всё равно отказывался заигрывать с сегрегационистами. Законы штата не позволяли ему приглашать интегрированные команды в Таскалусу или Бирмингем, однако, в отличие от многих коллег, он сопротивлялся давлению тех, кто требовал не встречаться с ними и в боулах. Насколько это было возможно, Брайант стремился отделить футбольную программу Алабамы от политики правительства штата.

В 1959 году, приведя «Кримсон Тайд» к результату 7–1–2 — второму важному рубежу на пути к национальному чемпионству 1961 года, — Брайант принял приглашение сыграть против «Пенн Стейт» в «Либерти Боуле» в Филадельфии. В составе «Пенн Стейт» тогда было пять чернокожих игроков, включая раннинбека Чарли Дженретта. По крайней мере один член попечительского совета Университета Алабамы бойкотировал матч, поняв, что остановить его не удастся. Несколько выступавших за сегрегацию гражданских советов по всему штату открыто возражали против встречи. Джеймс Лестер, председатель такого совета в Таскалусе, выразил мнение многих в телеграмме президенту университета доктору Фрэнку Роузу: «Мы решительно против того, чтобы наши мальчики играли с интегрированной командой… Тайд принадлежит всей Алабаме, а жители Алабамы выступают за сохранение сегрегации». Роуз получил и множество завуалированных угроз насилия, одна из которых напоминала о сорванной попытке интеграции университета в 1956 году:

«Неужели вы не понимаете последствий почти неизбежного повторения беспорядков и весьма вероятного печального возвращения этих беспорядков прямо к вашему порогу… Да смилуется над вами Господь в эти рождественские дни и в дни, которые последуют».

Несмотря на сопротивление, Брайант отказался выходить из матча, и первый «Либерти Боул» прошёл без каких-либо происшествий. Худшее, что случилось — по крайней мере для болельщиков Алабамы, — это розыгрыш с фальшивым филд-голом в концовке первой половины, который позволил «Ниттани Лайонс» Рипа Энгла победить 7:0. В следующие несколько лет полностью белый «Кримсон Тайд» Брайанта встречался в боулах с интегрированными командами «Оклахомы», «Небраски», «Миссури» и «Колорадо», и по мере того, как Алабама продолжала побеждать, а сегрегация медленно и мучительно умирала, сопротивление таким матчам постепенно сходило на нет.

Но даже вызывая гнев убеждённых сегрегационистов, Брайант одновременно подвергался критике за то, что продолжал выставлять полностью белую команду. Для многих жителей страны Алабама оставалась Алабамой: кровь Сельмы невозможно было отделить от сегрегированного „Кримсон Тайд“. Самая доминирующая футбольная программа 1960-х не могла отгородиться и от образа Бирмингема, где комиссар полиции Булл Коннор приказал разгонять чернокожих демонстрантов пожарными брандспойтами и натравливать на них собак.

В 1961 году Брайант собрал одну из величайших команд эпохи односоставного футбола, единогласно признанную национальным чемпионом. «Роуз Боул», который на протяжении пятнадцати лет был связан с чемпионами конференций Big Ten и Pac-Eight, дал понять, что рассматривает возможность пригласить Алабаму на матч против UCLA. Несколько известных журналистов Лос-Анджелеса тут же ухватились за эту историю и представили дело так, словно организаторы в Пасадене собирались пригласить Ку-клукс-клан сыграть против интегрированных «Брюинс». Приглашение так и не последовало. В 1966 году «Кримсон Тайд» начал предсезонную подготовку двукратным действующим национальным чемпионом, после чего выиграл одиннадцать матчей подряд. По всем законам справедливости «Бама» должна была стать первой командой в истории, взявшей третий национальный титул подряд; прежде такого не удавалось никому. Но трофеи Associated Press и United Press International достались «Нотр-Даму», сыгравшему знаменитую ничью 10:10 с также непобеждённым «Мичиган Стейт». Алабама финишировала третьей. Это был единственный случай в истории студенческого футбола, когда действующий двукратный национальный чемпион прошёл сезон без поражений и ничьих — и остался без короны.

