39 мин.
111

Роман Скворцов: встал на коньки в 40 и кайфует от рождения дочери в 50. Большое интервью

Большой разговор с автором фразы «Жизнь – лучший драматург».

Роман Скворцов – один из самых узнаваемых голосов российского спорта. Уже больше 20 лет он комментирует хоккей и баскетбол, пережил смену эпох, каналов и форматов, но остался в профессии. 

В этом разговоре – о том, как не выгореть в любимом деле, зачем придумывать себе странные челленджи в эфире и можно ли вообще объяснить, как рождается хороший репортаж.

А еще – истории из США, телевидения нулевых, командировок в Ирак, Швейцарию и Канаду, а также о жизни вне эфира.

Однажды в эфире назвал валидол – вазелином

– Ты работаешь спортивным комментатором уже больше 20 лет. Как себя ощущаешь сегодня?

–  Раньше, еще лет пять назад, я мог говорить себе: «Я начинающий комментатор и только учусь». Но, согласитесь, после 20 с лишним лет в профессии этот аргумент уже не работает. Так что, занимаюсь тем, что мне нравится, иногда косячу. Пока не надоело, буду продолжать. Это мой способ самовыражения, раз уж «Жестокую любовь» исполнить не могу.

– Бывали ли периоды, когда работа переставала приносить удовольствие?

– Когда занимаешься любимым делом, ты не имеешь право позволить себе такую роскошь как эмоциональное выгорание. Устать можно от физической работы – разгружать вагоны, копать картошку. А у меня творческая профессия.

Если чувствую, что все становится слишком однообразным, придумываю себе вызовы. Например, комментирую, избегая слов с буквой «р». Есть масса других способов встряхнуться. Если бы мне перестало нравиться, я бы просто занялся чем-то другим.

– Как часто ты устраиваешь себе такие вызовы?

– Реже, чем хотелось бы. Иногда прошу знакомых прислать десять абсолютно случайных слов, и моя задача – органично использовать их в эфире. Такой игровой формат. Пару раз в месяц точно бывает.

– Не устаешь от цикличности сезонов? Один и тот же ритм: регулярка, плей-офф, отпуск…

– Наоборот, это кайф. Когда начинается сезон, ты уже успел соскучиться – по эфиру, по игре. Все снова интересно: кто в форме, кто нет, что изменилось. Зимой приходит ощущение рутины, матчей становится слишком много. Но потом – Новый год, новая энергия. А дальше весна и плей-офф, где вообще все начинается с нуля.

Когда сезон заканчивается, сначала ощущается пустота. Ходишь, как будто тебя пустым мешком по голове ударили. А потом приходит отпуск – и ты просто живешь свою лучшую жизнь. Но с хоккеем и баскетболом она все равно ярче.

****

– Ты много лет работаешь и в хоккее, и в баскетболе. Бывают ли оговорки при переключении?

– На Олимпиаде-92 в Барселоне, где наши баскетболистки выиграли золото, известный непрофильный комментатор во время полуфинала с американками сказал: «На лед выходит Тереза Эдвардс». Мы всей баскетбольной командой на сборах просто проросли у телевизора, это было мощно.

Прошли годы, и вот уже я говорю: «Выскакивает на паркет Сергей Мозякин… Представляете, как бы он расцарапал его своими коньками, если бы это случилось в какой-то параллельной Вселенной». Успел сообразить, что говорю что-то не то, и попытался вырулить. Такие ошибки случаются, особенно когда ты перегружен информацией и вводными. Отношусь к ним спокойно: я ж не хирург и не авиадиспетчер, в конце концов.

– Какая самая запоминающаяся ошибка?

– На одном чемпионате мира по хоккею был очень невероятно напряженный матч. И, прощаясь, я сказал в эфире: «После такой игры в стране может закончиться вазелин». Вообще, я хотел сказать «валидол» ... Открыл потом соцсети – а там уже буря. Пришлось объяснять, что имел в виду другое. Видимо, слова в тот момент перепутались. Оба на «в».

