«Все кончено, надежд никаких», – думали советские хоккеисты на Играх-1968. А через два дня взяли золото
Чемпионы Гренобля.
Это третий эпизод сериала о победах отечественных хоккеистах на Олимпийских играх. Мы уже вспоминали первое золото сборной СССР в 1956-м, рассказали о триумфе дуэта Анатолий Тарасов – Аркадий Чернышев в 1964-м, а сегодня перенесемся еще на четыре года вперед.
На Играх-1968 многое случилось впервые.
Официальным языком Олимпиады – наряду с английским, немецким и французским – стал русский.
ГДР и ФРГ выступали по отдельности, а не как объединенная команда Германии.
Дебютировала делегация из Марокко – в составе пяти горнолыжников.
А на хоккейной арене установили бортики из прозрачного стеклопластика. Наконец-то не стало мертвых зон, которые не просматривались за глухими деревянными бортами на предыдущих европейских турнирах.
При строительстве «Стад де Гляс» французские инженеры консультировались с главным тренером сборной СССР Аркадием Чернышевым: по его совету основания бортов были окантованы металлом, а не вулканизированной резиной, от которой шайбы отскакивали слишком сильно.
В том же дворце соревновались и фигуристы, но тренировались они – из-за обилия хоккея – на открытой площадке, порой при сильном ветре, что вызывало их недовольство и заступничество журналистов. А заодно и влюбленно-сочувственный интерес болельщиков.
За несколько часов до открытия Игр на тренировку Людмилы Белоусовой и Олега Протопопова – всем ветрам назло – заглянула Одри Хепберн.
«Лет пять назад как-то вечером я включила телевизор, – объяснила визит актриса советским журналистам. – Шла передача с чемпионата мира или Европы. До тех пор я очень поверхностно интересовалась фигурным катанием. И вдруг на экране – пара. Она – тоненькая, невесомая. Он – воплощение силы, я бы сказала, демонической. И оба они – совершенство.
Я просидела весь вечер у телевизора, забыв про дела, не отвечая на звонки из киностудий. В конце передачи диктор сказал, что это была русская пара. Я не запомнила тогда их фамилий, они показались очень сложными, но впечатление того вечера сохранила на всю жизнь.
Быть может, вы видели меня в фильме «Война и мир». Он шел в России. Я много работала перед тем, как сняться в роли Наташи. И если бы я сейчас снималась в этой роли, я бы многое сделала иначе – причиной тому новые мысли, ассоциации и краски, которые пришли ко мне после того, как я стала следить за выступлением Людмилы и Олега.
Вчера я приехала по делам во Францию и решила побывать в Гренобле, увидеть Олимпиаду и непременно познакомиться с Людмилой и Олегом. Меня какими-то тайными путями провели в Олимпийскую деревню, в столовую для спортсменов. Там и состоялось наше знакомство».
Проникнуться атмосферой деревни нам помог журналист «Советского спорта», попавший туда накануне открытия:
«Это действительно маленький город со своим бытовым обслуживанием, общественным питанием и даже транспортом в виде велосипедов. Здесь нет широких и прямых улиц. Дома-башни в живописном порядке толпятся на пригорках, перепоясанных асфальтовыми тропками.
На перекрестках вместо светофоров скульптуры в модернистском изломе, странные сооружения из дерева, железа и бетона. Как ориентир – очень удобно.
Светлое здание, перечеркнутое коричневыми полосами лоджий и обозначенное на плане Олимпийской деревни буквой «Б», – наш дом. Он в самом углу городка-заповедника. Входишь в небольшой холл, сразу ясно: ты среди своих. Традиционные «Молнии» на стенах: «Всесоюзный рекорд Станислава Селянина в Давосе 7.31,6. Молодец!»
В угловом кресле устроился наш хоккейный вратарь Виктор Коноваленко, выбравший себе в собеседники телевизор. Людмила Белоусова и Олег Протопопов заняты разбором почты: она у них, как всегда, велика – письма, вырезки из газет, фотографии из разных стран. Прошли в комнату нашего массажиста Георгия Авсеенко Борис Майоров и Вениамин Александров».
В Гренобле у сборной СССР впервые появилось сдерживающее звено – с Шаляпиным и Неваляшкой
К 1968 году Александров лишился привычных партнеров по звену, Локтева с Альметовым, и перед Олимпиадой, в североамериканском турне, играл с однофамильцами Якушевыми: 30-летним Виктором из «Локомотива» и одним из лучших снайперов чемпионата СССР спартаковцем Александром, который второго января 1968-го отметил 21-летие, а через неделю наступил в Виннипеге на монету, брошенную с трибун, – и прощай, Олимпиада.
Не взяли в Гренобль и старшего Якушева, а Александров поехал десятым нападающим (играли в три тройки) – кроме него в сборной оказалось еще десять игроков ЦСКА.
