Первое олимпийское золото дуэта Чернышев – Тарасов. Приз «Лучший нападающий» они отдали защитнику
Чемпионы-1964.
Продолжаем вспоминать на Спортсе″ победы наших хоккеистов на Олимпийских играх. Первая часть сериала была посвящена золоту, завоеванному в 1956 году. В новом эпизоде – история первого олимпийского триумфа дуэта Аркадий Чернышев – Анатолий Тарасов.
Через год после золота Олимпиады-1956 сборная СССР стала лишь второй на домашнем ЧМ (его – из-за подавления венгерского восстания – бойкотировали Канада, США, ФРГ, Швейцария, Италия и Норвегия), и Аркадия Чернышева во главе команды сменил Анатолий Тарасов.
С ним сборная впервые проехалась по Северной Америке, где после двух поражений и ничьей выиграла четыре матча, но не стала первой на ЧМ (серебро в 1958-м и 1959-м) и Олимпиаде в Скво-Вэлли (третье место).
Возвращение Чернышева привело на ЧМ-1961 к новой бронзе, и поздней осенью того года глава Спорткомитета Николай Романов решил: Тарасов и Чернышев будут руководить сборной вместе.
«Приказ есть приказ, – сказал Тарасову зам Романова Леонид Хоменков. – А разные характеры – это хорошо. Будете дополнять друг друга». Чернышев же, по словам его сына, напирал на то, что у него с Тарасовым не только характеры разные, но и взгляды на хоккей. И согласился с условием, что будет старшим тренером, а Тарасов – помощником.
Чернышев рассказывал, что на первых порах вел тренировки сборной вместе с Тарасовым. Тот работал с нападающими, а Чернышев с защитниками. Дальше все тренировки взял на себя Тарасов, но подготовительная работа – составление плана занятий, дозировка нагрузок – осуществлялась сообща.
– Как два великих тренера уживались в сборной? – спрашиваю защитника сборной шестидесятых, динамовца Виталия Давыдова.
– Чернышев и Тарасов, хоть и считались раньше антагонистами, на публике ладили замечательно. Тарасов называл Чернышева Адей или Адиком, а тот его – Антоном. Никаких конфликтов между ними я не замечал, в сборной они всегда были заодно – и на льду, и в столовой, и на прогулках, и в бане.
– Как Чернышев и Тарасов делили обязанности? – вопрос уже спартаковскому нападающему Александру Мартынюку.
– Тарасов проводил все тренировки – на льду и на земле. А Чернышев вел игру. Тарасов эмоциональный, мог напороть во время матчей. Чернышев же более спокойный, уравновешенный.
– На тренировках у Тарасова приходилось забегать на стенку?
– Нет, такое было только в ЦСКА, не в сборной. Зато в зале мы много работали со штангой, к таким нагрузкам игрокам не из ЦСКА было тяжело привыкнуть, поэтому иногда я даже филонил немного, а на льду все упражнения строились на эмоциях, на силе, на скорости.
Тарасов заставлял думать накоротке, давал мало времени на реализацию момента, и такие упражнения, конечно, здорово помогали – росло мастерство.
– Какое тарасовское упражнение – самое оригинальное на вашей памяти?
– Он ставил на синюю линию всех защитников, что были в команде, а ты как нападающий должен был их всех пройти, обыграть и пробраться к воротам. Это, естественно, было практически невозможно, но ты должен был проявить характер, показать, что не боишься.
По сравнению с Играми-1960 вратарская и защитная линии сборной обновились на 100%
Дуэт Чернышев – Тарасов долго шел к дебюту на чемпионатах мира. ЧМ-1962 проводился в Колорадо-Спрингс, и американцы отказали в визах сборной ГДР (эхо возведения Берлинской стены), и СССР (а с ним и Чехословакия) бойкотировали турнир.
Вместо ЧМ советская и чехословацкая сборные дважды сыграли весной 1962-го на «Динамо» (2:1 и 2:2). В составе СССР оставалось только два победителя Олимпиады-1956 (Пучков и Сидоренков), хотя прошло всего шесть лет – настолько обновилась команда!
К осени 1962-го и этой пары в сборной не стало (Пучкова вытеснит Коноваленко, а Сидоренкова – Кузькин), но без олимпийских чемпионов в составе на шведский ЧМ-1963 все же не обошлось – пятым защитником поехал Николай Сологубов, в единственном матче на турнире забивший западным немцам.
Но прежде – о том, как сборная обрела нового вратаря: Виктора Коноваленко тренер горьковского «Торпедо» Дмитрий Богинов (здесь – о его удивительной судьбе) показал Тарасову еще в 1957-м.
19-летний вратарь тогда еще не изжил инстинктивные движения самосохранения и, нырнув после сильного замаха, услышал от Тарасова: «Никогда из тебя вратаря не получится – шайбы боишься».
В реальности Тарасов не ставил на Коноваленко крест – лишь подстегнул в своем жестком стиле – и в конце ноября 1960-го вызвал на вторую игру с канадским «Чатам Мэрунс».
«В первом матче легендарный Николай Пучков пропустил пять шайб, мы проиграли, и Коноваленко срочно вызвали из Новосибирска, где играло его «Торпедо», – уточняет нападающий сборной СССР шестидесятых Борис Майоров. – Тарасова, помню, поразило спокойствие Виктора и отсутствие страха перед канадцами.
После ужина Тарасов хотел зайти к вратарю, переговорить, а тот уже спал – лишнее подтверждение, что нервы крепкие. Назавтра, с Коноваленко в воротах, мы разгромили канадцев 11:2. Казалось, что за сборную он играл даже лучше, чем за «Торпедо».
Тарасов, впрочем, не давал Коноваленко расслабиться. Центрфорвард третьего звена той сборной Владимир Юрзинов вспоминал, что после тренировок Тарасов любил повозиться с вратарями, и однажды Коноваленко взмолился: «Не могу, Анатолий Владимирович, устал». – «Если устал, иди работать на Горьковский автозавод», – предложил Тарасов.