– Какая у тебя рабочая рутина при подготовке к матчу?

– Ничего особенного: что-то смотрю, что-то читаю, что-то пересматриваю, возвращаюсь к тем вещам, которые мне интересны или которые я, как мне кажется, упустил. В целом, нахожусь в материале практически постоянно.

Но ты совершенно правильно сказала про рутину – она действительно есть. Моя рутина – потратить полтора часа на то, чтобы разобрать пять последних матчей: кто забивал, когда забивал, как сыграли вратари, как команда действовала в большинстве, от руки выписываю какие-то статистические детали.

Ничего сверхъестественного – все это находится в открытом доступе, это не уникальная аналитика. Но иногда в процессе замечаешь интересные мелочи.

Смысл в том, что через руку все это укладывается в голове по полочкам. И самое забавное, что я понимаю: если по какой-то причине этого не сделаю, глобально ничего не изменится. Я все равно буду понимать, что происходит. Но без этого я чувствую себя некомфортно, как на льду без ракушки. Вот это и есть рутина.

– В нашу жизнь активно внедряется искусственный интеллект. Ты используешь нейросети в своей работе?

– Если говорить о моей комментаторской работе, я просто не очень понимаю, как именно можно использовать в ней нейросети. Если знаешь, что ищешь, ты это и так найдешь. А гонять нейросеть по принципу «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» – это, по-моему, занятие на случай, если тебе совсем скучно. Стихи писать с ее помощью, наверное, можно.

– Вспоминается фраза Андрея Разина о том, что судей заменит ИИ. Допускаешь, что лет через десять он заменит и комментаторов?

– Ну, через десять лет мне уже будет 60, так что почему бы и нет. Я могу только пожелать ему всяческих удач.

Сложность в том, что я даже сам не могу до конца объяснить, из чего состоит моя профессия. Не могу точно разложить по полочкам, как рождается репортаж. Хороший он или плохой – это уже другой вопрос. Конечно, если комментатор путает фамилии, говорит невпопад – это плохой репортаж.

Но бывает и по-другому. Иногда ты чувствуешь, что выложился полностью, устал, работал на максимуме, а репортаж в итоге не заходит – и тебе самому после него ни холодно, ни жарко. А иногда, наоборот, ты буквально карабкаешься, как альпинист, срываешься, еле доползаешь до финиша, а потом смотришь повтор – и все звучит легко, будто никаких трудностей и не было. Вот в этом и есть магия телевидения.

Когда я только начинал на канале «Спорт», делал программу «Баскетбол России». Я был ее режиссером, монтировал все от первого кадра до последнего. Все сюжеты видел по несколько раз. Мне казалось: «Боже мой, на что мы вообще тратим время, это же ужасно. Нас нужно всех уволить».

А потом я сдавал материал, ехал домой, вечером включал телевизор и смотрел программу. И она воспринималась совсем по-другому. Не так, как она рождалась в муках, а легко, на одном дыхании. И ты думаешь: «Как так?» Это ведь не что-то чужое, это то, что ты сам сделал, потратил на это кучу нервов, спорил с коллегами, отстаивал свои решения. А на выходе – легко, живо.

Так что если когда-нибудь изобретут искусственный интеллект, который хотя бы сможет оперировать понятием «прикольно» и будет понимать разницу между «прикольно» и «круто было, поржали», тогда, возможно, у него что-то и получится.

Звали в Грецию играть в баскетбол: ростом не вышел

– Почему ты выбрал журфак МГУ?

– Когда я выбирал журфак, я, конечно, не имел в виду, что стану спортивным комментатором. Прежде чем пойти на журфак, я прошел собеседование в Высшую школу КГБ, папа видел меня там. Поступил в Бауманку – сам туда идти не хотел, но мне говорили, что там есть неплохая баскетбольная секция, да и проходной балл был вполне посильный. Нужно было на тройки сдать физику, математику и написать сочинение на зачет. Я с этим справился, причем по физике даже получил четверку, чему сам был невероятно удивлен.