Колумнист Boston Globe Бад Коллинз признавал, что из-за расового вопроса Алабама в некоторой степени стала жертвой предвзятости в голосовании. Его слова гораздо больше говорили об атмосфере той эпохи, чем о спорте: «Алабама… Отличное место, чтобы устраивать марши, но жить там не захочешь… Очевидно, Соединённым Штатам было бы лучше обменять этот штат у Европы на Испанию или Швейцарию, но пока сделка не состоялась, можно хотя бы признать, что лучшая команда страны находится в Таскалусе».

Несмотря на морализаторство северной прессы, ни расизм, ни расовое насилие не ограничивались Алабамой или Югом. Уже после Бирмингема беспорядки вспыхнули более чем в дюжине городов по всей стране, а в ночь 1965 года, когда горел Уоттс, в редакции Los Angeles Times не было ни одного чернокожего журналиста. В 1975 году, когда Южный Бостон охватили беспорядки из-за принудительной перевозки школьников автобусами для расовой интеграции школ, все школы Алабамы уже много лет были интегрированы — и мирно.

Годом ранее, в сезоне 1965-го, Алабама сенсационно обыграла «Небраску» 39:28 в «Оранж Боуле» и благодаря этому завоевала второй национальный титул подряд. При начальном кикоффе испуганный чернокожий игрок «Корнхаскерс», стоявший рядом с возвращавшим мяч партнёром, упал на колени.

— Не бейте меня! — закричал он в сторону надвигавшихся багровых маек. — Не бейте меня!

Для него Алабама означала Сельму и Булла Коннора, ненависть и насилие.

— Этот парень просто не понимал, что мы совсем не такие, — рассказывал Джеки Шеррилл, бежавший в тот вечер по полю в составе кикофф-команды «Бамы». — Помню, перед матчем, поскольку некоторые из нас впервые должны были играть против чернокожих, тренер собрал всю команду и специально сказал, чтобы мы относились к ним точно так же, как к любым другим игрокам: «Свалите его на задницу, а потом помогите подняться». Тренер не собирался терпеть никакой грязи. Да человек, способный на такое, у него всё равно играть бы не смог.

Брайант был достаточно дальновиден, чтобы попытаться разрушить расовый барьер SEC сразу после Второй мировой войны, но одновременно достаточно реалистичен, чтобы не форсировать события в Алабаме слишком рано. Несмотря на своё огромное влияние в университете и во всём штате, в 1963 году он никак не вмешивался в процесс интеграции кампуса. Губернатор и несколько членов попечительского совета решительно выступали против интеграции спортивной программы, а Брайант, которого и на футбольном поле никогда не считали революционером, решил выждать.

Шли годы, «Бама» всё чаще встречалась в боулах с интегрированными командами, и сопротивление появлению чернокожих футболистов постепенно таяло. Весной 1967 года к составу «Бамы» без стипендий присоединились пять чернокожих игроков — двое даже участвовали в весеннем матче, — однако, как и большинство таких игроков, в команде они не закрепились. В 1960-е Брайант часто заезжал за своим другом Бутчем Балдоном, после чего они отправлялись на Legion Field смотреть матчи мощной полностью чернокожей школы Parker High School из Бирмингема. Сидя в ложе прессы, он замечал очередного талантливого парня, которому наверняка предстояло отправиться в один из исторически чернокожих колледжей или в Big Ten, и качал головой. Когда-нибудь, думал он. Когда-нибудь.

— Мы не приглашаем чернокожих спортсменов; это политическое решение, которое должны принять другие, — говорил он журналу Look в 1965 году. — Но чернокожие игроки в матчах Юго-Восточной конференции обязательно появятся.

В 1968 году, посоветовавшись с несколькими влиятельными выпускниками университета — в том числе с Уоллесом, который к тому времени уже покинул губернаторский пост и баллотировался в президенты, — Брайант дал штабу разрешение начинать приглашать чернокожих спортсменов. Неясно, выступал ли кто-нибудь из влиятельных людей активно против его решения, но после того как расовый барьер SEC уже разрушили «Флорида», «Кентукки» и «Вандербилт», будущее было очевидно: Алабама могла стать одним из лидеров новой эпохи или отстать. В 1969 году принципиальный соперник «Оберн» подписал первого чернокожего футболиста Джеймса Оуэнса, а вскоре баскетболист Уэнделл Хадсон стал первым чернокожим спортсменом «Бамы», получившим спортивную стипендию в любом виде спорта. Но ни одно из этих событий не имело такого исторического значения, как подписание Уилбура Джексона.

