Тренер. Жизнь Пола „Медведя“ Брайанта

Глава 1 | Глава 2 | Глава 3 | Глава 4 | Глава 5 | Глава 6 |

Глава 6. Aggie

В молодости Брайант подходил к рекрутингу так же, как ко всему остальному в жизни: шёл напролом, паля из обоих стволов. Даже когда он жаловался на слабый состав, доставшийся ему в первый сезон в Texas A&M, он уже был полон решимости как можно скорее подчинить себе Southwest Conference и потому с остервенением взялся за набор игроков. Он без труда очаровывал матерей и отцов, а на определённый тип молодых людей — тех, кто отчаянно хотел вырваться в мир и чего-то добиться, — Медведь действовал как магнит. Он узнавал в них тот же голод, который когда-то двигал им самим, и они ценили в нём не только жёсткость футбольного тренера, но и честность и справедливость человека.

— Тренер Брайант был именно из тех людей, за которыми хотелось идти, — говорил линейный Чарли Крюгер, представитель первого рекрутингового набора Брайанта.

Осенью 1954 года, пока «Парни из Джанкшена» мучительно продирались через катастрофический первый сезон, Брайант и его штаб искали подкрепление. Помимо двадцати девяти закалённых игроков, переживших предсезонные сборы, в сентябре в кампус приехала большая группа первокурсников, набранных в основном предыдущим тренерским штабом. Но выступать за основную университетскую команду они ещё не имели права. Первокурсникам тогда не разрешалось играть в официальных матчах за основную университетскую команду — это правило отменили лишь в 1972 году, однако хотя бы благодаря их присутствию Aggies могли проводить полноценные тренировочные матчи, не переходя на вариант футбола шесть на шесть.

Ещё задолго до телефонных линий с платными номерами и интернет-сайтов, посвящённых вербовке прыщавых восемнадцатилетних школьников, рекрутинг уже мог быть весьма грязным делом — особенно в Техасе, где всё, включая самолюбие богатых и влиятельных спонсоров, было больше и громче, чем где-либо ещё. Во время охоты за новыми талантами в 1954–1955 годах несколько чрезмерно рьяных сторонников A&M предложили перспективным игрокам незаконные выплаты, и Брайант в частном порядке это одобрял. Весной 1955 года двое школьников — квотербек Боб Мэннинг из Йокума и энд Том Сестак из Гонзалеса — подписали официальные заявления под присягой, в которых утверждали, что им заплатили по 200 долларов и пообещали ещё по 50 долларов в месяц сверх стоимости спортивной стипендии, если они поступят в A&M. Получить эти свидетельства помогли выпускники других университетов Southwest Conference, а оба игрока в итоге оказались в других программах SWC. Конференция и NCAA отреагировали быстро: Aggies получили двухлетние санкции, включавшие запрет на участие в боулах на два года и аннулирование более ста подписанных соглашений с новобранцами.

Практика тайных выплат сверх обычной спортивной стипендии — оплаты учёбы, учебников, проживания и питания — в 1955 году была вовсе не новостью. Новым был длинный карающий рычаг NCAA. В 1952 году, после многочисленных жалоб университетов на чрезмерное «субсидирование» игроков в студенческом футболе и баскетболе со стороны спонсоров и других представителей вузов, всё более активно вмешивавшаяся в происходящее NCAA создала специальное подразделение для расследования нарушений и наказания виновных. Первой проверкой новых полномочий стала дисквалификация баскетбольной программы Университета Кентукки на сезон 1952–53. Год спустя под удар новых надзорных органов попал уже бывший коллега Адольфа Раппа по Кентукки.

Через несколько месяцев после того, как обвинения стали достоянием общественности, Брайант неожиданно появился на заседании комитета NCAA по нарушениям, который разбирал подобные дела и назначал наказания. По странному совпадению председателем был Эб Кирван — представитель преподавательского состава Университета Кентукки, которого Брайант хорошо знал. Несколько минут тренер обсуждал с членами комиссии детали дела, а затем замолчал.

— Вы хотите сказать, что выпускник университета не может просто дать этим ребятам денег? — спросил он.

— Конечно не может, Пол, — ответил Кирван. — Нельзя так делать.

— Ну что ж, — сказал Брайант. — Тогда, пожалуй, спорить мне не о чем.

Он встал, надел шляпу и вышел.

Больше десяти лет спустя Брайант с необычной откровенностью написал об этой истории в Sports Illustrated: «Теперь я понимаю, что санкции были заслуженными... Не знаю точно, сколько наших ребят что-то получили. Думаю, четверо или пятеро. Я не знал, что именно им давали, и не хотел знать, но что-то они получили, потому что у них были предложения и от других университетов, а я сказал нашим выпускникам не уступать конкурентам».