Даже в педагогический университет сдавал экзамены за товарища – ходил за него писать сочинение. А экзамены в МГУ были чуть ли не самыми последними. И я в какой-то момент подумал: так, вот здесь поступил, здесь тоже все нормально, всем вроде бы угодил – теперь можно подумать и о себе. И решил попробовать журфак.

В предпоследнем классе школы я получил травму, долго не мог тренироваться, и у меня появилось много свободного времени. Я попал через конкурс в учебно-производственный комбинат газеты «Московский комсомолец» и полгода туда ходил, занимался, писал заметки. Социологический опрос на тему «Как вы ковыряетесь в носу?» был чудо как хорош. Старшие товарищи долго иначе как Козюлькиным меня не называли. Так что, публикации были, можно было врываться на Моховую.

Я поступил, пошел на отделение рекламы и PR, играл себе в баскетбол, на втором курсе пошел работать на телевидение, ведущим программы «ПОСТ-музыкальные новости» и корреспондентом «Музобоза». Преподаватели журфака по отдельности любили спортсменов, телевизионщиков и рекламщиков, как фрекен Бок детей: безумно, я же был пагубно универсален.

Иногда я приходил на зачеты, знакомился с преподавателями, и они спрашивали: «А почему мы вас не видели на лекциях?» Я отвечал: «Понимаете, были сборы, игры». – «А, спортсмен». Потом: «Лицо у вас какое-то знакомое». – «Я на телевидении работаю». Дальше они смотрели на номер моей группы, и уже у них на лице появлялось выражение «И что вы бы хотели, чтобы мы сделали прямо сейчас?!»

Но как-то все сложилось. Высшее образование я получил. Формально я специалист по связям с общественностью, редактор рекламы, литературный сотрудник газеты. Но на комментатора я не учился

– У тебя был вариант профессионального продолжения карьеры в баскетболе после спортивной школы?

– Предлагали стать греком и уехать в Грецию. Но я не вышел ростом. Если бы был 2.10, это имело бы смысл. А со своими 1.94 я не очень котировался – такие игроки им были не нужны. По этой линии, кажется, Алексей Саврасенко в итоге уехал.

Во время учебы в МГУ я ездил в Америку по обмену. Но там получилась странная история. С нашей стороны не очень понимали, как вообще отправлять спортсмена, а с той стороны, видимо, просто кивнули: давайте присылайте. Но они ожидали скорее физика-ядерщика, чем баскетболиста.

И вот спустя неделю после приезда, когда я уже думал, что сейчас пойду знакомиться с тренером, оказалось, что все вокруг воспринимали мой интерес к спорту просто как фанатский. Мне действительно организовали встречу с коучем Одомом, он все показал, был рад, что у меня такой интерес. А когда я спросил, когда приходить на тренировку, у него лицо изменилось. Он сказал: «На какую тренировку?» Я отвечаю: «Ну как, я приехал сюда играть в баскетбол». А он хватается за сердце и объясняет, что я учусь не на полной форме обучения, а значит, по правилам NCAA вообще не имею права находиться в тренировочном зале. В общем, очень быстро стало понятно, что эта история не про спорт.

– Как тебе учеба в США?

– Учился я в Wake Forest University (штат Северная Каролина – Спортс”). Когда тебе 19 и тебе говорят: «Хочешь на полгода поехать в Америку?» – ты отвечаешь: «Конечно, хочу». Ты вырываешься из дома, едешь в чужую страну и, естественно, не очень понимаешь, как там все устроено.