Половина из них – боевитая пятерка, которая с подачи Тарасова именовалась «системой» и действовала по схеме 1-2-2: защитник Зайцев, хавбеки (Тарасов говорил именно так, с ударением на первый слог, – а не полузащитники) Ромишевский и Ионов, нападающие Мишаков и Моисеев.
По словам Ионова, Ромишевский первым из полевых в советском хоккее ловил шайбу на себя, при этом присаживался то на одну ногу, то на другую – отсюда и прозвище Неваляшка. Ионова же – за дивный баритон – прозвали в ЦСКА Шаляпиным.
После переезда в ЦСКА из Электростали Ионов услышал от Тарасова: «С нами потренировался, но этого мало! Днем подъедет Куйбышев, затем Калинин. Команды армейские, насчет тебя договорюсь. Везде успевай!» Домой Ионов возвращался к часу ночи, измочаленный, зато попал в первую энерджи-лайн советского хоккея.
Душой пятерки был Евгений Мишаков – это по его рекомендации Бориса Михайлова взяли в «Локомотив», а потом и в ЦСКА. Уникальный человек.
Однажды на сборах в Крыму Мишаков спас двух девочек: услышал на пляже крики и кинулся в воду. Но смекнул, что если вытаскивать сначала одну, то вторая в это время захлебнется. В итоге взял под руки обеих и, работая ногами, поплыл к берегу. Шутил потом: «Знаете, есть арабские скакуны и есть владимирские тяжеловозы. Я, видимо, из последних».
В сборной Мишаков всегда был от силы пятым-шестым по результативности, но именно его Харламов выделил после дебютного ЧМ: «Одно из самых живых впечатлений – игра Мишакова, выступившего после травмы, когда никто уже не верил, что сможет он выйти на лед».
Владислав Третьяк в книге «Верность» признался, что, попав в основу ЦСКА, нарочно косолапил, подражая Мишакову: «Наши тренеры любили ставить его в пример молодым. Он был удивительно самоотверженным. Женя, видимо, совсем не знал, что такое боль. Однажды Мишаков перенес сложнейшую операцию мениска, после которой люди на многие месяцы выбывают из строя. А он уже через две недели приступил к тренировкам».
По просьбе Тарасова Мишаков часто усмирял распоясавшихся – и среди соперников, и в ЦСКА. Борис Александров, едва приехав из Усть-Каменогорска, отказался собирать после тренировок шайбы и таскать в поездках тяжелый станок для точки коньков. Мишакову, по его словам, пришлось сделать внушение – кулаком.
В это время вошел Тарасов и подозвал к себе любимого тафгая: «За что ударил?» – «За дело». – «За дело – можно». После этого Мишаков и Александров подружились.
Но не все поединки Мишакова завершались мирно. Получив за победу в чемпионате страны дубленку и ондатровую шапку, он поехал в обновках в Егорьевск. В электричке задремал, но потревожили три хулигана: «Мужик, несправедливо: мы в курточках мерзнем, без шапок, а ты и в дубленке, и при шапке. Придется поделиться».
Мишаков открыл глаза, поднялся, снял шапку, аккуратно положил ее на скамейку и изрек: «Шапка – ### с ней. А за дубленку поборемся!» По словам журналиста Александра Горбунова, началась такая драка, что поезд чуть с рельсов не сошел.
В другой раз, после посиделки в ресторане у Аэровокзала, таксист оторвал Мишакову, отдыхавшему с Кузькиным и двумя девушками, рукав модной куртки, спровоцировав драку в формате «один (Мишаков) против десятерых (таксистов)».
«Правда» откликнулась на бойню фельетоном, и Мишаков пропустил ЧМ-1967, который мог стать для него дебютным, но к Греноблю был прощен и сделал дубль в матче первого тура с Финляндией (8:0).
Победную шайбу шведам забросил Виктор Блинов – накануне он выпил литр коньяка
На игре с финнами хоккейный журналист Евгений Рубин, прикинувшись фотографом, сидел рядом с нашей скамейкой и следил за поведением Чернышева и Тарасова:
«Сейчас на лед должна выйти вторая наша смена... Анатолий Тарасов наклоняется к Полупанову и его партнерам (Фирсову и Викулову – все трое сидят рядом):
– Не давать краям набирать скорость. Перехватывать их у нашей зоны. Быстро на лед!
… Еще через несколько секунд каждый сумеет своими глазами убедиться, что значит вовремя принять верное решение. Старшинов откроет счет.
– Ребята, поддержать! – восклицает Тарасов.
– Витя, вот видишь, как важно вовремя дать пас, – это тихо говорит Чернышев, склонившись к Кузькину.
Трибуны еще не успели утихнуть после гола, а наши с трудом ликвидировали опасный прорыв к воротам Коноваленко.
– Кататься! – Тарасов почувствовал, что гол чуть-чуть успокоил команду.
– Олег! Игорь! Расступились. Играйте ближе! – тут же дает коррективы Чернышев Зайцеву и Ромишевскому.