Возможно, это был единственный случай, когда действующий тренер настолько публично признал подобное нарушение. Брайант никогда не отрицал своей ответственности и не пытался уклониться от неё, однако всё же считал, что стал жертвой закрытого круга старых знакомых, пытавшихся поставить его на место. Southwest Conference тех лет во многом напоминала закрытый клуб для своих, а он был чужаком, которого пригласили всё встряхнуть. Но даже если Брайант и чувствовал, что к нему придираются несправедливо, урок он усвоил. Эти санкции он воспринял как глубокий личный провал и поклялся больше никогда не вступать в конфликт с NCAA. Следующие двадцать восемь лет его репутация в этом отношении оставалась безупречной.

На протяжении всех лет в Техасе у Брайанта складывались временами напряжённые, а порой и откровенно язвительные отношения со многими влиятельными выпускниками A&M. Они хотели сами участвовать в наборе игроков, и он быстро научился относиться к этому с осторожностью. Они хотели объяснять ему, как управлять командой, а он был намерен делать всё по-своему или не делать вообще. В те годы, когда ему ещё отчаянно хотелось доказать свою состоятельность, он порой бывал безрассудно высокомерным и говорил слишком прямо там, где требовался такт. Однажды на встрече со спонсорами он встал и с усмешкой сказал:

— Вождь может быть только один, и это я. А все вы — индейцы. И не забывайте об этом.

Разумеется, пока он побеждал, никто особенно не обижался на подобные заявления.

Несмотря на беспрецедентное решение NCAA аннулировать все подписанные соглашения с новобранцами, почти все игроки всё равно сдержали первоначальное слово и пришли в A&M. Санкции омрачили положение программы и самого тренера, но не смогли остановить «Великого возродителя». Долго мучившиеся Aggies снова поднимались к вершине Southwest Conference.

Даже добившись успеха, Брайант всегда находил время вернуться в сельский Арканзас к друзьям и родственникам, особенно к матери — человеку, повлиявшему на его становление сильнее всех остальных. Именно от неё он унаследовал стойкость и решимость. Ему нравилось покупать ей хорошие вещи и построить для неё новый дом, а иногда Ида приезжала к Полу и Мэри Хармон на несколько недель.

Хотя Брайант глубоко любил мать, он так и не смог понять её приверженность религиозным убеждениям, запрещавшим обращаться к врачам.

— Мама верила: если вера достаточно сильна, врачи тебе не нужны, — говорила её дочь Луиза.

Когда Брайант работал в Texas A&M, у Иды появилась опухоль на шее, угрожавшая жизни, но несколько месяцев она отказывалась прислушиваться к мольбам семьи и обратиться за медицинской помощью. Когда она наконец согласилась на операцию, опухоль разрослась настолько, что шансы на выздоровление оценивались всего как пятьдесят на пятьдесят. И всё же, когда её везли в операционную, она широко улыбалась.

Позднее, после успешной операции, Пол сидел у кровати матери.

— Мама, — спросил он, — зная, насколько малы были твои шансы пережить операцию, как ты могла ехать туда такой счастливой?

— Ох, — мягко ответила она, — я думала, что сейчас встречусь с Господом.

Примерно через два года Иду сразил инсульт, от которого она уже не оправилась, как раз в то время, когда её сын начинал работу в Алабаме. Пол и Мэри Хармон отдыхали в Техасе и, получив известие, сразу вылетели в Арканзас. Когда он вошёл в больничную палату и увидел мать под кислородной палаткой, по его лицу потекли слёзы.

— Милая, — сказал он, взяв её за руку и понимая, что она не слышит, — это первый раз в жизни, когда я сжал твою руку, а ты не сжала мою в ответ.

Через пять лет после того, как Бад Уилкинсон отправил выпускника-квотербека «Оклахомы» Даррелла Ройала в Лексингтон обучать Медведя тонкостям Split-T, Aggies Брайанта всё ещё оттачивали эту систему. Как и «Сладкий Бейб из Кентукки», Родди Осборн первоначально был очень востребован как раннинбек, но Брайант ценил его жёсткость и умение быстро соображать — хотя рука у него была довольно посредственной, — и в 1955 году перевёл второкурсника на позицию квотербека. За ним в бэкфилде играли двое будущих звёзд НФЛ: халфбек Джон Дэвид Кроу и фуллбек Джек Парди.

Сезон Aggies должны были открывать матчем против действующего национального чемпиона UCLA, и Брайант, помня всё накопившееся раздражение после провального 1954 года, придавал этой встрече огромное значение. Но Рэд Сандерс — последний футбольный начальник Брайанта до войны, когда тот работал помощником в «Вандербильте» — вывел на поле Coliseum в Лос-Анджелесе одну из своих лучших команд, и Bruins разгромили A&M 21:0. Нападение выглядело беспомощно. На следующей неделе во время тренировки квотербеков и бэков центр Ллойд Хейл неосторожно сказал лишнее.