Я был человеком довольно безалаберным, но в таком возрасте это еще простительно. Уже сама дорога туда была отдельной историей: я добрался до места назначения только через три дня после того, как должен был. Начался снегопад, аэропорты закрывались, рейсы отменялись. Я прилетел в Нью-Йорк, в аэропорт JFK, мне нужно было переехать из терминала в терминал, вокруг хаос. Добрался, подбегаю к стойке, говорю: мне срочно нужно в Гринсборо. А женщина на стойке смотрит и говорит: «Аэрофлот?» Я отвечаю: «Да». Она говорит: «Ну, конечно. Только Аэрофлот летает в такую погоду». И добавляет: «Следующий рейс утром, так что устраивайтесь».

Утром рейс снова отменили. Потом меня отправили в Цинциннати, оттуда еще куда-то. В общем, я летал по стране, а в Гринсборо никак не мог попасть. На третий день я уже просто посмотрел на карту и увидел, что несколько раз пролетел над нужным мне местом, но так и не смог туда приземлиться. В итоге я позвонил профессору и сказал: «Забирайте меня на машине, потому что я больше не могу летать на самолете».

А дальше началось самое интересное. Я спрашиваю: «Что я вообще буду изучать?» Мне отвечают: «Все, что считаешь нужным». Я смотрю список – а там действительно все, что угодно. Говорят: «Выбирай». И я выбрал океанографию, боулинг, испанский язык, историю, квантовую физику и историю журналистики. Меня спрашивают: «А история журналистики тебе зачем?» Я отвечаю: «Я журналист». А они говорят: «Так это и есть твой «мэйджор». Я не совсем понял, о чем они, и сказал, что вообще-то «май мэйджор из Юрий Лужков». Тут уже не поняли меня и, глубоко вздохнув, принялись выстраивать мне расписание из хаотичного набора предметов.

Когда я вернулся, на журфаке первый вопрос у каждого преподавателя был один и тот же: «А где вы, собственно, были?» Я отвечал: «Ездил в Америку, учился по обмену». Они говорили: «Прекрасно. Но вы не были ни на одной нашей лекции и семинаре». Полагаю, мне нужно было на них каким-то образом телепортироваться. В итоге я обзавелся пятнадцатью симпатичными хвостами, которые нужно было сдать за три дня. Честно говоря, в жизни попадались задачки и посложнее.

Покормил белку в США и получил 100 часов исправительных работ

– Как сложилось общение со студентами в американском университете?

– У меня все сложилось наилучшим образом. Парень, который вводил меня в курс дела, был афроамериканцем. А дальше, как это обычно бывает: если ты знаешь одного афроамериканца, то очень быстро ты знаешь уже десять, а где десять – там и сто. Короче, к концу дня я уже знал всех, кого надо в университете и вокруг него.

Так что в этом плане никаких сложностей не было. С парнями из команды по американскому футболу я был знаком уже в тот же вечер. Непосредственно в футбол Wake Forest играл так себе, но каждый год в универе проводился традиционный баскетбольный матч между сборными университета по баскетболу и американскому футболу. И футболисты пару раз даже выигрывали, правда в тот год было без шансов – свой, кажется, второй сезон в универе проводил Тим Данкан.

Так что жаловаться мне было грех. Да, в баскетбольную секцию меня не звали, но зато я знал ребят из команды по американскому футболу, мог зайти к ним в гости, пообщаться. В этом смысле все было прекрасно. А вот бытовая коммуникация, конечно, была очень странная.

– Потому что все было не как у нас?

–Я жил в общежитии. В комнате живут двое, а несколько комнат объединены в блок с общим санузлом и душем. В целом удобно. Но мой сосед что-то там отмечал, ему было очень хорошо, ночью он проснулся, включил на полную громкость какое-то несусветное кантри. Я проснулся и очень вежливо сказал ему: «Выруби, пожалуйста, всю эту хрень, иначе мне придется тебя убить». И немедленно вырубился.

Я, понятно, не имел в виду ничего такого, но он воспринял это буквально. Выключил музыку, а утром пошел и накатал «телегу» в администрацию университета, что я угрожал его убить, и потребовал избавить его от моего присутствия, потому что он, видите ли, не может жить в постоянном страхе за свою жизнь.