И снова над нашими воротами нависает опасность: Кузькин и Давыдов не поняли друг друга, и финский нападающий Кейнонен оказался один на один с Коноваленко.
Чернышев командует:
– Ребята, разговаривайте друг с другом, подсказывайте...
...И вот уже 2:0 в нашу пользу. Автор гола Фирсов, тяжело дыша, опускается на скамейку. К нему подходит Тарасов и достаточно громко, чтобы слышали все, говорит:
– Очень хорошо! Умный гол!
Во втором периоде преимущество нашей команды было еще более весомым, чем в первом, а в третьем совсем уж явным. Дважды Мишаков, а после перерыва Старшинов и дважды Зимин забросили в финские ворота пять шайб.
Пожалуй, наиболее приятной особенностью этого матча были отличные результаты наших дебютантов. Хотя тройка Ионова неуверенно начала встречу. Это в равной мере относится и к Ромишевскому, и к Зимину. Пожалуй, наименее заметными были следы волнения у Блинова.
И очень важно было, чтобы дебютанты поверили в себя, в свои силы. Нужно было, чтобы и тройка Ионова, и Зимин отличились в матче. И они отличились. Одни раньше, другие позже.
Зимин страшно нервничал. Он приезжал на скамью, садился и, тяжело дыша, глядел в пол, словно боясь поднять глаза на партнеров. Он действительно много ошибался: суетился, передерживал шайбу, неточно отдавал.
Но на 52-й минуте матча Зимин принял шайбу на границе зоны финнов, обошел нескольких противников и забил. И сразу же наш самый юный форвард преобразился. Прошло еще несколько минут, и он с точностью завершил комбинацию, начатую его опытными партнерами».
Десятилетия спустя тот же Рубин вспоминал, как во время Игр забрел в ангар неподалеку от университета Гренобля. Там – в группе B ЧМ (Олимпиада тогда была еще и чемпионатом мира) – играли Австрия и Япония.
В зале сидело человек 25. Судя по реакции на происходившее, 24 были родственники или друзья игроков. А 25-й, не отрывая глаз ото льда, делал пометки в блокноте: это Виктор Тихонов, который в том году оставил пост помощника Чернышева в московском «Динамо» и возглавил рижское.
– Витя, как ты сюда попал? Что тут делаешь? Пишешь письма на родину в тишине?
– Смотрю игру и рисую схемы, – ответил он.
– Не понимаю, что ты можешь почерпнуть в таком матче?
– Много. Я давно заметил, что в играх слабых команд стихийно возникают интереснейшие расстановки. Вот и фиксирую, чтобы потом отобрать пригодное для нас.
Рубин добавил, что в Гренобль прибыло десятка полтора советских тренеров. Они посещали главные матчи и разбредались по городу, возвращаясь в отель с кульками и коробками. Кроме Чернышева и Тарасова, с утра до вечера трудился один советский тренер – Тихонов.
Матч закончился победой Японии 11:1. Почти так же уверенно сборная СССР разобралась с тремя соперниками после дебютной игры с Финляндией: 9:0 с ГДР, 10:2 с США и 9:1 с ФРГ. В этих матчах здорово себя проявили спартаковцы – вратарь Зингер, защитник Блинов и нападающий Зимин, в предыдущем сезоне выигравшие под руководством Всеволода Боброва чемпионат страны.
«Бобров любил вдохновлять личным примером, – рассказывает писатель Александр Нилин. – Если упрекал за слабую результативность, то тут же ставил в ворота Зингера и сам откатывался к синей линии. «Витя, ты готов?» — бросал по диагонали, и шайба влетала в ближний угол. Старшинов потом задерживался после тренировки на два часа: лупил с того же ракурса, но получалось много хуже. Зингеру надоедало – и он ставил вместо себя доску.
Зингер не заиграл у Тарасова – сослан был в низшую лигу, в куйбышевский СКА. Бобров вытащил его оттуда [по рекомендации Афанасьева, тренировавшего Зингера в ЦСКА], и в сборной кончилось время динамовских вратарей [Владимира Чинова и Бориса Зайцева].
Бобров [по подсказке друга времен эвакуации Федора Марчука] поехал в Омск и вернулся оттуда с юным Виктором Блиновым – защитником невиданных данных. Бобров любил демонстрировать приближенным журналистам возможности гиганта Блинова.
Однажды с конца площадки во Дворце в Лужниках спартаковский защитник швырнул шайбу с такой силой, что пробил ею на трибуне, под которой буфет, зрительское кресло. «Вот придется теперь за сломанный стул платить», – счастливо заворчал Бобров.
18-летний Евгений Зимин играл в «Локомотиве». Бобров, используя влияние в тренерском совете, рекомендовал его в экспериментальную сборную. За Женю немедленно ухватились Тарасов с Чернышевым – стали манить в свои команды. Он не шел – и его на игры сборной вовсе не ставили.