На заводе – авиационном, учеником токаря – работал другой новичок сборной, Виктор Кузькин, но тренер молодежки ЦСКА Александр Виноградов потребовал уволиться и сосредоточиться на хоккее.
Покинуть оборонное предприятие было непросто, но мать Кузькина (работала санитаркой в Боткинской больнице, отец погиб в первый год войны) уговорила директора, и Виктора отпустили.
Тарасов поначалу счел Кузькина «жидковатым», и молодой нападающий едва не ушел в калининский СКА (не отпустил второй тренер ЦСКА Борис Кулагин) и «Химик» (приехав в Воскресенск, разминулся с командой – уехала без него), но в итоге остался и раскрылся после перевода в защиту.
В сборной Кузькин играл в паре с Виталием Давыдовым – в первые годы они выходили со спартаковской тройкой Майоровых и Старшинова.
«Он очень быстрый был, с прекрасным катанием – попробуй обведи, – говорит Борис Майоров. – Переигрывал соперников не силовой борьбой, а именно за счет лучшего катания».
«Когда спартаковские форварды едко шутили по нашему адресу, Витя лишь улыбался, – добавляет Виталий Давыдов. – Считается, что защитник должен быть злым, а Кузькин был добродушным и спокойным».
Добродушный Кузькин в пятидесятые занимался в одном драмкружке с будущим партнером по сборной, легендой московского «Локомотива» Виктором Якушевым. Тот играл на трубе, а Кузькин на альте. Музицировал в те годы и защитник первой пары сборной Александр Рагулин.
Детство его прошло на Плющихе, в наполовину бандитском дворе (многих сверстников посадили), но братьям-близнецам Рагулиным хулиганить было некогда, занимались в музыкальной школе: Александр по классу контрабаса, Михаил – виолончели, а Анатолий (в семье звали Антоном) – фортепиано.
На троих была одна пара коньков (снегурок, которые прикручивали к валенкам), поэтому Александр и Михаил играли по очереди, а Анатолий стоял в воротах, став в итоге вратарем (и первым в СССР, кто – из-за травмы глаза – надел маску: найденный матерью-архитектором мастер сделал ее из ставшего ненужным бюста экс-члена Политбюро Андрея Жданова).
Первая команда Рагулина – школьная, организовал физрук-армянин. В хоккее смыслил мало, но годы спустя, уже в качестве американского стоматолога, водил Рагулина по Брайтон-Бич и представлялся встречным первым тренером олимпийского чемпиона (первый настоящий тренер – Юрий Людницкий в команде завода «Каучук», он и посоветовал Рагулина тренеру «Химика» Эпштейну).
В 1962-м Тарасов позвал Рагулина в ЦСКА, пообещав машину, квартиру и военную пенсию. Рагулин так обрадовался, что отказался от квартиры с машиной – лишь бы закрепиться в ЦСКА и сборной, куда впервые попал еще из Воскресенска.
Две истории о том, как Рагулин дорожил местом в сборной: в 1961-м доиграл в Москве контрольный матч с канадцами на одном коньке (на втором сломалось лезвие, а сказать об этом Рагулин боялся – не дай бог снимут с игры). В другой раз опоздал к автобусу, отъезжавшему с базы в Архангельском, и бежал за ним через поле, размахивая руками, пока не заметили.
Играл Рагулин в паре с Эдуардом Ивановым, который тоже пришел в ЦСКА в 1962-м (из «Крыльев») и начинал в «Химике».
«Эдика я взял из московской секции стадиона Юных пионеров, – рассказал в мемуарах Николай Эпштейн. – Иванова играл правого края. Хороший парень был, отчаянный. Жил у деда с бабкой. А дед – без двух рук. Жили бедно, а парень был замечательный, в хоккей играл с азартом».
Первый воскресенский сезон Иванов отработал в центре атаки, а потом услышал от Эпштейна: «Парень ты цепкий, в отборе неплох, в борьбе не уступаешь, да и характер вроде бы подходящий. Попробуй поиграть в обороне».
К началу шестидесятых Иванов стал одним из лучших защитников СССР, но на Олимпиаде-1964 в Инсбруке получил приз лучшему нападающему.
Как так вышло, прочтете ниже, а прежде скажу, что привела к этому странная система распределения индивидуальных призов на ЧМ-1963 (к слову, первом, показанном у нас по ТВ). Лучшего вратаря определяли канадские тренеры, защитника – шведские, а нападающего – чехословацкие.
И получилось, что золото – впервые после Олимпиады-1956 – взяла советская команда, но лучшим вратарем назвали канадца Мартина, защитником – шведа Стольца, а форвардом – чеха Влаха, набравшего вдвое меньше очков, чем лучший бомбардир сборной СССР Владимир Юрзинов.
Наши тренеры обиделись и добились, чтобы на Олимпиаде-1964 им доверили выявление лучшего нападающего турнира. Им, возможно, стал бы Юрзинов – по мнению Бориса Майорова, лучший центрфорвард СССР той поры, сильнее Альметова со Старшиновым.
Накануне вылета в Инсбрук динамовца госпитализировали с аппендицитом.
После Олимпиады Александрову хотели вручить почетный знак за проявленное мужество – он ответил: «Нет уж, давайте за трусость»
Так распалась динамовская тройка Петухов – Юрзинов – Волков. На место Юрзинова вызвали Виктора Якушева, которого не было на предолимпийском сборе, и Тарасов воспользовался этим, чтобы ввести в третье (бывшее динамовское) звено двух армейцев.
Станислава Петухова заменил Анатолий Фирсов, который ранее был десятым (первым запасным) нападающим, а Юрия Волкова – его однофамилец Леонид, из-за лучшей сыгранности с Фирсовым.
Десятым нападающим стал Петухов, который позже говорил, что не понял (и впоследствие не выяснил), как старший тренер сборной и «Динамо» Аркадий Чернышев позволил помощнику Тарасову продвинуть двух армейцев в ущерб двум динамовцам.