– И тебе за это ничего не было?

– Ну, декан, который меня туда привез, провел со мной воспитательную беседу. Он, кстати, по-русски говорил здорово, хоть и с акцентом, так что мог все объяснить. И он мне сказал: «Рома, я понимаю, что ты не хотел ничего плохого, но у нас так не принято».

Потом была еще одна чудесная история. Поскольку я опоздал к началу семестра, то пропустил две недели занятий, а курс испанского был интенсивным. И поскольку я учил его с нуля, да еще и на английском, который тоже не был для меня родным, догонять было непросто. Пока переведешь с одного языка на русский, потом на другой, можно было увидеть, как деревья растут, да и грамматика давалась тяжело.

Но когда дело доходило до словарных диктантов, там все было просто: надо было запомнить слово и записать его. В испанском как слышится, так и пишется, ничего сложного. У меня были посредственные оценки, а потом словарный диктант я написал на «отлично». Преподавательница меня похвалила, но тут соседка по парте заявила, что, мол, она видела, как я списывал.

И по этому поводу тоже завели дело. Причем уже серьезное: собрался какой-то преподавательский совет, все по форме. Меня спрашивают: «Признаете ли вы свою вину?» Я говорю: «А с чего я должен ее признавать? Вы еще ничего не доказали». Они отвечают: «Такая процедура. Если признаете, наказание будет мягче». В общем, разговор капибары с разумным кольраби.

Я им пытался объяснить, что словарный диктант – это как раз самая простая часть, где не нужно ничего, кроме памяти. Поэтому довод в духе «раз у него раньше были тройки, а тут вдруг пятерка, значит, списал» – довольно сомнительный. В итоге меня оправдали.

Правда, после этого почему-то запретили дальше заниматься испанским. Но история на этом не закончилась. Через несколько дней на какой-то вечеринке братства я встретил свою преподавательницу по испанскому, и поскольку уже был слегка под пивом, совершенно неожиданно начал говорить с ней по-испански. И мы проговорили на испанском весь вечер. Она была в некотором шоке и спрашивала: «Почему ты этого не показывал на занятиях?» А я ответил: «На занятиях, видимо, просто не хватало пива».

– Потрясающе.

– Да, и это еще не все. Однажды я покормил белку. Просто шел с орехами, увидел белку и решил ее угостить. Это заметили другие студенты и тоже написали на меня жалобу. Мне вменили wild animal abuse – что-то вроде ненадлежащего обращения с дикими животными. И вот по этому эпизоду меня как раз признали виновным и дали сто часов исправительных работ на почте. Я там таскал коробки, что-то сортировал, клеил марки, короче, делал себя полезным.

Еще декан однажды решил провести со мной беседу на тему расизма. Кто-то ему сказал, что слышал, как я называл своего товарища словом на букву «н». Отмечу, что товарищ никакого недовольства этим не высказывал. Декан вызывает меня и говорит: «Слушай, я многого мог ожидать, но вот этого от тебя – нет». Я спрашиваю: «В чем дело?» Он объясняет, что поступил сигнал о расистском высказывании, и это совершенно неприемлемо.

Объяснил ситуацию, но для декана она яснее не стала. Тогда я решил задать ему встречный вопрос. Говорю: «Представьте: вы идете вечером домой, заходите в переулок, на вас нападает человек с оружием и требует деньги. Какого он цвета?» Он отвечает: «Черного». Потом тут же спохватывается: «То есть я хотел сказать, что темно, я не вижу».

В общем, беседа продолжалась еще минут пятнадцать. В конце он сообщил мне, что расизм – это плохо. Я сказал: «Безусловно». После чего уже почти вышел, а он мне вдогонку задал еще один вопрос: «А почему ваш друг тоже называет вас этим словом?» Я ответил: «Вот этого вам, бледнолицым, вообще не понять» – и закрыл дверь с той стороны. Навстречу поднялась секретарша декана, статная афроамериканка. «Что, и меня назовешь словом на букву «н» ?!» «Да, легко, Нина (так ее звали). Как поживаете?»