Это было обычное упражнение нападения: квотербек принимал снэп от центра, двигался вдоль линии и либо отдавал мяч идущему следом халфбеку, либо изображал такую передачу и сам продолжал движение к краю. Разумеется, на тренировках Пола Брайанта ничего не выполнялось вполсилы. Хотя упражнение было предназначено прежде всего для отработки опшена квотербеками, центр должен был стартовать через линию так, словно перед ним действительно стоял нос-тэкл. В какой-то момент Брайант остановил упражнение, сделал замечание бэкам и закончил:

— Ладно, ещё раз.

Он стоял прямо перед Хейлом.

— Тренер, — сказал Хейл, — вам лучше отойти, а то я вас задену.

— Что?

— Тренер, я сейчас рвану вперёд, и...

Огромный, но совершенно без защитного снаряжения Брайант захихикал, как школьница.

— Ну ладно. Посмотрим, насколько ты хорош.

Он встал напротив Хейла в стойку.

— А я думаю: «Ну всё, вот мой шанс, — вспоминал Хейл. — Сейчас этому старику голову оторву».

Хейл ввёл мяч в игру — а следующее, что он помнил, это как стоял на четвереньках в грязи.

— Я рванул вперёд, а он схватил меня обеими руками за затылок и просто впечатал в землю, — больше сорока лет спустя рассказывал Хейл, не в силах сдержать смех. — Невероятно, насколько сильным он был для своего возраста. Я пытался схватить его за ноги, а он всё пятился и смеялся... И это я думал, что могу его травмировать?

Брайант прекрасно понимал, насколько значительная часть футбола разыгрывается в голове. На тренировках он уделял огромное время моделированию различных игровых ситуаций, заставляя футболистов думать. Важнейшей частью такой психологической подготовки была его способность передавать игрокам собственную уверенность и убеждать их, что победить их невозможно.

— У тренера была удивительная способность заставить тебя поверить: как бы плохо ни складывалась ситуация, ты всё равно можешь сделать то, что нужно для победы, — говорил Джон Дэвид Кроу, приехавший в Колледж-Стейшен первокурсником летом 1954 года.

12 ноября 1955 года положение было не просто плохим — оно казалось безнадёжным. Пройдя первые восемь матчей с неожиданным для всей Southwest Conference результатом 6–1–1, Aggies приехали в Хьюстон явными фаворитами против Rice Owls Джесса Нили. Но большую часть матча A&M играл безобразно и чуть больше чем за две минуты до конца уступал 0:12. Казалось, всё кончено. Трибуны уже начали пустеть, когда матч внезапно ожил.

После позднего тачдауна, который, казалось, окончательно решил исход встречи, Rice готовился выполнять начальный удар. В этот момент Брайант собрал стартовых игроков у боковой линии.

— Время ещё есть, парни, — сказал он с решительным выражением лица. — Вы всё ещё можете победить, если поверите, что можете.

Дальше последовал один из самых невероятных камбэков в истории техасского футбола — да и вообще футбола.

Почти весь матч Aggies были прижаты к собственной зачётной зоне, но чуть больше чем за две минуты до конца Брайант сделал первую из двух замен, вошедших в легенды A&M: Ллойд Тейлор вместо Джека Парди. Один из «Парней из Джанкшена», Тейлор был невысоким халфбеком из Нью-Мексико — одним из немногих игроков состава не из Техаса — и, разогнавшись, бежал с какой-то неукротимой настойчивостью. Именно это Брайант и надеялся увидеть. Тейлор получил мяч и промчался 55 ярдов вдоль боковой линии до трёхъярдовой отметки Rice. Через три розыгрыша он занёс тачдаун и сам реализовал экстра-пойнт. Времени почти не оставалось, но счёт стал 7:12.

Вторая замена — Джимми Райт вместо Осборна на позиции квотербека. После того как Джин Столлингс подобрал онсайд-кик почти в центре поля, Райт, пасовавший лучше Осборна, бросил почти отчаянный длинный пас в сторону мчавшегося к зачётной зоне Тейлора. Герой момента поймал мяч, занёс тачдаун и снова сам реализовал экстра-пойнт. Четырнадцать очков Ллойда Тейлора за сорок шесть секунд вывели Aggies вперёд — 14:12. Затем Джек Парди перехватил отчаянный пас Rice, после чего Дон Уотсон занёс ещё один тачдаун. Чуть больше чем за две минуты A&M превратил практически гарантированное поражение в невероятную победу 20:12.

— В футболе очень многое зависит от веры, — говорил Хейл. — А мы верили.

Неделей позже «Техас» быстро вернул верующих на землю, победив 21:6, но Aggies действительно вернулись. Итоговый результат 7–2–1 подтвердил эффективность жёсткого и требовательного подхода Брайанта и сделал молодую команду A&M одним из главных претендентов на успех в 1956 году.

На протяжении всей своей исключительно успешной тренерской карьеры Брайант строил команды вокруг двух совершенно разных типов игроков.