Для Фирсова Олимпиада-1964 стала первым крупным турниром со сборной. Перед ЧМ-1963 он провел весь подготовительный период, но в заявку не попал – десятым форвардом поехал Юрий Парамошкин из «Электростали», третий бомбардир чемпионата СССР-1962/63, уступил только Вениамину Александрову и Борису Майорову.
«В те годы говорили: «Парамошкин у ворот – вратаря бросает в пот», – делится Виталий Давыдов. – Очень резкий, нахрапистый, с мощным броском. Тонко ассистировал и много забивал. Ох как непросто против него игралось. К счастью, в 1964-м он стал моим одноклубником».
Звал Парамошкина и Тарасов – даже отправил к нему домой Фирсова, который чуть раньше перешел в ЦСКА из «Спартака». Фирсов приехал в Электросталь и сказал, что у подъезда ждет «Волга», – ехать в Москву, к Тарасову, в ЦСКА. Парамошкин отказался, и, пожав ему руку, Фирсов удалился.
Выиграв у Фирсова конкуренцию перед ЧМ-1963, Парамошкин не сыграл на турнире ни минуты – считает, пострадал из-за того, что стал невольным свидетелем сцены в раздевалке, когда Сологубов послал Тарасова, заставшего защитника-ветерана с сигаретой и потребовал прекратить.
Парамошкин в итоге получил золотую медаль, но денежную премию сократили вдвое – как и Эдуарду Иванову, который пострадал за то, что взял навеселе жезл у шведского полицейского и регулировал движение.
Перед Олимпиадой-1964 Парамошкину уже сшили олимпийский костюм, он и на примерку в ателье съездил, но за день до вылета узнал, что остается.
Звавшему ему в ЦСКА Фирсову повезло больше. В год Олимпиады Анатолий стал третьим снайпером советского чемпионата, отстав лишь от одноклубников, Альметова с Александровым.
Подростком он совмещал игру за молодежку «Спартака» с работой на заводе – сборщиком, упаковщиком и сварщиком. В восемнадцать работал в артели, и однажды туда пришла навестить отца симпатичная девушка Надя. Через несколько дней Фирсов пригласил ее покататься на пароходе.
Там немного выпил – о карьере хоккеиста еще особо не думал – и пообещал Наде, что через месяц женится на ней. В ответ услышал: «Дурак». Через полтора месяца они расписались.
«Однажды в декабре видел такой эпизод, – добавляет хоккейный журналист Всеволод Кукушкин. – Сборная улетала в Канаду. Жены приехали провожать. Распрощались, и вдруг Надежда Фирсова, растерянная, воскликнула: «Ой, Толя-то уже прошел на таможню, а теплые перчатки забыл. Подошла к таможенникам: «Передайте Фирсову». Они посмотрели, потрясли перчатки и понесли их Толе».
Самую удивительную шайбу за молодежку «Спартака» Фирсов забросил в одном из сибирских городов. Защитник пытался поймать его на силовой прием, но Фирсов остался на ногах, а вот клюшки у обоих упали, и одна из них сломалась.
Фирсов поднял ту, что осталась целой, подхватил шайбу и, обыгравшись с партнером, Александром Красновым, забил. Защитник мигом обратился к судье: «Вы не имели права засчитывать гол: Фирсов играл моей клюшкой!» Судья возразил: «А как я могу определить, кто какой клюшкой играет?»
Тогда Фирсов полагал, что еще не готов к основе «Спартака», но центрфорвард Владимир Мальцев сам попросил тренеров поставить вместо него Анатолия и махнул в «Динамо».
Фирсов играл в третьей тройке с Валерием Ярославцевым и Рауфом Булатовым, а в ноябре 1961-го, в разгар чемпионского сезона, внезапно объявил об уходе.
Борис Майоров припоминает, что Фирсов объяснил уход тем, что нуждался в квартире. В «Спартаке» просили потерпеть два-три месяца, а Фирсов только что женился и ждать не хотел. Думал, в ЦСКА дадут сразу, но, по словам Майорова, получил там жилье только через полтора года.
«Многие спартаковцы не хотели в ЦСКА. Знали же, как Тарасов убивал тренировками, – говорит Всеволод Кукушкин. – С другой стороны, ЦСКА – это не только армия, но и бытовая обеспеченность. Ну, и жены имели огромное значение. Они поддерживали хоккеистов, заботились о них, а те отвечали взаимностью».
Позже Фирсов признал, что вовремя попал к Тарасову – как раз когда требовалось подкачаться. Анатолий Владимирович вспоминал: Фирсов пришел в ЦСКА отнюдь не атлетом – из-под тонкого слоя мышц кое-где выпирали кости.
Фирсов бесился от нагрузок и ежедневных придирок тренера, который на каждой тренировке обнаруживал в новичке новые и новые слабости. А однажды заявил, что Фирсов не умеет бросать. Тот спросил:
– Что, совсем не гожусь для хоккея?
– Годишься, конечно. Но у тебя есть один принципиальный недостаток: ты играешь в современный хоккей, а надо опережать время.
Как опережал его Вениамин Александров. Во второй половине пятидесятых он получил прозвище второй Бобров (к слову, сын его потом женился на падчерице Боброва), но, по мнению Тарасова, превзошел прототипа, сумев избавиться от увлечения индивидуальной игрой.
«С Александровым мы вместе росли, играли в детстве на стадионе «Пищевик», что в полукилометре от нашего двора на Верхней Масловке, – говорит Виталий Давыдов. – По технике ставлю звено Локтев – Альметов – Александров выше всех в нашем хоккее. Как они друг друга понимали: пара движений – и один из них уже выкатывался на вратаря.
Александрова считаю сильнейшим в этой тройке. Его упрекали в том, что избегал силовой борьбы, но точно вам говорю: трусом он не был. Просто Вениамину иной раз и нужды не было биться и толкаться, когда мог сыграть чисто и изящно».