Бобров приехал в Новосибирск, где базировались «экспериментаторы», и, узнав, как относятся к Жене тренеры сборной, закричал при всех: «Почему не ставите Зимина?» И того включили в состав. Так Зимин понял, что Бобров — главный тренер в его жизни, и пошел в «Спартак».
Один из спартаковцев, Виктор Блинов, в пятой матче Олимпиады – 3:2 со Швецией – забросил победную шайбу.
Тренировавший в 1968-м «Спартак» Николай Карпов рассказывал, что до той игры Блинов слушал рассказы Тарасова про силу воли и не пил (к алкоголю Виктор пристрастился с 15 лет – и через пять месяцев после Гренобля умер на тренировке).
А накануне игры со Швецией сорвался и тайком от тренеров засадил литр коньяка. После матча Тарасов похвалил Блинова за победный гол: «Вот, Витя. Подрежимил – и совсем иначе заиграл!»
Лучшим бомбардиром Олимпиады стал Анатолий Фирсов, который не пил и тренировался до потери сознания
Другим героем матча со Швецией стал ассистировавший Блинову Анатолий Фирсов, набравший три очка.
Перейдя в ЦСКА из «Спартака», Фирсов по совету Тарасова учился у Альметова («Смотри, как работает его кисть»), а к середине шестидесятых и сам стал примером для молодых.
Вместо Волкова и Сенюшкина Тарасов приставил к Анатолию девятнадцатилетних Полупанова и Викулова: «Как бы они не пересидели в запасе, – объяснил тренер. – Могут потерять интерес к игре, к тренировкам».
«Им нужен был опытный дядька, – рассказал мне другой форвард ЦСКА Юрий Блинов. – Фирсов – это сказка: и сам играл на неземном уровне, и партнерам помогал расти. С ним играть – одно удовольствие: я ему пас, он – мне, вратаря изловили и закатили в пустые ворота. Фирсов на льду – это симфония».
Партнеров по звену Фирсов в мемуарах оценил многогранно: «Витя Полупанов – тщеславен и мнителен одновременно. Правда, с годами мнительность, неверие в собственные силы прошли. Володя Викулов, напротив, совершенно не честолюбив, что даже мешало ему.
Все-таки это противоестественно: он нападающий, но не имел практически ни малейшего интереса к взятию ворот. Выскочит один на один, обыграет вратаря и ждет Витю или меня – пусть, мол, они забросят, если уж это им так нравится».
Через полгода после создания новой тройки Викулова с Полупановым взяли в турне по Канаде.
«Когда Фирсов вернулся оттуда, я повез его в редакцию «Комсомольской правды», где работал, – говорит хоккейный журналист Всеволод Кукушкин. – Тогда я обратил внимание на его обручальное кольцо – мятое, гнутое, неровное. Спросил: «Новая мода? Из Канады привез?» – «Нет. Кольцо обычное. Просто клюшкой по рукам бьют, а перчатки еле защищают».
На дебютном для звена ЧМ в Любляне Фирсов забросил всего три шайбы (Полупанов – одну, Викулов – четыре) – и это в статусе лучшего снайпера чемпионата СССР. Тарасов объяснил низкую результативность Фирсова тем, что он отвлекался на поддержку молодых партнеров, но сам Анатолий не принимал поблажки.
Он заявил, что Викулов с Полупановым помогли ему не меньше, чем он им. Раньше-то был под присмотром ветеранов (например, Леонида Волкова и Виктора Якушева), а в тройке с юниорами прятаться стало не за кем – и это изменило Фирсова как хоккеиста. Сделало более ответственным и инициативным.
Друживший с хоккеистами джазовый музыкант Владимир Морозов уверял в «Разговорах по пятницам», что Анатолий – единственный непьющий в ЦСКА рубежа шестидесятых-семидесятых.
В книге «Совершеннолетие» Тарасов писал, что Фирсов качался и в свободные от тренировок дни: «У него даже дома есть штанга, и у штанги не бывает выходных дней».
«Так, как он, никто не тренировался, – добавил Тарасов в интервью Геннадию Орлову. – Никто! Утверждаю. Он любил тренироваться и истязал себя, теряя часто сознание.
Он помогал этим мне и нашему хоккею. Я говорил остальным – тренируйтесь, как Фирсов. И все вторили ему. Однажды легендарный Юрий Власов, увидев, как Фирсов работает с железом, сказал: «Ты живой?»
«Первого места нам не видать», – сказал Борис Майоров после игры с ЧССР
В Гренобле Фирсов стал лучшим бомбардиром (12+4) и снайпером, не забив только Чехословакии в шестом туре.
И здесь самое время обратиться к дневнику, который вел во Франции Борис Майоров, с которым Фирсов, к слову, даже в советские времена публично пикировался (говорил, что Борис слишком бурно критиковал во время игр брата-близнеца, из-за чего Евгений терял веру в себя, – а Майоров не мог простить Фирсову уход из «Спартака»).