Первый — самый обычный футболист, которому вроде бы не место в чемпионской команде, но который всё равно становился победителем. Упрямый боец, постоянно игравший выше своих объективных возможностей и находивший способ победить вопреки недостатку природного таланта, потому что футбол значил для него слишком много. Деннис Геринг был идеальным примером. Тренеры повезли его в Джанкшен в надежде, что он уйдёт, но у него оказалось то, чего не было у многих куда более талантливых Aggies: железная решимость, которую Брайант не смог сломать. Именно это упрямство и сделало из него футболиста.

Вторая категория — спортсмен с исключительным природным талантом, который одновременно обладал волей выдержать невероятные требования Брайанта.

— У тренера вообще не было терпения к талантливым игрокам, которые не выкладывались полностью, — говорил его многолетний помощник Дьюд Хеннесси. — Ни капли.

Вместо того чтобы беречь одарённых игроков и позволять им развиваться в удобном для них темпе, как делали многие тренеры, Медведь давил на них ещё сильнее, чем на остальных. Многие выдающиеся таланты отказывались подчиняться его воле — и тогда он либо сам избавлялся от них, либо они уходили. Но чемпионства Брайант выигрывал с теми, кто соответствовал его высоким требованиям: Джо Нэмэтом, Кенни Стэблером, Джонни Муссо и другими.

Джон Дэвид Кроу был образцом выдающегося таланта, идеально вписывавшегося в систему Брайанта. Школьной звездой в крошечном Спрингхилле, штат Луизиана, Кроу при росте около 185 сантиметров и весе 88 килограммов переписал рекорды штата по выносным ярдам благодаря сочетанию скорости и резких смен направления. В Texas A&M он приехал в 1954 году как один из главных талантов набора первокурсников. Даже внешне халфбек выглядел именно так, как, казалось, и должен выглядеть футболист: мускулистый, но сухой, с коротко остриженными светлыми волосами и серьёзными голубыми глазами. Из-за осложнения при рождении левая сторона его лица была слегка деформирована, уголок рта и глаз немного опущены, но это лишь придавало ему ещё более воинственный вид.

Упорный и техничный игрок на выносе, Кроу и на третьем, и на четвёртом курсе входил в число общепризнанных All-American — лучших игроков студенческого футбола страны, а в 1957 году выиграл Heisman Trophy, став единственным игроком Брайанта, когда-либо получавшим самую престижную индивидуальную награду студенческого футбола. В матче против LSU в сезоне 1956 года Кроу получил передачу от Родди Осборна на trap-розыгрыше и пошёл вправо, однако два гарда, которые должны были расчищать ему путь, столкнулись между собой. Кроу мгновенно сменил направление, вырвался из примерно полудюжины захватов и пробежал 81 ярд до тачдауна. Брайант однажды назвал этот забег лучшим из всех, что видел в жизни.

Кроу обладал и тем внутренним огнём, который Брайант особенно ценил. Хотя он был звездой практически с первого дня в кампусе и ещё в команде первокурсников сразу вызвал огромный интерес, Кроу никогда не переставал чувствовать, что каждый день должен заново доказывать тренеру свою ценность.

— Тренер Брайант умел создавать в тебе ощущение неуверенности, — говорил Кроу, позднее работавший в штабе Брайанта и ставший спортивным директором Texas A&M в 1980-х. — Кем бы ты ни был, тебе всё время казалось, что место в составе под угрозой. Поэтому если ты был игроком его типа, ты делал всё необходимое, чтобы заслужить его одобрение. Что бы он ни требовал... если ты был его игроком, мысль бросить даже не приходила в голову. Само это слово вызывало отвращение.

Хотя Кроу и его однокурсники не прошли через уникальное испытание Джанкшеном, им достались четыре года психологической и физической войны Брайанта. Его тренировки представляли собой непрерывную, пересыпанную руганью череду столкновений — изнурительное испытание выносливости, в котором он давил, давил и давил, пока игрокам не начинало казаться, что отдавать больше нечего. А потом давил ещё сильнее.

— Я слышал, как некоторые ребята из Джанкшена говорили, что единственной разницей между Джанкшеном и тренировками в Колледж-Стейшен были условия, — рассказывал Кроу. — По крайней мере дома нам не приходилось спать на хлипкой раскладушке под открытой жарой.

Жёсткость методов Брайанта порождала невероятные слухи. Одним из самых нелепых было утверждение, будто он вырыл на тренировочном поле огромную яму, бросал туда двух игроков, и место в старте получал тот, кто выберется наружу. Конечно, всё было не настолько буквально, но игроки действительно постоянно ощущали, что соревнуется не только с партнёрами, но и с собственными возможностями, с тем, насколько близко способны подойти к своему пределу. Результатом становилась превосходно подготовленная команда, которая редко допускала глупые ошибки и не знала значения слова «сдаться».