В игровой трусости Александрова – в репортаже с ЧМ-1963 – упрекнул корреспондент «Комсомольской правды» Павел Михалев, через несколько лет возглавивший Федерацию баскетбола СССР.
«Газетчик и не подозревал, с человеком какого терпения имеет дело: Вениамину как-то доктор зашивал рассеченную бровь, а пациент, наблюдая за операцией в зеркало, спокойно подсказывал: «Вот сюда еще шовчик», – рассказал писатель Александр Нилин (учился в параллельных классах с будущей женой Александрова, дочерью армейского футболиста, хоккеиста и тренера Виноградова – того самого, что зарубил заводскую карьеру Кузькина).
Фирсов в книге «Зажечь победы свет» добавил, что у Александрова был своеобразный дриблинг: отпускал шайбу и тут же возвращал ее, превосходно ускоряясь.
Без шайбы, по словам Фирсова, Александров двигался меньше и ворчал, не получая паса. Сам же расставался с шайбой неохотно, обычно только после того, как обыгрывал соперника. И любил поразить трибуны эффектным трюком, но без риска для команды.
Что же до упрека в трусости, то Александров отнесся к нему с иронией. И ответил, когда после Олимпиады-1964 ему хотели вручить почетный знак за проявленное мужество: «Нет уж, давайте за трусость».
Лучшим бомбардиром Олимпиады-1964 стал Константин Локтев, которого убрали из сборной перед ЧМ-1963
За три года до Инсбрука Александров сбил женщину на Новопесчаной, у кинотеатра «Ленинград», и скрылся. Номер запомнили, Александрова задержали, возбудили уголовное дело по двум статьям (автопроисшествие и оставление в опасности), но хоккеист отделался неделей гауптвахты.
Женщина выжила, Александров возместили ущерб, и, учтя его спортивные достижения и недавнее рождения сына, наказали условно. Правда, на восемь месяцев оставили без хоккея – до декабря 1961-го. А в сборную вернули только в феврале 1963-го – зато сразу в первое звено, к Альметову.
Тарасов в книге «Совершеннолетие» вспоминает, как в 1957-м решил поставить 17-летнего Альметова в тройку Локтев – Александров – Черепанов (последнего убрав в другое звено, Александрова сместив на фланг, а новичка сделав новым центральным).
Но Локтев с Александровым обратились к Тарасову: «Очень просим вас не ставить к нам в тройку этого юнца. Не сыграемся мы с ним». Александров и Локтев, по мнению Тарасова, опасались расставаться с опытным Черепановым, но в итоге смирились с тренерским решением.
«И не было потом в нашей команде друзей более верных, чем это звено, – отметил Тарасов. – Альметову не было равных в индивидуальной борьбе, в умении подержать шайбу, в искусстве защищаться в меньшинстве. Альметов не солист, но игрок экстра-класса, звезда в хорошем смысле слова.
На турнире в Тампере в матче против Швеции мы поручили ему опекать самого сильного шведского хоккеиста Нильссона. Выслушав задание, Альметов спросил: «А можно я буду играть так, что не я его, а он меня опасаться будет? И не я за ним, а он за мной следить станет? Мы, конечно, разрешили».
В решающей игре Олимпиады, с Канадой (3:2), с передачи Альметова победную шайбу забросил Александров (обсуждая это со Старшиновым на обратном пути, они придумали название детского турнира – «Золотая шайба»), но лучшим бомбардиром турнира (15 очков) стал их партнер по звену Константин Локтев.
В молодежке «Спартака», играя еще в русский хоккей, Локтев был кумиром братьев Майоровых. Борис Александрович вспоминает, что даже обиделся, увидев спартаковского воспитанника в ЦСКА.
«В «Спартак» он попал благодаря отцу – дедушке Боре, который работал тренером и судьей, – объяснила мне дочь Локтева Наталья. – Папа вырос в Сокольниках и ходил там в детский сад с будущей женой, моей мамой. По-настоящему они познакомились позже – на катке, где мама каталась на беговых коньках. Занималась она и плаванием, но профессиональной спортсменкой не стала.
А папа стал, хотя был очень слабый по здоровью. Из-за военного детства. Его даже отдавали в Лесную школу [санаторий для детей с малокровием, упадком питания и другими проблемами].
В ЦСКА он оказался после призыва в армию. Мама рассказывала, что спартаковские болельщики кричали ему: «Предатель!» А Тарасов, насколько знаю, сначала вообще им не впечатлился и отправил в Ленинград: «Пускай поиграет».
Тарасов усилил Локтевым и другим полуфабрикатом Рыжовым ленинградский ОДО перед игрой с «Динамо», опережавшим ЦСКА на три очка. План не сработал: «Динамо» победило 7:6, выиграв чемпионат.
Но для Локтева сезон не закончился. По утрам Тарасов тренировал его и Рыжова на Ленинских горах. Льда на открытом катке становилось весной все меньше, но тренер не сдавался. Велел отрабатывать передачи по воздуху, забрасывать лед снегом (чтоб лучше сохранялся) и приезжать до восхода солнца.
Однажды, когда Тарасов уехал в Сокольники, Рыжов с Локтевым закидали каток солью и присыпали снегом.
Думали, мукам конец, а назавтра увидели: Тарасов лижет снег кончиком языка и резюмирует: «Давно подозревал, что сторож – динамовский болельщик. Будем увольнять. А вы свободны. Занятия на льду окончены до осени».
Форвард ЦСКА Евгений Бабич советовал невысокому Локтеву вернуться в хоккей с мячом. А вскоре – пропустил из-за радикулита матч в Свердловске. Заменивший его Локтев тонко ассистировал Всеволоду Боброву и закрепился в основе.
«Тарасов потом написал, что я был против Альметова, – говорил Локтев писателю Нилину. – Но это он был поначалу против. А я уже увидел Альметова в молодежной команде и почувствовал к нему симпатию – может быть, тройка и начинается со взаимных симпатий.
Мы с Веней Александровым тогда играли с Черепановым, крепким, опытным игроком. Александров играл центра, но мне казалось, что там он не использует скорость и обводку. Моей инициативой было поставить его на край... В звене, по-моему, должен быть нюх на товарищество.