13 декабря 1969 года — через четырнадцать лет после того, как Розу Паркс отправили в тюрьму за требование элементарного человеческого достоинства, — талантливый ресивер Уилбур Джексон сидел в гостиной родительского дома в Озерке, штат Алабама, и подписывал документы на стипендию, становясь первым чернокожим футболистом Университета Алабамы со спортивной стипендией. Паркс и Джексон словно обрамляют две эпохи в истории штата. Одна всего лишь хотела остаться на своём месте в автобусе — и была наказана за столь «непомерное» требование. Другого белые сами приглашали занять одну из самых значимых ролей в культуре штата — стать героем «Кримсон Тайд». Без Розы Паркс не могло быть Уилбура Джексона, но без Уилбура Джексона и того прогресса, который он олицетворял, надежда, подаренная Розой Паркс, так и осталась бы нереализованной. Подписание Джексона стало последним гвоздём в гроб сегрегации в штате — неопровержимым свидетельством того, что прежней Алабама уже никогда не будет.

— Не уверен, что тогда до конца понимал, насколько это большое событие, — говорил Джексон, впоследствии ставший владельцем клининговой компании в родном городе. — Я просто хотел поступить в колледж, получить образование и играть в футбол. Я не хотел становиться Джеки Робинсоном.

В 1969 и 1970 годах человек в шляпе с узором «гусиная лапка» пережил единственный настоящий спад своей прославленной карьеры. Для многих программ сезоны 6–5 и 6–5–1, конечно, вполне могли считаться успехом, особенно если заканчивались приглашением в боул. Но «Кримсон Тайд», девять лет подряд входивший в десятку лучших команд страны, причём пять раз — в первую пятёрку, не привык к перестройкам. В Алабаме две пятёрки в графе поражений вызвали тревогу, заламывание рук, пророчества апокалипсиса и первые мысли о том, что Медведь утратил хватку.

Самым унизительным из всех поражений этих двух лет стал разгром от «USC» на Legion Field 12 сентября 1970 года. Поражение 21:42 было одним из самых тяжёлых для команды Брайанта и вполне могло оказаться ещё хуже. Защита «Кримсон Тайд» выглядела чудовищно, и немало людей, связанных с «Бамой», в ту ночь ушли со стадиона с ощущением, что некогда великая программа достигла нового дна. А самым примечательным в матче был цвет кожи людей, наносивших самые болезненные удары.

Сэм «Бэм» Каннингем, впоследствии ставший звездой «Нью-Ингленд Пэтриотс», в тот вечер разрушал барьеры буквально и символически, носясь по искусственному покрытию менее чем в пяти километрах от места, где Булл Коннор когда-то ещё глубже погрузил Алабаму во мрак. Став одним из первых чернокожих игроков, вышедших на поле против «Кримсон Тайд» в домашнем матче Алабамы, Каннингем набрал 212 ярдов выносом и занёс три тачдауна.

— Каннингем, — позднее шутил Брайант, — за шестьдесят минут сделал для интеграции в Алабаме больше, чем Мартин Лютер Кинг за двадцать лет.

Ещё одной звездой “USC в тот вечер стал уроженец Бирмингема Кларенс Дэвис, халфбек, занёсший два тачдауна. Когда он уезжал из штата, ворота к славе на родине были для него наглухо закрыты; к моменту возвращения они уже распахивались настежь. Наблюдая за матчем, даже самые убеждённые сторонники сегрегации не могли отрицать очевидное: Алабама больше не могла играть в футбол «только для белых». Эпоха закончилась.

Обладатель Пулитцеровской премии, спортивный обозреватель Los Angeles Times Джим Мюррей писал: «Суть этого матча не в счёте, не в Медведе и не в “Троянс”; его смысл — в здравом смысле, демократии и надежде. Настоящим победителем станет Алабама».