Дневник Майорова о трех дня на Олимпиаде вышел в декабрьском номере журнала «Юность» за 1968 год и открывался 15-м февраля, когда играли с Чехословакией.
«День, как всегда, начинается с зарядки. И, как всегда, ведет ее Тарасов. Настроение неважное. Предчувствия плохие. Может, потому, что мне вообще трудно играть против чехов? Или все эти предчувствия оттого, что не очень-то у меня игра здесь ладится?..
Вечно прихожу последним в столовую: вожусь всегда больше, чем нужно. Наши уже все ушли. Встретил в столовой чехов. Поздоровались. Заговорил с Косткой – их тренером. Хотя говорить с соперником перед матчем вообще-то не стоит.
Когда нас спрашивают, верим ли мы в приметы, мы искренне отвечаем: «Нет». И действительно, кто сказал, что мы верим в приметы? Просто иногда не хочется искушать судьбу.
Помню, в 1963 году в Стокгольме Аркадий Чернышев увидел в метро монету на «орле». Он проехал две лишние остановки, чтобы поднять ее и чтобы никто не заметил этого. Он проносил ее до конца чемпионата в кармане. Мы тогда выиграли. А я в прошлом году нашел шиллинг в венском отеле и носил его весь чемпионат – даже привез этот шиллинг сюда, в Гренобль.
Поговорили с Косткой о том о сем. Об игре ни слова. А ведь они наверняка нам готовят какую-нибудь тактическую ловушку. Они нас учили играть в хоккей, но роли давно уже переменились. Нас, естественно, такая перемена устраивает, но их...
Ребята разбрелись кто куда: некоторые пошли в клуб, другие по комнатам — отдыхают. Каждый готовит себя к игре по-разному. Я, например, люблю поспать перед обедом. Только сегодня не уснуть. Развлечься бы чем-нибудь... Может, «Золотой теленок» выручит?
Нет, бесполезно. Все равно думаешь об игре.
Вдруг вспомнил своего друга Сашу Альметова. Этот – оптимист, В такие дни перед игрой я обязательно шел к нему. И всегда спрашивал: «Саш, ну как мы сегодня?» – «Да ты что, Боб, сомневаешься? Конечно, выиграем». Знаю, он тоже сомневался, но почему-то в такие минуты я верил ему и успокаивался. А после выигрыша он любил спросить меня: «Ну, Боб, что я тебе говорил?»
Да, какая была команда — Костя Локтев, Саша Альметов, Эдик Иванов, Витя Якушев! Жаль, что их нет с нами.
Все ясно: заснуть не смогу. Пошел погулять. Встретил одного из руководителей нашей делегации. И он на ходу мне бросил: «Если так будете играть, как со шведами, Олимпиаду не выиграете».
Все переживают за результаты игр. А больше всех, кажется, начальство. Почти каждый вечер заседает бюро делегации. Всех ругают, а про нас говорят приблизительно так: «Эти-то выиграют». Для нас это плохо: вроде мы ни на что, кроме победы, и не имеем права. Может, так оно и есть?..
Прошла установка. Прошел обед. Все вместе не заняло и часа. Наступает самое трудное – последние часы ожидания. А тут хуже, чем везде, – игры начинаются поздно вечером, в девять. Куда девать четыре с половиной часа?
Еле дождался семи. Теперь можно уже одеваться. Раскладываю форму, думаю, с чего начать... Все делаю, как в замедленной съемке. А то оденешься за 15 минут – и некуда себя деть. Заходит в комнату Зингер, уже одетый. Перекидываемся с ним парой слов.
Беру в руки клюшку, на клюшку насаживаю коньки, перчатки – на руки, шлем – на голову (на игру – шлем на голову, обратно – без него) и – к автобусу. Сажусь. В автобусе какая-то женщина. Заходит Аркадий Иванович. Я его спрашиваю: «А эта женщина с нами поедет?» – «Не волнуйся, попросим выйти», – отвечает он.
Женщина в автобусе – это плохо. В 1963 году в Праге, когда ехали на матч, посадили какого-то знакомого Вити Кузькина с женой. Проиграли тогда 3:4. За 10 секунд до конца нам шайбу забросили. Хорошо еще – игра была товарищеская…
Автобус трогается, и Саша Урбан, наш переводчик, зачитывает телеграммы, в которых нас поздравляют с победами, желают успеха. Потом кто-то говорит: «Саш, почитай про зверюшек». Саша достает из кармана маленькую книжечку и читает занимательные истории про зверей. Все делают вид, что слушают, но, наверное, как и я, думают о своем, об игре.
Вот и стадион. Автобус останавливается у входа на арену. Здесь нас ждут наши туристы. Они тоже волнуются, что-то говорят, но что – я не слышу. Молча, по одному выходим из автобуса и направляемся в туннель, который ведет в раздевалки. Пятнадцать минут катаемся, искоса поглядывая на соперников, впрочем, как и они на нас.