– Не было желания остаться в США?

– Я был безумно рад возвращению домой. Во-первых, потому что соскучился по всем. Во-вторых, я же ехал по обмену и с самого начала понимал, что мне придется вернуться. И с учетом того, что никакого баскетбола не случилось, за исключением пожизненной дисквалификации в Церковной лиге штата Северная Каролина под псевдонимом Дранко Плохич, сожалений было немного.

Да, было весело, было интересно, но домой я вернулся с огромным удовольствием. А потом через какое-то время попал на телевидение.

«Телевидение – один сплошной обман». Важный урок от жены Ивана Демидова

– Расскажи про этот опыт работы на ТВ-6, причем вне спорта. Что ты там вообще для себя почерпнул?

– Из важного – я научился быть понятным. Наш руководитель Иван Иванович Демидов, ведущий «МузОбоза», любил говорить: «Ребята, забудьте свой московский язык. Вы должны разговаривать так, чтобы вас понимал зритель в Челябинской области. Вот если он вас понимает, значит, у вас все получится». В эфире не нужно умничать».

Второй важный урок – телевидение действительно во многом является искусственно созданной реальностью. Жена Ивана Демидова, Елена, сказала фразу, которую я хорошо запомнил: «Телевидение – это один сплошной обман». И в этом есть правда. Очень многое из того, что зрителю подается как живой, спонтанный процесс, на самом деле заранее придумано, расписано, поставлено. Там актеры, драматургия, нужные эмоции, нужные реплики. И когда ты это понимаешь изнутри, начинаешь совершенно спокойно относиться к разного рода реалити-шоу и ко всему подобному.

Ну и еще я научился одной очень важной вещи: что бы ни происходило, материал должен быть готов. Хоть камни с неба падают, хоть Дунай повернул вспять, хоть ты самовозгорелся – к десяти утра материал должен лежать на месте. Работа должна быть сделана, и никакие оправдания не принимаются.

Наверное, именно поэтому мне до сих пор так нравится работа комментатора: мне не приходится сидеть в офисе с девяти до шести. Для меня это всегда было главным страхом взрослой жизни. Когда я думал о будущем и понимал, что однажды, возможно, придется ходить на работу по графику, мне становилось не по себе. И, по сути, у меня не было ни одного дня, когда я работал бы именно так. Это прекрасно.

Хотя благодаря телевидению я работал и по 72 часа подряд. Буквально. Приходил, условно, в понедельник утром, а уходил в среду ночью. Так было, например, когда мы на «Спорте» делали первый выпуск программы «Баскетбол России». Я трое суток просидел в аппаратной практически безвылазно.

Так было и на «МузОбозе», когда собирались большие итоговые программы года. Нужно было перелопатить огромное количество материала, потом все это склеить, собрать в один час эфира. И ты просто сидишь и делаешь. Уверенные трое суток без нормального режима, без ощущения времени. После такого уже ничего не страшно.

– После закрытия ТВ-6 ты перезагружал карьеру – полгода жил на гречке, без работы и денег, а потом попал в Калмыкию. Что за история?

– Начались гонения на НТВ, часть людей перешла работать на ТВ-6, потом это превратилось в ТВС, а спустя какое-то время и ТВС тоже схлопнулся. Так я остался без работы.

И произошло это очень «удачно» – ровно в тот момент, когда я как раз переехал в свою квартиру. На те деньги, которые у меня были, я сделал ремонт, купил какую-никакую мебель, обустроился. А потом внезапно остался вообще без дохода. Я полез по карманам и обнаружил, что у меня осталось 500 рублей. И понял, что на эти деньги могу купить довольно много гречки. Ну и, возможно, раз в неделю – бутылку пива. Подумал: «Ну что ж, в целом неплохо. Зато у меня есть своя квартира, где я могу спокойно жить».