Мюррей, конечно, был прав, но за всей шумихой почти потерялся тот факт, что в тот вечер на трибунах сидел Уилбур Джексон. Его пригласили предыдущей осенью, и в тот момент он был ресивером-первокурсником «Кримсон Тайд», однако по тогдашним правилам первокурсники не имели права играть за основную команду, поэтому выйти на поле он мог только в 1971 году. Сэм Каннингем, безусловно, сыграл важную роль в том, чтобы общество легче приняло интеграцию футбольной программы Алабамы, но сам процесс уже начался к тому моменту, когда он впервые прорвался сквозь линию «Бамы».

Для первопроходца Джексон был поразительно замкнутым человеком. Он пошёл в Алабаму не ради того, чтобы стать первым, — просто так получилось. Когда он не тренировался и не учился, его часто можно было найти глубоко утонувшим в диване гостиной Bryant Hall за просмотром мыльных опер. При этом он утверждал, что никогда не чувствовал себя изолированным: в полностью белое прежде окружение он вписался без труда.

— Помню, когда меня только приглашали, тренер Брайант сказал: если у меня когда-нибудь возникнет проблема на расовой почве, чтобы я сразу пришёл к нему, — рассказывал Джексон. — И у меня ни разу не возникло ни одной проблемы. Ни одной.

Хотя Джексона приглашали как ресивера, на втором курсе его перевели в халфбеки, и он стал неуловимым раннером в возрождённом «Кримсон Тайд» начала 1970-х, строившем нападение на схеме wishbone(вишбон — выносная схема нападения, в которой квотербек после снэпа выбирает один из трёх вариантов развития розыгрыша: отдать фулбеку для выноса по центру, оставить мяч себе и побежать самому или сделать сброс мяча на раннибека, бегущего рядом; дословный перевод - V-образная косточка у птицы, которую традиционно разламывают на счастье, прим. переводчика). В чемпионской команде «Бамы» 1973 года он вошёл в первую сборную All-SEC.

В межсезонье 1971 года Джон Маккей, главный тренер USC и близкий друг Пола Брайанта, только что закончил с ним партию в гольф на турнире Bob Hope Desert Classic. Они сидели в клубе за парой напитков, когда разговор зашёл о приближавшейся интеграции южного футбола. Маккей упомянул крупного и быстрого лайнбекера, которого почти заполучил для USC из Eastern Arizona Junior College. Джон Митчелл, рассказал он Брайанту, родился и вырос в Мобиле, буквально у того под носом, а в сентябре этот игрок, скорее всего, выйдет в стартовом составе USC в первом матче сезона — как раз против „Бамы“.

Через несколько минут Медведь извинился, отошёл и позвонил своему координатору по рекрутингу Клему Гриске. Маккей этого не знал, но Брайант велел помощнику выяснить, не подписал ли Митчелл соглашение, и, если нет, немедленно попытаться заполучить его.

— И что я узнаю потом? — вспоминал Маккей. — Джона Митчелла мы не получили. Мало того — он ещё и вышел играть против нас.

Хотя Джексон подписал соглашение с «Кримсон Тайд» почти двумя годами ранее, Митчелл приехал в Алабаму летом 1971 года уже третьекурсником и стал первым чернокожим игроком, вышедшим на поле и начавшим матч в стартовом составе «Тайд». Как и Кларенс Дэвис, он вырос с мечтой играть за «Кримсон Тайд», которая долго казалась совершенно несбыточной, а затем после того случайного разговора стал первым чернокожим игроком All-America в истории университета, а позднее — и первым чернокожим ассистентом тренера.

— Уилбур и Джон изменили всё, — говорил Кэлвин Паркер, раннинбек «Тайд» середины 1970-х. — Они открыли двери для всех нас.

Когда двери Алабамы и других программ SEC распахнулись, Терри Джонс, которого когда-то так озадачил ответ матери на его детскую мечту, осуществил своё желание и подписал соглашение с «Кримсон Тайд». Он вырос большим и сильным и стал выдающимся дифенсив-эндом чемпионской команды SEC 1977 года. Позже работал тренером по силовой подготовке в «Баме». По телевизору игру Терри показывали почти дюжину раз — и он даже успел обнять не одну чирлидершу.

Когда перемены произошли, они были быстрыми и полными. В отличие от многих программ на Юге и в других регионах, Алабама никогда не ограничивалась символическим присутствием одного-двух чернокожих игроков. Всего через два года после прихода Митчелла и Джексона, когда «Кримсон Тайд» встретился с «Нотр-Дамом» в «Шугар Боуле» в одном из величайших матчей в истории студенческого футбола, треть стартового состава «Бамы» составляли чернокожие — и игроки на позициях с мячом, и линейные.