После долгих лет на дне Aggies в 1956 году наконец вернулись на вершину. С Кроу, Осборном, Парди, громадным линейным Чарли Крюгером ростом 198 сантиметров и весом 109 килограммов, Джином Столлингсом и Деннисом Герингом A&M завершил сезон с результатом 9–0–1 и выиграл Southwest Conference. Лишь ничья 14:14 с «Хьюстоном» в середине сезона помешала идеальному результату, а пятое место Aggies в итоговом рейтинге Associated Press стало лучшим с тех пор, как команда Хомера Нортона выиграла национальный чемпионат 1939 года. Под конец сезона Southwest Conference проголосовала за досрочное снятие санкций с Aggies и разрешила им выступить в Cotton Bowl, но последнее слово оставалось за NCAA. Из-за нарушения в баскетбольной программе запрет сохранили, и A&M остался дома.

Матч с «Хьюстоном» не только лишил команду идеального сезона, но и прекрасно показал, как порой излишняя бравада Брайанта мешала ему как тактику. В самом конце встречи при счёте 14:14 Aggies прошли почти всё поле и оказались на одном ярде от зачётной зоны Cougars. Времени оставалось лишь на один розыгрыш, но Брайант отказался от простого филд-гола Ллойда Тейлора с минимальной дистанции. По его логике, если Aggies не способны занести мяч с одного ярда, когда на кону матч, значит, победы они не заслуживают. Он назначил quarterback option, но один из блоков не сработал, защитник «Хьюстона» прорвался и свалил Осборна с потерей ярдов одновременно с финальным сигналом.

Ключевой матч сезона состоялся на следующей неделе на Kyle Field во время бешеной бури против занимавшего четвёртое место и не знавшего поражений TCU. На ближайшем аэродроме фиксировали порывы ветра больше 70 миль в час, а по ходу встречи дневное небо стало почти чёрным. Матч ждали как дуэль двух великих раннеров — Кроу против звезды TCU Джима Суинка, — однако главным героем стала защита Aggies, четырежды остановившая соперника у самой зачётной зоны. Когда в четвёртой четверти солнце наконец выглянуло из-за облаков, Кроу бросил пас на Дона Уотсона, и этот розыгрыш принёс победу 7:6.

Но самой сладкой победой лучшего сезона A&M почти за два десятилетия стал финальный матч против главного соперника — «Техаса». Хотя TCU, Rice и Baylor в том сезоне были сильнее Longhorns, «Техас» всё равно оставался «Техасом». Сразу после приезда Брайанта из Кентукки выпускники A&M начали спрашивать его, сколько времени ему понадобится, чтобы победить ненавистных Longhorns. Иногда его утомляло чрезмерное внимание к этому противостоянию, но, как любому генералу, ему требовался враг. Богатый традициями «Техас» подходил идеально.

Memorial Stadium в Остине способен подавлять гостей, особенно непосредственно перед началом матча, когда оркестр начинает играть «The Eyes of Texas», а трибуны взрываются. Брайант, всегда тонко чувствовавший психологию игры, отказался выпускать команду на поле, пока оркестр не закончит традиционный гимн Longhorns. Он не хотел, чтобы его ребята испытывали именно те чувства, которых добивался от них «Техас», когда звучала эта песня и весь стадион сходил с ума. Судьям пришлось задержать начало матча, но в конце концов хозяева уступили: оркестр сыграл композицию, а Брайант дождался последней ноты и только после этого отправил команду на поле.

К перерыву Aggies вели 21:0, а затем выдержали яростную погоню Longhorns и победили 34:21. Это была первая в истории победа A&M на Memorial Stadium, и для людей в бордовом она была лишь немногим менее невероятна, чем высадка человека на Луне — а в 1956 году, как всем было известно, это вообще считалось невозможным. После этого поражения «Техас» нанял Даррелла Ройала, который за два десятилетия господства в SWC принесёт университету три национальных чемпионства. Брайант сам рекомендовал друга на эту работу, а Ройал отблагодарил Медведя тем, что в ноябре следующего года победил его в последнем матче регулярного сезона Брайанта во главе A&M.

После победы над «Техасом» Брайант тихо сказал в раздевалке:

— Парни, у меня просто не хватает слов, чтобы сказать, как я сейчас вами горжусь. У меня никогда не было команды с таким характером.

Несмотря на всю дурную славу Джанкшена и санкций NCAA, человек из Моро-Боттом вновь добился того, что многие считали невозможным. Во второй раз он получил команду, находившуюся на дне своей конференции, и практически мгновенно превратил её в чемпиона. Даже если бы Брайант больше не выиграл ни одного матча, чемпионские кольца из Кентукки и A&M уже доказывали: он бесспорно заслуживает прозвища «Великий возродитель». Но Медведь ещё только разогревался.