Большие вопросы мы решали в застолье. Вино не мешало сказать: «Ты – такой-сякой, обязан исправиться». Отношения-то были доверительные. ЦСКА это всегда отличало от других команд. Как-то мы оказались в пивной с нашим бывшим игроком, перешедшим в «Динамо» [Владимиром Киселевым].
Он был в новой компании. Но подошел к нам – и попросил налить. Оказывается, новые партнеры налили ему ровно столько, на сколько у него было денег, а денег было мало. Вот так у них было заведено. Потому и обыграть нас не могли, что были разобщены в быту».
Дочь Локтева Наталья добавила: «Партнеры по первому звену были близки настолько, что моя мама дружила с женой Александрова, тетей Светой. Когда я должна была родиться, папа был на предсезонных сборах. Кажется, в Анапе. И тетя Света жила в нашей квартире – на случай, если у мамы начнутся схватки. Но самое интересное, что мама поехала рожать на следующий день после возвращения папы. Дождалась».
Тарасов не хотел, чтобы идиллия в отношениях Локтева с Александровым и Альметовым наполняла их самомнением. В тренировках натравливал на них тройку Ионова и загонял в ловушки:
«Однажды он сказал: «Показывай, что едешь к борту, а сам кати в центр», – вспоминал Локтев в книге «Хроника одной победы». – Я так и делал, а меня укладывали на лед. Тарасов говорил: «Что с тобой, Костя? Я не могу тебя ставить». Потом так же душил Веню».
Интересно, что именно этот маневр особенно восхитил Бориса Майорова: «Завладев шайбой, Локтев не шел, как большинство краев, в угол чужой зоны, а обострял игру, переводил в центр, прорывался к ближней штанге. Со временем научился так действовать и я».
Тарасов же ценил в Локтеве незамкнутость на хоккее – он много читал (например, Достоевского, Писемского и Пруста) и искал полезные нюансы в футбольных и баскетбольных матчах.
«Он и играл своеобразно, – писал Тарасов. – Клюшку держал в вытянутой руке, шайба далеко впереди. Как бы провоцировал соперника. Тому кажется, что Локтева легко поймать на корпус – не успеет увернуться. Но в последнее мгновение Костя непостижимым образом уходил в сторону и мчался к воротам. Он играл резко. Был задиристым парнем».
В 1961-м это привело к тому, что Локтев ударил упавшего защитника «Локомотива» Афанасьева (Евгений Мишаков вспоминал, что тому оторвало пол-уха). Министр путей сообщения Бещев добивался суда над Локтевым за хулиганство, но ограничились годичной дисквалификацией. Да и ее сократили до восьми месяцев.
После возвращения Локтев нарвался на санкции Тарасова. В турне по Канаде тренер узнал, что Локтев, Альметов и Виктор Якушев тайком курят.
«Альметова и Якушева оставили в команде условно, до первого замечания. А капитана команды Локтева из сборной вывели. За то, что служил плохим примером для молодых», – объяснил Тарасов.
После возвращения в сборную Локтев нарвался на дружески-язвительный вопрос хоккейного журналиста Евгения Рубина:
– Курить-то бросил?
Локтев усмехнулся и ответил развернуто:
– Вызвал меня Тарасов и спросил, знаю ли, за что изгнан из сборной. Я ответил: знаю – за курение. «Вот и дурак, – говорит. – Вспомни прошлый год и Свердловск. Вспомнил? Тогда можешь идти. Ты прощен».
Конечно, я вспомнил. У меня в этом городе друзья — муж с женой. Я их пригласил на матч, провел на трибуну, а там ни одного свободного места. Я раздобыл два стула, поставил их за нашей скамейкой запасных и усадил гостей.
Тарасов увидал, что рядом с командой посторонние, и начал на них кричать: мол, безобразие, подослали к нам местных шпионов. Я сказал что-то резкое. Он промолчал, но поглядел косо. У меня и в мыслях не было, что он будет мне мстить».
Локтев пропустил тот самый ЧМ-1963, первое золото сборной за семь лет. «Мы остро ощущали отсутствие капитана, – признал в книге «Я смотрю хоккей» Борис Майоров. – Я играл в другой тройке, но Локтев и на скамейке был незаменим: знал, когда, что и каким тоном подсказать.
Мы ехали домой триумфаторами, возвратившими нашему хоккею мировое первенство после долгого перерыва. Мы, мальчишки, получили золотые медали, а 30-летний Локтев, который заслужил это больше, чем мы, – нет.
Наш самолет приземлился в Шереметьеве, и первым, кого я увидал, был счастливый Костя – приехал обнять и поздравить. Следующий ЧМ, который заодно был и олимпийским турниром, мы провели блестяще: не имели права проиграть еще и потому, что с нами был Костя, который не может остаться без золотых медалей».
Лучшим снайпером сборной СССР стал Виктор Якушев: он до 42 лет играл за «Локомотив», а потом работал сторожем на стадионе
Сегодня Майоров говорит, что сборная летела в Инсбрук за победой, хотя болельщики верили в нее не особо, считая золото ЧМ-1963 случайностью: якобы чехи и шведы смотрелись плохо, а канадцы прислали непонятно кого.
В Инсбрук, спецкором «Литературной газеты», отправился и писатель Юрий Трифонов. Рассказывал, что австрийские болельщики массово шли только туда, где ждали медалей от своих спортсменов (фигурное катание и слалом), и хоккейные матчи не собирали полных трибун.
«Звукооператору было бы интересно записать голоса и шум во время хоккейных матчей. Западные немцы приехали с какими-то дудками, трещотками и звонками и устраивали настоящую какофонию во время игр немецкой команды. Наиболее дисциплинированные, они выкрикивали очень дружно свой боевой клич:
– Дойчленд, фор! Нох ейн тор!
Что значит: «Германия, вперед! Еще один гол!»