— У тренера Брайанта не было чернокожих игроков и белых игроков, — отмечал центр All-America 1974 года Сильвестр Крум. — У него были просто футболисты. Его интересовало только то, сколько усилий ты прикладываешь; цвет кожи его не волновал.

Это, однако, не означает, что Брайант не осознавал болезненно сохранявшиеся предрассудки, которые не исчезли в одночасье после его решения.

Кондредж Холлоуэй вырос в Хантсвилле в образованной семье: отец был школьным учителем, мать работала гражданским сотрудником в городском Центре космических полётов Маршалла, сыгравшем важнейшую роль в американской гонке с Советским Союзом за высадку на Луну. По его словам, он не понимал, что значит быть чернокожим, пока в девятом классе не перешёл в государственную школу — или, по крайней мере, до тех пор по-настоящему не осознавал значение цвета кожи в мире, где расовые барьеры только начинали рушиться.

— Восемь лет я учился вместе с белыми в католической школе, потом перешёл в государственную, и вдруг выяснилось: раз я чернокожий, значит, я якобы плохой? — вспоминал Холлоуэй, впоследствии ставший руководителем клуба низшей хоккейной лиги в родном городе. — Ненависть была с обеих сторон. Белые ненавидели чернокожих, чернокожие — белых. Однажды, в первый год интеграции, чернокожие ученики устроили бойкот. И ради чего? Чтобы ненависть продолжалась? Я сказал: к чёрту это. Я не собирался позволять их глупости тянуть меня вниз. Я пришёл в школу, и кроме меня там была лишь одна чернокожая девочка. В тот день мы оказались единственными чернокожими учениками в школе. Я не собирался позволять им утянуть меня за собой.

Вместо этого Холлоуэй полностью посвятил себя учёбе и футболу и в 1969–70 годах стал звездой школьной команды Lee High School — „Дженералс“. Талантливый пасующий, умевший при необходимости прижать мяч к боку и самому пробить тяжёлые ярды, он, возможно, до сих пор остаётся лучшим квотербеком, которого когда-либо дала школа северной Алабамы. В тот год, когда Сэм Каннингем разрывал защиту на Legion Field, тренеры Алабамы начали звонить Холлоуэю.

Во время официального визита в кампус Таскалусы Холлоуэй был потрясён откровенностью Брайанта.

— Он сказал: «Я бы очень хотел, чтобы ты играл за Алабаму, но Алабама ещё не готова к чернокожему квотербеку». Когда я спрашивал других тренеров о позиции квотербека, они начинали мяться, уходить от ответа. А тренер Брайант сказал честно. Он понимал, насколько тяжело в то время чернокожему было бы стать квотербеком Алабамы. За это я его очень уважал. Он не обязан был говорить мне правду. Мог подписать меня, а потом заставить сменить позицию — думаю, многие университеты именно так и поступили бы.

Вместо этого Холлоуэй выбрал Университет Теннесси и за три года в роли стартового квотербека привёл «Волонтирс» к двадцати пяти победам и трём приглашениям в боулы.

Через девять лет после того, как Холлоуэй предпочёл стать квотербеком в «Теннесси», а не раннинбеком в Алабаме, «Кримсон Тайд» подписал высоко котировавшегося квотербека Уолтера Льюиса из Брутона. Он стал первым чернокожим стартовым квотербеком в истории Алабамы. Быстрый и подвижный, похожий в этом отношении на многих квотербеков wishbone-системы Алабамы 1970-х, Льюис впервые продемонстрировал впечатляющую способность уходить от давления, выйдя со скамейки против «Нотр-Дама» в своём первом сезоне 1980 года. «Кримсон Тайд» проиграл 0:7, и проклятие «Файтинг Айриш» для Брайанта продолжилось, но Льюис проявил себя настолько хорошо, что стал получать всё больше игрового времени и в итоге завоевал место стартера. Тихий и глубоко религиозный, именно он руководил нападением в тот вечер, когда Медведь обошёл Амоса Алонзо Стэгга и стал самым побеждавшим тренером в истории крупного студенческого футбола. И он же стоял у руля год спустя, когда музыка закончилась.