Поскольку большинство ключевых игроков оставалось в составе, перед сезоном 1957 года Aggies считались фаворитами на повторное чемпионство Southwest Conference. A&M шёл 7–0, когда в концовке матча с «Арканзасом» в Фейетвилле при преимуществе всего в одно очко квотербек Родди Осборн должен был просто потянуть время возле зачётной зоны Razorbacks. Но он поднял голову и увидел совершенно свободного Кроу в эндзоне. Осборн не удержался и бросил. Вместо Кроу мяч оказался в руках защитника «Арканзаса», который помчался вдоль боковой линии к, казалось, неизбежному победному тачдауну на 91 ярд. Единственным человеком, имевшим хотя бы призрачный шанс догнать Донни Хортона — ещё и звезду легкоатлетической команды «Арканзаса», — был Осборн, считавшийся самым медленным игроком A&M.

Но каким-то образом Осборн догнал Хортона и свалил его примерно на тридцатиярдовой отметке. Через три розыгрыша Кроу перехватил пас в собственной зачётной зоне и сохранил победу 7:6.

Через несколько дней Брайант пересказывал эту историю своему другу Бобби Додду, тренеру Georgia Tech.

— Но как, чёрт возьми, такой медленный парень мог догнать такого спринтера? — спросил Додд.

— Разница была в том, — ответил Брайант, — что Хортон бежал за тачдауном, а Осборн — спасал свою жизнь.

Хотя не все игроки A&M были мотивированы в буквальном смысле настолько сильно, защита Aggies весь сезон играла великолепно. После победы 21:13 над действующим национальным чемпионом «Мэрилендом» в первом матче сезона, показанном по национальному телевидению, команда Брайанта ни разу за весь год не позволила сопернику набрать больше одного тачдауна. К середине ноября Aggies шли 8–0, занимали первое место в стране и, казалось, двигались к национальному чемпионству, не проигрывая уже восемнадцать матчей подряд. Возрождение, устроенное Брайантом, стало главной историей студенческого футбола. Слова «гений» и «мастер» звучали всё чаще. Затем задолго до окончательного соглашения просочились слухи о возвращении Медведя в Алабаму — и Aggies проиграли два последних матча: 6:7 Rice и 7:9 «Техасу».

До конца жизни Брайант задавался вопросом: не слухи ли об Алабаме стоили ему национального чемпионства 1957 года?

Или всё дело было в Кеннете Холле?

В более позднюю эпоху Кеннета Холла назвали бы игроком, вокруг которого можно строить всю программу. В выпускном сезоне школы в Шугар-Ленде, штат Техас, он набрал больше четырёх тысяч ярдов на выносе и занёс рекордные для штата 57 тачдаунов. Его хотел заполучить практически каждый университет страны, а Aggies подписали его ещё до прихода Брайанта в 1954 году. Но Медведь, разумеется, не слишком верил в статистику — даже в невероятные 9,7 секунды Холла на стометровке. Любой видел: с мячом в руках он способен одним розыгрышем решить исход матча. К выпускному сезону Холл получал всё больше игрового времени, а когда фуллбек Джек Парди выбыл с травмой ноги в матче против Baylor, Холл стал стартовым игроком. За четыре матча до конца сезона, когда A&M уже занимал первое место в стране, Брайант считал тандем Холла и Кроу практически неудержимым.

Но в понедельник перед встречей с «Арканзасом», когда команда особенно рассчитывала на него, Холл не пришёл на тренировку.

Для Брайанта пропустить тренировку означало почти демонстративно послать и его самого, и всю команду. Допустимых причин было только две: смерть или болезнь настолько серьёзная, что человек оказался в больнице. Опоздания прощались не больше. За два года до этого Джин Столлингс и Бобби Дрейк Кит, оба из «Парней Джанкшена», однажды шли к тренировочному полю и увидели летящие мячи. Они ошибочно решили, что опоздали.

— Мы перепугались до смерти, — рассказывал Кит. — Серьёзно думали, не отправиться ли сразу в больницу, пока не подошли ближе и не поняли, что на самом деле не опоздали.

Поэтому, когда Холл не явился, Брайант решил, что тот ушёл из команды. Тренер был убит этим, хотя виду не подал. Вечером он вернулся домой и увидел Холла на ступенях. Парень умолял дать ещё один шанс. Брайант долго с ним разговаривал и в конце концов согласился. На следующий день Холл снова не пришёл на тренировку. А когда вечером вновь появился у дома тренера, плача и умоляя простить ещё раз, Брайант ответил отказом и с большой неохотой исключил его из команды. Кроу попросил разрешения вмешаться и поговорить за Холла, но тренер не позволил.

Никто не узнает, изменило бы присутствие такого игрока, как Холл, исход двух решающих матчей, проигранных с общей разницей всего в три очка. Но Брайант до конца жизни винил себя за то, как поступил тогда, — не только потому, что команда проиграла, но и потому, что он потерял самого Кеннета Холла. Много лет спустя, когда его «Алабама» господствовала в студенческом футболе, а вокруг было множество молодых мужчин, во многом обязанных ему своим успехом, он всё равно вспоминал, как неправильно обошёлся с Холлом, которого товарищи считали безоговорочно самым талантливым игроком своего поколения.