А что кричали наши? Советские туристы сидели слева от ложи прессы и на противоположной трибуне. Нам, журналистам, кричать было как-то неловко, в ложе прессы царила сдержанная тишина, но наши туристы работали на совесть.
«Молодцы!» и «Шайбу!» звучало могуче. Кроме того, на противоположной стороне сидел кто-то с мегафоном и время от времени говорил деловитым голосом массовика:
– Ребята, ребята, бодрее! Взяли! Подтянулись!
Однажды, когда на льду была старшиновская тройка, я вдруг услышал хриплое сокольническое:
– «Спартак», дави-и!
Спартаковское звено и сочинило наш первый гол на Олимпиаде-1964: на третьей минуте матча с Венгрией, в большинстве. Победили в итоге 19:1.
Виталий Давыдов, сделавший тогда счет 3:0, подчеркивает уникальность звена Старшинова: «Если тройку Альметова иногда удавалось укротить за счет силовой борьбы, то со спартаковцами этот номер не проходил: ребята с невероятным характером, бойцы что надо.
А уж какие требовательные. Особенно Борис Майоров. С родным братом спорил до крика даже при игре на бильярде, что уж говорить об остальных – по ходу матчей сборной мы постоянно слышали его указания.
Старшинова, который у Майоровых центральным был, в Канаде прозвали Быстрым Медведем (за то, что внешне вроде медлительный, а шайбу получил – и попробуй догони), а мы – Электродом: между братьями он был как меж двух зарядов.
Играть против них за «Динамо» было пыткой, а с ними – во второй пятерке сборной – одно удовольствие».
Старшинов делился, что родители его приехали в Москву из деревни подо Ржевом в 1929-м во время коллективизации – чтобы с голоду не умереть. Раньше были зажиточными людьми, но их раскулачили, отобрав почти все. Отец был столяром-краснодеревщиком, после переезда строил дачи, и подростком Старшинов помогал ему.
В том числе поэтому легко переносил потом нагрузки Тарасова. Старшинов с детства был спортивным и прыгучим: с восьми лет ходил в секцию акробатики (это позволяло бесплатно смотреть в кинотеатре «Тарзана» – потому и записался), а в тринадцать переключился на волейбол и стал чемпионом Москвы среди школьников.
Чемпионств вне хоккея у Старшинова хватает. Играл он, конечно, и в футбол и в финале юношеского первенства страны забил победный мяч Анзору Кавазашвили из тбилисского «Динамо».
Потом, выступая с братьями Майоровыми за авиационный институт, выиграл футбольное студенческое первенство, которое так и осталось единственным – затею прикрыли, по слухам, из-за несанкционированного участия в турнире «профессионалов».
Хотя учились спартаковцы по-настоящему: Старшинов писал диплом во время Олимпиады, Евгений Майоров вместо тренировки сборной ездил на экзамен (хотя Тарасов не пускал!), а Борис поступил в аспирантуру МАТИ – правда, признается, не по своей воле.
Изучал он авиаприборы, Старшинов – двигатели, а Евгений Майоров учился на специалиста по конструкции самолета. Про спартаковцев шутили, что втроем они могут построить самолет, но летать на нем не стоит.
Авиационный институт Старшинов выбрал под влиянием двоюродного брата, генерала-майора авиации. Но военным, когда Тарасов звал в ЦСКА на излете пятидесятых, не стал и, считает, потому и не поехал на Олимпиаду-1960 в Скво-Вэлли.
В то же время Старшинов подчеркивал: именно у Тарасова он научился распорядку дня, дисциплине, ответственности и игре через боль. Как на первом своем ЧМ-1961 (готовил к нему Тарасов, незадолго до турнира замененный на Чернышева).
Пережив серию проверочных матчей, устроенных Тарасовым, Старшинов радовался, что попал в заявку, и не признался, что на последней тренировке перед ЧМ разбередил травму плеча. К середине турнира плечо болеть перестало, и Старшинов стал вторым бомбардиром сборной – после Бориса Майорова.
А в Инсбруке уступил, кроме Локтева, Виктору Якушеву. В общем зачете легенда «Локомотива» поделил второе место по очкам (13 – 9+4) со Свеном Тумбой, которого в игре со шведами опекал персонально (тот же Тумба в 1992-м объявил в Швеции сбор денег на операцию для Якушева, который едва мог ходить, и поставил русского друга на ноги – за девять лет до гибели Якушева от избиения в Москве).
Огромный объем черновой работы не помешал Якушеву стать лучшим снайпером сборной СССР.
«Как человек – золото. Молчун, а на лед выйдет – и со всеми разделывается, – говорил мне про Якушева его тренер в «Локомотиве» Анатолий Кострюков. – Образование – семь классов с горем пополам. Вышел из семьи рабочих. Ни одной тренировки не пропустил. Не помню, чтоб у Виктор что-то болело. Он настолько техничен был, что его трудно было поймать и травмировать.
В «Локомотиве» ребята его Усатым звали – он усики носил, которых ни у кого тогда в советском хоккее не было. Якушев восемь лет отыграл за сборную, стал чемпионом Инсбрука и каждый раз выходил с новыми партнерами (только на один какой-то ЧМ из «Локомотива» взяли целое звено – Снеткова, Якушева и Цыплакова), и всем с ним было удобно.
На шестидесятилетие подарил мне фотографию в рамке – где мы с ним у борта стоим. Куда его только не звали, что только не обещали, но до сорока двух лет Якушев был предан «Локомотиву». Когда хоккейной команды там не стало, Якушев начал тренировать в школе, а потом работал сторожем на стадионе «Локомотив».
Игравший в тройке с Якушевым Анатолий Фирсов в книге «Зажечь победы свет» рассказывал, что в матче с канадцами, при счете 2:2, трижды обыгрывал защитника Гарри Бегга, и наши вдвоем или втроем выходили против одного соперника.
Во всех трех случаях Фирсов завершал сам – бросал с острого угла и не забивал. За неразумные решения Фирсову здорово тогда влетело от тренеров, но не от Якушева.