Его карьера напоминает и о другом: сколько бы ни говорили о равенстве и возможностях, расовый вопрос невозможно полностью устранить как источник разделения. В 1982 году от «Кримсон Тайд» ожидали очередной борьбы за национальный титул — то есть обычного сезона по стандартам Беара Брайанта. Но «Бама» дрогнула: впервые за двенадцать лет проиграла принципиальному сопернику «Теннесси», а затем пережила самый разрушительный месяц в истории программы — поражения от LSU, от «Миссисипи» в Таскалусе, прервавшее рекордную для NCAA домашнюю серию из пятидесяти семи побед, а затем от заклятого соперника «Оберна», когда Бо Джексон в концовке пересёк линию зачётной зоны. Эпоха Брайанта закончилась; оставалась лишь не имевшая особого значения победа над «Иллинойсом» в «Либерти Боуле».

У «Тайд» не ладилось ни в нападении, ни в защите, но ничто не продемонстрировало конец эпохи столь ярко, как первая половина матча с LSU в Бирмингеме, когда «Бама» не сумела заработать ни одного первого дауна. Линию нападения, когда-то подавлявшую соперников по SEC, смяли в матчах с LSU и «Оберном», и Льюис был вынужден буквально спасаться бегством. По штату пополз слух, будто линейные нападения „Бамы“ намеренно перестали защищать Льюиса из-за того, что он якобы начал встречаться с белой девушкой. Эта история никогда не появлялась в печати, но разлетелась по Алабаме как лесной пожар и даже дошла до самой команды. В ней не было ни слова правды. У Льюиса не было белой девушки, а линейным тем более было всё равно; они хотели побеждать ничуть не меньше своего квотербека. Но небольшому меньшинству болельщиков легче было найти козла отпущения, чем признать, что в том сезоне «Тайд» просто был не слишком хорош. Поэтому они поверили в то, во что хотели верить, по привычке рассматривая мир через призму расы.

Тяжёлый путь Брайанта из нищеты позволял ему очень легко находить общий язык с чернокожими спортсменами. Большинство чернокожих игроков, которых он приглашал в программу в 1970-е, как и он сам, выросли в небогатых семьях, и мотивировать и дисциплинировать их ему удавалось так же естественно, как детей шахтёров в «Кентукки» или сыновей работников ранчо в «Техас A&M».

— Тренер провёл интеграцию так, словно в этом вообще не было ничего особенного, — говорил Дьюд Хеннесси, который и играл у Брайанта, и работал в его штабе. — Никакой разницы. Мы просто продолжили побеждать, потому что у тренера Брайанта был дар понимать молодых ребят — и дар меняться вместе со временем.

Почти все его современники в южном футболе завершили карьеру до интеграции или вскоре после неё. Уолли Баттс из «Джорджии», Роберт Нейланд из «Теннесси», Пол Дитцель из LSU и Фрэнк Ховард из «Клемсона» ушли до того, как правила игры изменились. Даррелл Ройал, чьи «Техас Лонгхорнс» 1970 года стали последней полностью белой командой, выигравшей национальный чемпионат, успешно интегрировал состав и завершил карьеру пять лет спустя — в тот же день, что и его друг и соперник Фрэнк Бройлс из «Арканзаса».

В 1960-е «Оле Мисс» стал главным соперником «Бамы» в борьбе за господство в Юго-Восточной конференции, выигрывая SEC в 1960, 1962 и 1963 годах. Но тренер Джонни Воут после сезона 1971 года предпочёл уйти, лишь бы не проводить интеграцию, и программа так никогда полностью и не восстановилась. В глазах многих чернокожих жителей штата «Оле Мисс» так и не сумел избавиться от своего прошлого, а в конце 1960-х и начале 1970-х массовый уход белых учеников в частные школы привёл к появлению десятков новых заведений, лишил государственные школы денег и учащихся и практически уничтожил школьный футбол в штате.