Некоторые тренеры всю жизнь мысленно переигрывают ключевые матчи, и Брайант, конечно, тоже был таким. Но главным для Брайанта всегда были отношения с игроками, а не тактика и игровые схемы. Он считал, что подвёл Холла не только как футболиста, но и как молодого человека, оказавшегося на переломном этапе жизни и нуждавшегося в помощи.

С определённым типом игроков Пол Брайант был абсолютно непобедим от первого тренерского дня до последнего. Никто не мог сравниться с ним, когда речь шла о Деннисах Герингах или Джонах Дэвидах Кроу. Такие игроки приняли бы пулю ради него, поднялись бы из лужи собственной крови и пошли навстречу следующей. Но история Холла выявила, пожалуй, единственную серьёзную слабость Брайанта тех лет: временами он слишком усердно играл роль Медведя Брайанта. В нём боролись два убеждения — необходимость абсолютной командной дисциплины и обязанность раскрыть максимум возможностей каждого игрока. Эти две силы будут сталкиваться в нём на протяжении всей карьеры.

— Слабости тренера Брайанта были обратной стороной его сильных качеств, — говорил Бобби Дрейк Кит. — Иногда он перегибал с суровостью и жёсткостью. Определённый тип игроков просто не мог с этим ужиться. Холл был именно таким.

За два дня до показанного по национальному телевидению матча Texas — Texas A&M в День благодарения 1957 года Мел Аллен приехал в Колледж-Стейшен готовиться к трансляции NBC. Комментаторы обычно проводили время с тренерами и их помощниками, чтобы лучше познакомиться с командами, но Мелу Аллену, конечно, не требовалось знакомство с Полом Брайантом. Они вместе учились в Университете Алабамы в 1930-х и сохраняли дружбу на протяжении многих лет. Брайант был большим поклонником бейсбола и иногда появлялся в комментаторской ложе Yankee Stadium в те годы, когда общительный Мелвин Израэл, уже ставший Мелом Алленом, был голосом самой доминирующей команды в истории профессионального спорта.

После тренировки Медведь предложил Мелу прокатиться. Когда его что-то мучило, он любил выехать на открытую дорогу. А к завершению сезона 1957 года его тревожило нечто гораздо более серьёзное, чем матч с «Техасом». Алабама пыталась вернуть его главным тренером, и он не знал, что делать.

Люди в Техасе относились к нему исключительно хорошо. Благодаря успеху Aggies его банковские счета заметно выросли: помимо выгодного контракта с университетом, влиятельные друзья помогали ему вкладывать деньги в нефтяные проекты, недвижимость и строительство жилья. Пока они ездили по Колледж-Стейшен, Брайант показывал Аллену различные объекты, которыми владел. Они с Мэри Хармон были невероятно счастливы здесь, но ему хотелось услышать мнение другого человека из «Бамы».

— Не знаю, что тебе сказать, Пол, — ответил Аллен своим знакомым громким голосом с густым алабамским выговором. — У тебя здесь многое держит. Но нет ничего сильнее, чем когда тебя зовут домой.

Если бы ему позвонил «Нотр-Дам» и умолял спасти программу от посредственности и Джо Кухарича, Брайант отправил бы их искать кого-нибудь другого. «Южная Калифорния» могла бы предложить контракт на десять фильмов с Warner Brothers. «Нью-Йорк Джайентс» могли бы добавить к предложению Статую Свободы и небоскрёб, который назовут его именем. Но Алабама! Алабама была домом. Как бы сильно Брайант ни был привязан к своим корням в сельском Арканзасе, он чувствовал огромный долг перед Университетом Алабамы за то, что тот помог ему вырваться из нищеты и стать сильным, уверенным в себе человеком с характером. Он всегда тихо мечтал однажды вернуться в Таскалусу и пойти по следам Фрэнка Томаса и Уоллеса Уэйда. Он был частью Алабамы, а Алабама — частью его.

Раньше Брайант уже отвергал попытки влиятельных выпускников «Бамы» вернуть его в Таскалусу, но к 1957 году Crimson Tide напоминали тонущий корабль. Некогда могучая «Алабама» — программа, которая когда-то вывела южный футбол на общенациональную карту, — за три года при Дж. Б. «Ирсе» Уитворте выиграла всего четыре матча. Звонки из «Сердца Дикси» всё чаще звучали почти отчаянно.

Когда переговоры стали серьёзными и сделка начала казаться реальной, Брайант выдвинул довольно скромное требование по зарплате — 18 тысяч долларов в год, заметно меньше 25 тысяч, которые он получал в Texas A&M. Но в одном он был непреклонен: ему требовалась должность спортивного директора. Опыт Мэриленда, Кентукки и Texas A&M научил его ценить полный контроль над спортивной программой, и он отказывался приходить в Алабаму, если не будет подчиняться напрямую президенту университета. Но что тогда делать с Хэнком Криспом?