Звучит сирена. Покидаем поле на 15 минут. Снова идем в раздевалку. Все сели. Немного помолчали. Затем – на лед. Я, как всегда, выхожу первым. Это из года в год, и вперед никто не лезет. А если человек первый год в сборной, то его одернут. Как всегда, катаюсь по кругу. Жду свистка. Наконец-то. Наша тройка остается на площадке. Судья готов вбросить шайбу. Мы замираем на своих местах.
Придя после матча к нам в раздевалку, Николай Озеров сказал, что это была самая длинная пауза в его долгой жизни теле- и радиорепортера. Продолжалась она ровно 29 минут.
А случилось вот что. Когда судья собирался вбросить шайбу, к нему подъехал капитан сборной Чехословакии Голонка и стал что-то объяснять. Потом они вместе отправились к судейскому столу, туда же подошел президент Международной хоккейной федерации Ахерн, наши тренеры, Костка. Подъехал туда и я.
Мы долго не могли понять, в чем дело. Наконец поняли. У трех наших – Фирсова, Блинова и Давыдова – на задниках коньков нет наконечников. По международным правилам они должны быть. И хоть этот пункт обычно нарушается, но раз есть возражения, ничего не попишешь: закон есть закон.
Что делать? Где взять наконечники? Хорошо, тут же в зале оказались норвежцы, одолжившие нам свои. Пока пришел мастер, пока возился с коньками, и проползли эти бесконечные 29 минут.
Игра началась, но первый запал – очень дорогой и, я бы сказал, ничем не восполнимый – пропал. Дмитрий Богинов, первый тренер Коноваленко, помню, сказал мне как-то: «Если Витька встал в ворота, а игра задерживается, лучше его менять сразу»
Однако установка есть установка (силовое давление, мощный натиск, штурм всей команды), и на 28-й секунде мы открыли счет. Забей мы еще гол, и могла бы повториться Любляна, когда мы в первые минуты забросили в чехословацкие ворота три шайбы. Но Любляна не повторилась. Игра вошла в спокойное русло.
«Ничего, сейчас забьем, и все будет нормально», – думал я и в то же время не верил, что забьем. Слишком легко нам далась первая шайба. Мне казалось (а может, так и было), что каждый из нас действует на поле не с полной отдачей сил, что мы слишком самоуверенны.
Да, мы атаковали, но не было мощи в наших атаках, они захлебывались где-то на подступах к воротам чехословацкой сборной. Потом шайба влетела в наши ворота. Ничего особенного, бывает. Но вот еще гол. И он обязан был заставить нас насторожиться.
Сама ситуация – гол нам забили потому, что мы неудачно производили смену составов без остановки игры, – была сигналом: что-то мы заранее демобилизовались.
И тут же второй сигнал – третий гол, после того как Коноваленко, опять-таки по небрежности, отбил шайбу прямо на клюшку противника. Когда я был помоложе, то всегда кричал на вратарей. А теперь я отношусь к вратарям снисходительнее. Ошибки вратаря просто более заметны – и на этот раз нельзя было винить одного Коноваленко: вся команда играла не ахти как.
Весь второй период мы пытались переломить ход борьбы. Но когда соперники приблизительно равны по классу, это чрезвычайно трудно. 1:1 [во втором периоде] – все, чего мы могли добиться. Разрыв в две шайбы остался, а времени мало — всего 20 минут. И мы заспешили.
В последние минуты мы цеплялись за свое территориальное превосходство, как утопающий за соломинку. Мы все рвались вперед, спешили, сбивались в кучу, бросали лихорадочные взгляды на секундомер. Спасти игру мы не сумели. 4:5 – счет матча.
Чехи обнимаются, целуются, кричат. Со стороны странно на это смотреть – ну, выиграли и выиграли. Но тут же думаю: а мы-то разве ведем себя иначе, когда выигрываем в таком вот матче? Я им завидую. Поздравляем их с победой и — в раздевалку.
...В нашей раздевалке гробовое молчание. Первая мысль, которую я прочитал в глазах ребят: «Все кончено, надежд никаких». Я и сам так думал. Не хотелось идти в автобус, проходить сквозь строй молчащих болельщиков.
Отношение болельщиков к нашим успехам и неудачам для меня очень важно. Выигрываем мы или проигрываем, я всегда думаю о том, как реагируют на это болельщики. Помню, как после наших побед Саша Альметов мне говорил: «Ну, Боб, сегодня в Москве винные отделы план перевыполнят...».
В тот момент в раздевалке я почему-то сразу вспомнил композитора Яна Френкеля.
Как он пришел к нам в Олимпийскую деревню, как весь вечер пел нам свои песни, пел долго, пел столько, сколько мы просили. А письма и телеграммы, которые болельщики прислали нам из Москвы! А мы...
Домой ехали молча. С нами – шведы. Успокаивают нас. Наконец добираемся до Олимпийской деревни, до своих комнат. Сел на кровать прямо в форме. Не хочется раздеваться, нет сил идти мыться.