В Алабаме всё произошло наоборот: школьный футбол стал ещё сильнее, а «Кримсон Тайд» Брайанта набрал максимальные обороты. После интеграции за следующие одиннадцать лет «Бама» завоевала девять титулов SEC и три национальных чемпионства. Ни одна команда никогда не доминировала — и, вероятно, уже никогда не будет доминировать — в сильнейшей футбольной конференции страны настолько безоговорочно. С 1971 по 1981 год «Бама» проиграла в конференции всего четыре матча. Всего четыре. Тысячи школьников Алабамы выросли, не зная, каково это — не иметь команду из первой десятки, потому что каждый сезон между смертью сегрегации и рождением MTV «Тайд» заканчивал среди лучших.

Разумеется, 1970-е с результатом 103–16–1, когда командам разрешили играть по одиннадцать матчей регулярного сезона вместо десяти, были для «Бамы» лишь немного успешнее 1960-х — 90–16–4. «Тайд» Брайанта показал лучший результат в стране в обоих десятилетиях. Ни один другой человек не становился национальным чемпионом и с сегрегированной, и с интегрированной командой.

За тринадцать сезонов, когда Брайант был вынужден наблюдать, как многие лучшие игроки штата уезжают в исторически чернокожие колледжи или крупные северные программы, Медведь одержал 108 побед, потерпел 27 поражений и 8 раз сыграл вничью — 78,3 процента побед. На его счету были три национальных чемпионства, четыре титула Юго-Восточной конференции, тринадцать участий в боулах и девять финишей в первой десятке Associated Press. Причём шесть из этих поражений пришлись на первые два сезона, когда он поднимал программу с самого дна SEC. За двенадцать сезонов, когда он уже мог выбирать игроков независимо от цвета кожи, Брайант выиграл 124 матча, проиграл 19 и один свёл вничью — 86,5 процента побед, три национальных титула, девять чемпионств SEC, двенадцать боулов и одиннадцать финишей в первой десятке страны.

Разумеется, успех «Бамы» 1970-х объяснялся не одной лишь интеграцией. Были и другие перемены: смелое решение Брайанта «либо выплыть, либо утонуть» вместе с нападением wishbone; переход от односоставного футбола к отдельным составам нападения и защиты, начавшийся в середине 1960-х, но постепенно менявший игру вплоть до начала следующего десятилетия; связанное с этим смягчение правил замен, позволившее Брайанту создать систему, при которой он использовал три, а временами и четыре полностью укомплектованных состава, что подчёркивало сильные стороны его программы; наконец, отказ от философии «быстрых маленьких парней» в пользу гигантов, позволявших использовать новые правила блокирования. Даже приближаясь к пенсионному возрасту, Медведь продолжал давить, подгонять и работать по шестнадцать часов в сутки. Стоит отметить, что после своего пятьдесят четвёртого дня рождения Брайант выиграл больше матчей — 152, — чем Кнут Рокне за всю карьеру — 105, Фрэнк Лихи — 107, Бад Уилкинсон — 145, Боб Девейни — 136 и Фрэнк Бройлс — 149.

Сегрегированная команда. Интегрированная команда. Для него это не имело значения. Он бы побеждал даже в Вассаре — престижном колледже, практически не имевшем собственной футбольной традиции.

Для людей за пределами Алабамы Джордж Уоллес и Пол Брайант выглядели двумя символами одной культуры, построенной не столько на интеллекте, сколько на силе и эмоциях. В 1960–70-е это, без сомнения, были две самые могущественные, влиятельные и любимые фигуры в штате, и, стань они когда-нибудь политическими противниками, среднему жителю Алабамы было бы крайне трудно выбрать между ними. Отношения между мужчинами всегда оставались тёплыми и дружескими. Но с точки зрения истории Уоллес и Брайант олицетворяли два противоположных подхода к вопросу, определившему целое поколение. Во многих отношениях Брайант был анти-Уоллесом.

Алабама больше тридцати лет расплачивалась за демагогию Уоллеса в расовом вопросе. Когда штату требовался лидер, который вышел бы вперёд, обеспечил соблюдение закона и провёл людей через неизбежную новую эпоху интеграции, Уоллес использовал болезненный процесс десегрегации ради политической выгоды — сначала на посту губернатора, а затем как кандидат в президенты. Позднее он раскаялся в своих прежних расистских взглядах и даже получил большинство голосов чернокожих избирателей на губернаторских выборах 1974 и 1982 годов, но его деятельность в 1960-х и начале 1970-х навсегда оставила пятно на репутации Алабамы, её представлении о самой себе и отношении к окружающему миру. В начале 1970-х, когда Уоллес выступал против решений судов, предписывавших ради расовой интеграции школ возить детей в учебные заведения за пределами их обычных районов, и использовал эту острую тему в своей президентской кампании, Брайант тихо интегрировал футбольную команду. Контраст был разительным.