А потом мой товарищ с ТВ-6 предложил поехать в Калмыкию запускать телеканал. У него там были связи – через шахматную федерацию. Я согласился.

Он еще тогда спросил меня: «Ну понятно, что это не навсегда. Но как ты отнесешься к тому, что на следующей работе тебя будут спрашивать, где ты раньше работал, а ты скажешь: в Элисте – и на тебя будут показывать пальцем?» Я ответил: «Во-первых, с чего бы? Во-вторых, это вообще никого не должно волновать. Это моя жизнь, где хочу, там и работаю». Так что я вообще не видел в этом никакой проблемы.

Мы поехали и запустили телеканал. Я работал главным режиссером, хотя, по сути, делал почти все. Вел вечерние шоу, показывал футбол, занимался производством межпрограммки, снимал фильмы по каким-то особым случаям. Один раз, например, мы сделали пародию на «Служебный роман» к 8 Марта. Сами же и сыграли некоторые роли: товарищ был «Людмилой Прокофьевной», а я – «ее секретаршей». В нашей версии это называлось «Роман на работе», потом это название получил мой телеграм-канал. В общем, это был очень веселый год.

В Москве к тому времени на канале 7ТВ запустили утреннее шоу. Получалось, что одну неделю я работал там – вел утренний эфир с Татьяной Пушкиной, а вторую неделю занимался всем остальным в Элисте.

– В те же годы в Элисте начинал карьеру Леонид Слуцкий. Вы пересекались?

– Конечно. Он тогда тренировал дубль «Уралана». Мы общались. Последний раз, правда, давно – года три назад – случайно встретились в аэропорту, поздоровались, с удовольствием поговорили.

Я Слуцкого вообще обожаю. Совершенно невероятный человек – очень интересный, очень разносторонний. С ним можно говорить о чем угодно.

У нас с ним, кстати, была совершенно уникальная поездка. Мы летали в Ирак – еще при Саддаме Хусейне. Молодежка «Уралана» должна был там сыграть товарняк с молодежной сборной Ирака, а я летел освещать это событие. Формально миссия была спортивная, но между собой мы это называли так: «Летим уговаривать диктатора сдаться». Правда, диктатор сдаваться не захотел.

– Подожди, то есть ты общался с Хусейном?

– Нет, до Саддама нас не допустили. Кирсан Николаевич (Илюмжинов, бывший президент Республики Калмыкия – Спортс”) выезжал к нему сам и вел эти душеспасительные беседы, которые, как выяснилось, ни к чему не привели. А мы занимались тем, что освещали всю эту историю: футбол, видовые съемки, интервью в багдадских декорациях.

Однажды снимали на огромной площади, абсолютно пустой. Мы снимаем какие-то дворцы, резиденции, все красиво. И вдруг в какой-то момент сзади – хлоп по плечу. Оборачиваемся, а там стоят люди из иракских спецслужб. И говорят: «Это снимать нельзя. Что вы тут делаете и почему вы вообще не похожи на иракцев?»

Мы объяснили, что мы российское телевидение, приехали делать сюжет. Они выслушали и сказали: «Все хорошо, но вы должны понимать, что это одна из резиденций нашего любимого Саддама Хусейна. Снимать ее ни в коем случае нельзя, поэтому кассету мы забираем».

Я говорю: «Понимаете, мы не можем вам отдать кассету, потому что за нее отвечаем. Хотите – я прямо сейчас засвечу пленку». Они говорят: «Давай». Я беру кассету, открываю ее, говорю: «Все, пленка засвечена». Пробовали когда-нибудь засветить аудиокассету? Эффект тот же, точнее его полное отсутствие. Они отвечают: «Нормально». И исчезают буквально через семь секунд. Просто растворяются в воздухе. Это было невероятно.

Фраза «Жизнь – это драматург» – это не заготовка

– Какие самые яркие и запоминающиеся командировки у тебя были?