«Могу представить, что бы услышал на площадке, выходи со мной к воротам Вениамин Александров или Борис Майоров. Якушев же не взрывался, не шумел, спокойно сидел рядом со мной на скамейке и, пока мы ждали очереди выйти на лед, не ругал и не поучал меня.
Только когда я ошибся в третий раз, он сказал мне с легкой укоризной или, пожалуй, с сожалением: «Если бы не пожадничал, я бы в пустые ворота бросал».
Первую шайбу Канаде забросил 26-летний Евгений Майоров, больше не игравший за сборную на крупных турнирах
Зато забил Фирсов Чехословакии (в важнейшей игре на пути к Канаде), на десятой минуте сделав счет 3:0 (победили в итоге 7:5) и вынудив соперника менять вратаря.
«Дебют Фирсова в сборной вышел таким же блистательным, как и все последующие выступления, – отметил в мемуарах Вячеслав Старшинов. – Мастерство его не было еще так ювелирно отточено, но его боевая самоотверженность позволяла ему и тогда делать чудеса.
В решающей игре с Чехословакией он на огромной скорости обыграл одного за другим двух защитников и, врываясь в зону, вышел один на один с Дзуриллой. Защитник успел чуть попридержать Анатолия, и шайба оказалась ближе к Дзурилле, который быстро выкатился, чтобы забрать ее, и был уже рядом с ней.
Но Фирсов бросился вперед и в падении вытянутой клюшкой успел протолкнуть шайбу в ворота. Дзуриллу заменили. А зачем? Разве он виноват в том, что против него играл Анатолий Фирсов?»
– С чехами мы в Инсбруке много общались – особенно я дружил с защитниками Станиславом Свентеком, Рудольфом Почем и Франтишеком Тикалом, – говорит Виталий Давыдов. – Они понимали русский, немного говорили и хорошо к нам тогда относились.
Матч с ними мы провели несколько нервно, потому что после третьего места на прошлой Олимпиаде все опасались неудачи в Инсбруке. К тому же состав был относительной новый – с прошлой Олимпиады остались только Альметов, Александров, Якушев, Локтев и Петухов.
К слову, ЧМ-1963 нам давали как бы на обкатку, чтобы сыгрались и с Олимпиады привезли золото. Мы всех удивили, даже свое руководство, и взяли золото ЧМ – но то, что мы превзошли ожидания, не отменяло задачу на Инсбрук.
Победа над ЧССР зарядила нас уверенностью, и три следующих матча мы выиграли – у Швейцарии, Финляндии и Германии – с общим счетом 35:0.
– Чем запомнился быт Олимпиады?
– Вспоминаю жесткие, армейские, набитые соломой подушки и матрасы, спать было неудобно. Зато отменно кормили, а по вечерам приглашали в клуб, где выступали [американский эстрадный певец] Эдди Фишер и Джо Дассен.
– Как Чернышев и Тарасов давали установку на матчи?
– Аркадий Иванович спокойно, четко и кратко говорил о тактике – минут десять-пятнадцать. Потом вступал Анатолий Владимирович – уже более эмоционально: о том, что за нами огромная страна, что не надо бояться, что нужно полностью отдаваться игре.
В главной игре Олимпиады – с Канадой – первую шайбу будущему вратарю «Бостона» и «Эдмонтона» Кену Бродерику забросил 26-летний Евгений Майоров, для которого Инсбрук-1964 – третий и последний крупный турнир в сборной.
В начале 1965-го у него в очередной раз вылетело плечо (по той же причине пропустил несколько матчей Олимпиады, и его подменял Петухов), и Тарасов с Чернышевым больше не звали в сборную, заменив на армейца Анатолия Ионова – на ЧМ-1965 Старшинов так жестко раскритиковал новичка, что прямо на лавке довел до слез.
Но Борис Майоров подчеркивает: в целом атмосфера в сборной середины шестидесятых была теплой, ведь все были примерно одного возраста, и, если на тренировках в клубах игроки иногда дрались, то в сборной – ни разу.
Только много-много шутили и с удовольствием праздновали новые победы (с дуэтом Чернышев-Тарасов СССР выиграл все ЧМ и ОИ, в которых участвовал, – от Швеции-1963 до Саппоро-1972).
Александр Рагулин вспоминал, что в шестидесятые советские хоккеисты отмечали зарубежные триумфы не в ресторанах, а в номере отеля – благо водка была припасена.
Пока сборники заслуженно расслаблялись, в «Советском спорте» вышло открытое письмо команде Владимира Юрзинова, который через несколько лет окончит журфак МГУ.
«Я рад за вас, ребята. И завидую вам. Даже не скажу, что завидую чуть-чуть: вы не обидитесь на меня, вы поймете почему я завидую. Я очень хотел бы быть с вами не только в тот момент, когда вас поздравляли с тремя комплектами золотых медалей (победителей Олимпиады, чемпионов мира и Европы).
Я хотел бы быть с вами и тогда, когда Голонка терзал нашу защиту, и тогда, когда счет в матче со шведами стал 2:2.
Проклятый аппендицит! Вы даже не представляете, сколько горьких минут перенес я из-за этой в общем-то пустячной болезни. Я должен был ехать с вами. Но – приступ за день до отъезда в Австрию, затем больница вместо Инсбрука. Вы проводили меня в больницу и уехали.
Вам было легче, чем мне: вы были вместе, а я остался один. Уверенность в победе хороша, когда рядом с тобой те, кто вместе с тобой будет завоевывать эту победу. А когда остаешься один...
Сидеть на скамейке тяжелее, чем играть на площадке, – это знает каждый из вас. Но во сто крат труднее сидеть у телевизора. Телевизор – хорошая штука. Он помог мне быть вместе с вами. Но ведь я мог только смотреть, я не мог ничем помочь вам, я не мог даже что-нибудь подсказать.