Ни один мужчина не повлиял на становление Пола Брайанта сильнее тренера Хэнка — того самого ворчливого старика с обветренной кожей, который почти тридцать лет был главным помощником Уоллеса Уэйда, Фрэнка Томаса и Рэда Дрю. Именно в машине Криспа Медведь уехал из Арканзаса. Именно уговоры, угрозы и давление Криспа помогли превратить его в футболиста, которого определял скорее характер, чем природный талант. Именно пачка долларовых купюр Криспа позволяла бедному деревенскому мальчишке пригласить девушку на свидание или купить обувь. Именно простая житейская психология Криспа помогла не дать ему собрать вещи и бросить колледж и футбол на первом курсе. Взрослый, похожий на гранитную глыбу Медведь Брайант любил Хэнка Криспа почти как сын любит отца.

При Уитворте Крисп одновременно занимал должность спортивного директора и тренировал линию; формально он был и начальником Ирса, и его помощником. Даже в начале шестого десятка Крисп всё ещё активно работал и был настоящим символом университета. Кто бы ни сменил Уитворта, считалось само собой разумеющимся, что Крисп останется спортивным директором и помощником футбольного тренера до самой пенсии. Но Брайант отказывался соглашаться на схему, при которой между ним и президентом университета оставалось ещё одно управленческое звено, пусть даже совершенно безобидное. При этом взять старого тренера к себе в штаб он тоже не мог.

— Тренер Брайант говорил, что не сможет поставить тренера Хэнка себе в подчинение, — вспоминал председатель отборочной комиссии Эрнест Уильямс. — Отдавать ему приказ было бы для него всё равно что командовать собственным отцом. Он просто не мог этого делать.

Комиссия обсудила вопрос с Криспом, и тот согласился перейти на должность руководителя внутривузовского спорта. Но Брайанту этого было недостаточно. Он хотел услышать всё лично от старого тренера. И отказался подписывать контракт, пока Хэнк сам не скажет, что такой переход его не обидит.

— У Медведя были очень старомодные представления о чести, — говорил многолетний директор по работе с выпускниками Алабамы Джефф Коулман, также входивший в комиссию. — Он не хотел сделать ничего, что могло бы задеть тренера Хэнка.

На следующий день Крисп сел на самолёт до Хьюстона и вошёл в номер Медведя в Shamrock Hotel. Учитель — невысокий, слегка сутулый мужчина, на котором долгие годы тяжёлой жизни оставили заметный след, — прищурившись посмотрел на своего ученика. Брайанту было сорок четыре, он оставался молодым, полным сил и ещё находился в нескольких годах от своих величайших триумфов. Медведь не успел сказать ни слова, когда старый тренер, стоя в дверях, сразу перешёл к делу.

— Брайант, старый ты сукин сын, — сказал он с несколько недоумевающим видом, — да плевать мне, буду я спортивным директором или помощником тренера. Давай уже тащи свою задницу обратно в Таскалусу, чтобы мы наконец начали выигрывать футбольные матчи.

На резком лице ученика появилась широкая улыбка. Он обнял старого учителя длинной правой рукой за плечи. Большую часть дня они смеялись и рассказывали друг другу приукрашенные истории о старых временах, а вечером Брайант подписал десятилетний контракт и стал двадцатым главным футбольным тренером Университета Алабамы.

Aggies, разумеется, не могли поверить, что он действительно их бросит. Один из людей, помогавших когда-то переманить его из Кентукки, так и не простил Медведя и даже перестал отвечать на его звонки. Самым тяжёлым было сообщить новость команде — особенно игрокам, которых он лично привёл в A&M. Хотя Брайант всё же остался тренировать Aggies в Gator Bowl против «Теннесси», всё происходившее вокруг превратило матч в огромный антиклимакс. Победа Volunteers 3:0 стала всего вторым случаем за четыре года, когда команда Брайанта не набрала ни одного очка.

Утром 8 декабря 1957 года, на следующий день после визита Хэнка Криспа, Эрнест Уильямс созвал пресс-конференцию в одном из залов Shamrock Hotel. Сначала он сообщил собравшимся журналистам, что, по его мнению, комиссии удалось заполучить «лучшего футбольного тренера страны», чтобы возродить программу «Бамы». Затем к микрофону вышел Пол Брайант.

Стоя перед камерами и яркими лампами в год Спутника и Бадди Холли, Брайант извинился перед болельщиками A&M, но сказал, что возвращается в «Баму», потому что ему показалось, будто он «услышал, как мама зовёт домой». Для потрясённых и расстроенных Aggies эта простая фраза оставила внутри пустоту. А для жителей Алабамы она звучала идеально. Один из своих возвращался домой, чтобы снова всё исправить.

P/S 

Если вам нравится перевод — буду рад лайку, репосту или подписке. Это лучший способ поддержать канал и помочь ему расти –t.me/firstdown_ru