— Никто не сделал для расового согласия в Алабаме больше, чем Брайант, — отмечал профессор истории Университета Оберна Уэйн Флинт, соавтор книги Alabama: The History of a Deep South State. — Когда он начал приглашать и выпускать на поле чернокожих спортсменов, жители Алабамы были настолько глубоко привязаны к студенческому футболу, что оказались готовы радоваться успехам чернокожих в спорте, хотя ещё не были готовы признавать их достижения в других областях. И это постепенно повлияло на очень многое в жизни штата.

Конечно, тренер интегрировал команду не ради общественного согласия. Он сделал это потому, что считал: так ему будет легче побеждать. И действительно стало легче. Но он также верил, что так поступить правильно, а социальные последствия оказались огромными.

К тому времени, когда Уилбур Джексон и Джон Митчелл впервые надели багровые майки, школы по всей Алабаме уже уверенно двигались к полной и необратимой интеграции. Все следы отвратительных табличек «только для белых» давно исчезли с общественных питьевых фонтанчиков и туалетов. Закон об избирательных правах 1965 года, принятый после марша в Сельме, гарантировал полноценные гражданские права сотням тысяч чернокожих жителей Алабамы. Но решение Брайанта интегрировать футбольную команду Алабамы именно тогда означало прогресс иного рода. Когда белые и чернокожие начали вместе бороться за самый важный культурный символ штата, дверь в бурную прошлую эпоху захлопнулась с большей силой, чем её могли бы захлопнуть тысяча маршей. Это заставило две расы разделить нечто куда более личное — своих героев.

Конечно, некоторые жители Алабамы могли восторженно болеть за талантливого игрока «Кримсон Тайд» с более тёмной кожей и при этом вовсе не хотели бы пригласить его к себе домой на ужин. Но у многих других сначала дрогнуло сердце, а за ним начал меняться и разум. Если для тренера Брайанта это нормально, рассуждали они, значит, наверное, нормально и для нас. Предубеждения в сердцах людей остаются живы в Бирмингеме и Монтгомери так же, как продолжают существовать в Нью-Йорке и Иерусалиме, и полностью искоренить их, вероятно, невозможно. Но современная Алабама приблизилась к обществу, где цвет кожи не имеет значения, сильнее, чем Мартин Лютер Кинг мог представить в самых смелых мечтах. В 1970-е пример Брайанта имел огромную символическую силу.

Жители Алабамы в большинстве своём глубоко религиозны, и многие из тех, кто когда-то искренне верил, будто сегрегация является частью Божьего замысла, со временем изменили своё отношение. Даже Уоллес признал, что ошибался, а чернокожие простили его. Брайант, никогда не стоявший в дверях университета, стал символом не только интеграции как таковой, но и возможности искупления, в которую столь сильно верили многие жители Алабамы. Они болели за его интегрированные команды, постепенно меняли сначала свои чувства, затем взгляды на отдельные стороны расового вопроса — и понемногу искупали собственное прошлое.

Теперь, когда человек в другой части страны слышит слово «Алабама» и первым вспоминает Беара Брайанта, а не Булла Коннора, Алабама выигрывает.

Однажды во время своей карьеры тайт-энда All-Pro в «Кливленд Браунс» бывшую звезду «Тайд» Оззи Ньюсома спросили, какое место, по его мнению, занимает его бывший тренер рядом с Мартином Лютером Кингом.

— Кинг проповедовал равные возможности, — ответил Ньюсом. — Но, если бы не было таких людей, как тренер Брайант, которые действительно дали нам эту возможность и на самом деле относились к нам как к равным, где бы мы сейчас были?

P/S

Если вам нравится перевод — буду рад лайку, репосту или подписке. Это лучший способ поддержать канал и помочь ему расти -t.me/firstdown_ru