Заходит Жора Авсеенко – наш массажист.
– Когда-нибудь должны же были проиграть.
– Брось. Когда-нибудь, но не сейчас.
– Все будет нормально.
– Нет, Жора, не будет. Первого места нам не видать.
Надо идти ужинать. Первый час ночи. Не хочется. Но там, должно быть, ребята...
После ужина долго стоим на балконе с Александровым. На чем свет стоит ругаем начальство. Надо же в такие часы кого-нибудь ругать. Потом иду спать, предварительно взяв у врача снотворное. Опять заглянул Жора.
– Может, помассирую?
– Не надо.
– Не верится, что проиграли. Не верится, что уходит первое место, к которому мы так привыкли».
Тренеры собирались выпустить против Канады Зингера, но Коноваленко переубедил их и отыграл на ноль
«В одном из перерывов той игры Чернышев дал какие-то указания и вышел из раздевалки, – добавляет сегодня Виталий Давыдов (единственный динамовец в олимпийском составе сборной). – А Тарасов, провожая команду у двери, затянул «Интернационал» [гимн СССР до 1944 года].
С припевом: « Это будет последний и решительный бой». Звучало вдохновляюще, но на льду нам не очень помогло. История с колпачками на коньках нас, конечно, сбила с панталыку. Думаю, чехи ее заранее придумали – подсмотрели на наших тренировках, что некоторые игроки без колпачков.
После поражения все подумали, что золото от нас уплыло. Я в сборной был главным редактором стенгазеты, к каждому матчу готовил мотивирующий боевой листок (перед игрой с Чехословакией, например, разместил там телеграмму наших юных болельщиков: «Дорогие хоккеисты! Лучше одна шайба в ворота Чехословакии, чем 20 плиток шоколада!») – вот и переключился на это дело сразу после поражения».
4:5 от Чехословакии добавило напряжения советской делегации: Игры в целом складывалась для наших спортсменов не слишком удачно, а тут еще и поражение хоккеистов.
Анатолий Фирсов в книге «Зажечь победы свет» рассказал, как тяжело переживал неудачу в матче с ЧССР Евгений Зимин: сидел в номере расстроенный, осунувшийся и огорченно вздыхал: «Ну до чего же невезучий я человек! Один раз попал на Олимпиаду, и вот на тебе... Проиграли... Теперь все потеряно».
Похожее настроение посетило и писателя Юрия Трифонова, приехавшего в Гренобль спецкором «Литературной России». На следующий день после 4:5 он поехал в форт Бойяр, что в 40 км от Гренобля, и обсуждал с другом, что золота нам уже не видать.
«В машине мы говорили о том, что нас волновало: о хоккейном турнире, о шансах команд и о том, что называется «рыцарством в спорте». Как было бы прекрасно, если б противник, сделав судье замечание по поводу отсутствия колпачков на коньках соперников, тут же предложил свои запасные колпачки. А? Вот это было бы замечательно спортивно.
Еще прекрасней было бы наблюдать на льду такие, например, сцены, когда хоккеист ломает клюшку и находящийся поблизости тренер соперников великодушно протягивает ему через борт новую клюшку из своего комплекта. Но таких сцен мы почему-то не видим.
Ни на чемпионатах мира, ни в нашем первенстве. Выиграть в большом спорте невероятно трудно – тут не до рыцарства. Все понятно, и, однако, немного грустно».
После поражения «Советский спорт» в рубрике «Спрашиваете – отвечаем» опубликовал телеграмму читателя Городницкого из Магадана: «Прокомментируйте возможные варианты результатов матчей [последнего тура] Швеция – Чехословакия и СССР – Канада».
Редакция ответила: «В случае если, Канада выиграет у СССР, то олимпийскими чемпионами (независимо от исхода матча Швеция – Чехословакия) станут канадцы.
...если выиграют и Чехословакия, и СССР, то первое место займут хоккеисты Чехословакии, так как они победили советскую команду (при равенстве очков у двух команд преимущество получит победитель встречи между ними).
...если выиграют команды Швеции и СССР, то победителями станут советские хоккеисты.
...если матчи Швеция – Чехословакия и СССР – Канада закончатся вничью, то первое место займет сборная СССР (в случае равенства очков y трех команд преимущество получает команда, имеющая лучшую разность заброшенных и пропущенных шайб).
...если шведы сыграют вничью. а советская команда победит, то олимпийскими чемпионами станут наши хоккеисты.
...если шведы выиграют у Чехословакии, а сборная СССР сыграет вничью, то золотые медали завоюют советские хоккеисты (если две команды, имеющие одинаковое количество очков, сыграют между собой вничью, то во внимание принимается разность шайб)».
На зарядке 16 февраля Чернышев сказал игрокам: «На проигрыш наплевать и забыть. Еще не все потеряно, а впереди матч с Канадой. Готовиться надо, как и прежде».