Я рад за вас, ребята! За всех: ведь у нас в команде не было ни армейцев, ни спартаковцев, ни динамовцев – все вы, вместе взятые, и есть сборная СССР. Но, наверное, чуть-чуть больше радовался я за Витю Якушева, Толю Фирсова и Леню Волкова. Почему? Да потому, что за них я немного опасался.
Мы знали, чего можно ждать и от Саши Альметова, хоккеиста, тонко чувствующего игру, Вени Александрова, чемпиона СССР в хоккейной технике, от Кости Локтева, всегда полностью отдающегося игре.
Мы знали, что Слава Старшинов с его неуемной жаждой гола и братья Майоровы, Боря и Женя, хоккейные фанатики, отдадут все что могут, даже чуть-чуть больше. Но вот третья тройка… Ведь она была сформирована едва ли не за сутки. Я должен был играть в ней, но болезнь – и тройка распалась.
Вот почему, ребята, я больше всего рад именно за Виктора, Анатолия и Леонида. Год назад Якушев почти экспромтом играл правого края в первой тройке [заменив отстраненного Локтева]. И сыграл хорошо. Сейчас он выступал на привычном месте в центре, но с непривычными партнерами. И опять сыграл здорово.
Я не знаю, получит ли кто-нибудь из вас приз лучшему нападающему чемпионата. Если и не получит, ничего страшного. У нас в сборной всегда делалась ставка не на солистов, не на премьеров, а на коллективную игру. Это и есть наш, советский стиль хоккея».
Самого ценного игрока сборной на Олимпиаде через три года убрали из ЦСКА
А теперь – о том, как приз лучшему нападающему турнира достался защитнику Эдуарду Иванову, набравшему семь (6+1) очков.
Лучшего вратаря определяли канадцы, и им стал Сет Мартин. Лучшего защитника – чехословаки, наградившие Франтишека Тикала. А приз лучшему нападающему глава ИИХФ Джон Ахерн вручил после игры с Канадой советскому капитану Борису Майорову, чтобы наши сами решили, кто его достоин (отсюда и версия, что Тарасов отобрал приз у спартаковца Майорова в пользу армейца Иванова).
На самом деле Тарасов с Чернышевым восприняли приз как награду самому ценному игроку сборной, и на общем собрании команда согласилась с тренерами: MVP – Иванов.
«Все играли самоотверженно, все до конца отдавали силы победе. Но даже в этой дружной команде выделялся поразительным мужеством Эдуард Иванов, – объяснил Тарасов. – Он с эдаким ухарством бросался с открытым лицом под шайбу, не щадил себя в поисках жесткого единоборства. И все это делал с улыбкой, вдохновляя остальных своим энтузиазмом».
(К слову, через год, на ЧМ в Тампере, советские тренеры выбрали лучшим нападающим Старшинова, что Тарасов сопроводил трогательным – учитывая историю со слезами – объяснением:
«Старшинов показал не только игру выдающегося мастера, но и проявил себя замечательным товарищем. Сделал все, что чтобы помочь дебютанту первенства Ионову войти в игровой ансамбль как равному, и тем самым дал Анатолию возможность играть в полную силу»).
Олимпиада в Инсбруке стала для Иванова единственной. В 1967-м второй тренер ЦСКА Борис Кулагин дал игрокам выходной на сборе в Кудепсте, и Иванов с еще пятью игроками рванул в Сочи. Вернулись к шести вечера, и Кулагин обвинил Иванова в неявке на обед. Остальной пятерке – ничего, а 29-летнего Иванова убрали из команды.
Звали в «Динамо» со «Спартаком», но увольняться из армии было нелегко, да и не слишком выгодно, и после пары сезонов в калининском СКА, Иванов стал чиновником спортклуба Московского военного округа, а с приходом в ЦСКА Виктора Тихонова возглавил школу клуба и привез из Хабаровска Александра Могильного.
Оставив ЦСКА, Иванов работал заместителем своего многолетнего напарника Александра Рагулина, руководившего ветеранским движением, а в 2009-м – за три года до смерти – работал постановщиком хоккейных сцен в фильме «Миннесота».
Олимпиада в Инсбруке стала последней и для Александра Альметова, который оставил большой хоккей в 27.
«Как и все, он грешил нарушениями режима, – писал на смерть Альметова от пневмонии его друг, журналист Евгений Рубин. – При случае мог сбежать со сбора, пробраться в общую спальню через окно. Попавшись, никогда не пытался выкручиваться, никакие угрозы не могли заставить его сдать подельщиков.
Потому и не возражало руководство, когда он решил уйти. Тем более возникла в ЦСКА тройка во главе с Фирсовым, готовая заменить альметовскую.
Чего только не перепробовал Саша за годы вне хоккея: тренировать мальчишек в парке, рыть могилы на кладбище, подавать полотенце и пиво бане. Пробовал переломить судьбу и обосноваться в Америке. Нигде ничего не получилось».
Альметову и другим победителям хоккейного турнира Олимпиады-1964 выдали за золото по десять тысяч шиллингов. В Москве добавились рублевые премии и награды – одним медали за трудовую доблесть, другим ордена Трудового Красного знамени.
Только Петухов и второй вратарь Борис Зайцев, тоже динамовец, получили по грамоте президиума Верховного совета РСФСР.
Чернышев выбивал ее из лучших побуждений (гарантированная прибавка к пенсии), но после распада страны законы поменялись, и никаких доплат обладатели грамот не получили.
Другой динамовец, Виталий Давыдов, добавляет: «На праздничном приеме Никита Хрущев рассказал нам, что в детстве любил играть в хоккей: «Нацепим снегурки – и на замерзший пруд. Клюшки самодельные, из веток».
Кто-то перебил: «Никита Сергеевич, шайб-то еще не было. Чем играли?» Ответ генерального секретаря нас поразил: «Чем-чем… Брали коровью лепешку – и гоняли».
Фото: РИА Новости/В. Нижниченко, Ун-Да-Син, Дмитрий Донской, Юрий Сомов, Владимир Гребнев, В. Николаев, Юрий Долягин, В. Нижниченко, Александр Макаров
а рассказ отличный