После обеда к Борису Майорову зашел старый знакомый – массажист шведов Рольф Асп, давний болельщик сборной СССР. Спросил по-английски:
– Как дела, Борис?
– Плохо.
– Все будет нормально, завтра вы будете чемпионами.
Рольф добавил, что шведы 16 февраля не тренировались на льду, а ездили за город. Сделали гимнастику, пробежали небольшой кросс. «Не волнуйся, Борис»,— еще раз успокоил швед на прощание.
Тут нужно пояснить, что не прошло и года с ЧМ-1967, где в последнем матче СССР (уже обеспечивший золото) играл с Чехословакией. При победе нашей сборной серебро доставалось шведам, иначе – ЧССР.
Анатолий Фирсов рассказывал, что сверху нашим настоятельно рекомендовали проиграть чехословацким друзьям, но перед игрой Борис Майоров пообещал шведскому тренеру Арне Стрембергу игру без поддавков, на победу – и СССР победил 4:2 – серебро досталось шведам. Теперь помощи ждали от них.
Перед ужином Майоров зачитался «Золотым теленком» и в столовую явился, как всегда, последним. Там уже не было никого из команды. Капитану захотелось повидать ребят – просто посидеть со всеми.
Бросился в кино, где шел ковбойский фильм, но никого из наших не встретил. Поскучав немного в кинозале, Майоров вернулся в жилой корпус. Половина команды сидела у телевизора. Сразу стало веселее.
Тогда же наши игроки увидели пьяных шведских хоккеистов, которым уже не светила и бронза.
– Вы как играть-то завтра будете? – поинтересовались наши.
– Не волнуйтесь, победим, – ответили шведы со смехом.
– Ну да, как же.
Наступило утро 17 февраля, день последних матчей. На зарядке Чернышев молча стоял в стороне, а Тарасов подбадривал: «Ну, ну, веселей, сегодня наш последний и решительный бой».
Майоров на правах капитана подошел к Чернышеву.
– Ваш прогноз, Аркадий Иванович?
– Знаешь, Бося [так Чернышев называл Майорова], я верю в шведов.
На собрании главный тренер добавил: «Сами проиграли из-за себя, сами теперь и выпутывайтесь». Тренеры объявили, что в воротах вместо Коноваленко сыграет Зингер. «А теперь отдыхайте, – сказал Чернышев, – и постарайтесь не смотреть матч чехов по телевизору».
Кто-то старался, кто-то и не пытался, и ко второму периоду у телевизора не было только тренеров и вратаря Коноваленко – и шведы вели 2:1! В третьем чехословаки сравняли, и подошел Коноваленко. На него зашикали: «Уходи, тебя не было, и все было нормально». Смутившись, Виктор ушел.
Узнав, что ЧССР – Швеция закончили вничью, Коноваленко отправился к тренерам и попросил поставить в ворота его, а не Зингера. Чернышев и Тарасов вызвали ветеранов – Фирсова, Зайцева, Александрова и Майорова. Что, мол, думаете? Все в один голос сказали: Коноваленко два раза подряд плохо не сыграет – надо выпускать его.
По пути к раздевалке наши встретили шведов, уже в костюмах и галстуках, и услышали от них: «Мы свое дело сделали. Теперь, ребята, все зависит от вас».
После ЧМ-1967 у Канады полностью обновилась защита (одни закончили, другие ушли в НХЛ и не могли играть на Олимпиаде), и наши не сомневались, что победят.
Правда, гол Фирсова с паса Викулова долго оставался единственным, а во втором периоде пошла равная игра, но после шайбы Мишакова на 33-й минуте всем, по словам Майорова, стало ясно, что мы победим.
Виталий Давыдов говорит: «Подарок от шведов так нас зарядил, так мотивировал, что Канада ничего не могла противопоставить. Мы просто разорвали их – 5:0».
В игре с Канадой один из соперников ударил Бориса Майорова клюшкой по горлу. Тот лишился голоса, который полностью так и не восстановился, и вспоминал, что после удара буквально пищал на лавке (сидеть беззвучно не мог, потому что Тарасов требовал: «Поднимай народ! Что молчишь?»), а более-менее нормально заговорил лишь через месяц.
Зато хорошо расслышал, поднявшись на пьедестал, как Йозеф Голонка сказал ему по-русски: «Нет у нас счастья».
После 5:0 с Канадой наши угостили на банкете шведов – да так, что те, по словам Анатолия Ионова, сползли под стол.
****
Первое олимпийское золото дуэта Чернышев – Тарасов. Приз «Лучший нападающий» они отдали защитнику
Фото: East News/AP Photo/Pringle, AP Photo; РИА Новости/Юрий Сомов, Лев Носов, Юрий Долягин, Дмитрий Донской, Игорь Уткин, В. Нижниченко, Лев Иванов
Дочитал до этого куска. Какие 40 км от Гренобля до форта Бойяр? Из Альп до Бискайского залива. Почти вся Франция с востока на запад.
Сказочник этот Трифонов