– Чемпионат мира в Швейцарии, куда мы ездили с Сергеем Наиличем (Гимаевым). Мы брали машину напрокат, и в итоге объехали почти всю страну. Может быть, только до Давоса не доехали, а так были практически везде. Заодно зацепили Лихтенштейн, Люксембург, совмещали работу с очень активным туризмом.

– Запомнилось потому, что было очень красиво?

– Это совершенно невероятная страна. Эти пейзажи, эти счастливые коровы с огромными колокольчиками. Эти горные речки, из которых можно пить, зачерпывая воду ладонями. Эти скалы, эти дороги. Все идеально.

– В общем, вы понимаете Быкова, почему он оставил хоккей и уехал в Швейцарию.

– В целом да, понимаю. Мы, кстати, были во Фрибурге. Приехали, бросили машину в центре, пошли гулять. И только возвращаясь, заметили, что припарковались у пожарного гидранта. А к машине уже подходит полиция и начинает надевать на колесо башмак.

Они очень долго объясняли нам, что парковаться у гидранта – это безобразие и практически преступление. Я решил использовать последний аргумент и говорю: «Вы понимаете, вот этот джентльмен когда-то играл за ЦСКА вместе с Хомутовым и Быковым». Они такие: «Серьезно?» Снимают башмак и говорят: «У вас четыре минуты на то, чтобы покинуть город». Мы моментально загрузились, дали по газам и вылетели из Фрибурга. Наилич потом: «Что они говорили?». Я ему: «Узнали тебя. Ты же играл с Быковым?». Он: «Ну, пересекался».

А еще за год до этого была похожая история в Канаде, в Квебеке. Мы прилетели, взяли машину в аэропорту. Нам предлагают навигатор, а Наилич говорит: «Да зачем, я тут был на Суперсерии лет 20 назад, сейчас разберемся». Я спрашиваю: «Ты знаешь, где наша гостиница?» Он отвечает: «Пофиг, найдем».

Проблема оказалась в том, что гостиница была новой, ее построили за два года до нашего приезда. В какой-то момент стало понятно, что мы ее не найдем. Тогда я подхожу к полицейским и говорю: «Мужики, мы ищем гостиницу, но потерялись». А потом киваю на Наилича и добавляю: «Вот он, между прочим, играл с Третьяком в одной команде». Полицейские тут же оживились: «С самим Третьяком?» Сели за руль, включили мигалки и сказали: «Следуйте за нами». Так нас прямо до гостиницы и довезли, а потом еще взяли у Наилича автограф.

– Раз уж вспомнили Квебек. Твоя легендарная фраза «Жизнь – лучший драматург» – как она вообще родилась?

– Она выскочила совершенно спонтанно. Я даже не уверен, что она вообще моя в чистом виде – наверняка кто-то когда-то что-то похожее уже говорил. И уж точно я не собирался специально ее раскручивать. Но, как говорится, ушла в народ. И теперь мне это периодически припоминают. Подходят, говорят: «О, привет! Жизнь – лучший драматург». Я думаю: «Не хотелось бы, чтобы эта фраза украшала памятник на моей могиле». Но фраза людям понравилась, пусть пользуются.

– Когда Ковальчук забил тот победный гол, ты сразу понял, что это исторический момент, который будут вспоминать десятки лет?

– Перед матчем я, конечно, уже представлял себе масштаб бедствия. Мы очень давно не выигрывали чемпионат мира, и это был финал против Канады, причем на их территории. Когда Ковальчук забил, это была просто совершенно невероятная радость. У меня до сих пор мурашки, когда я это вспоминаю. И в тот момент все перестало существовать так же, как сейчас, когда я держу на руках свою дочь. И все равно что происходит за окном, потому что самое главное у тебя в руках.

Самое трудное, кстати, было в другом: после этого нужно было еще полчаса продолжать что-то говорить в эфире. Не просто кричать от счастья, а комментировать, формулировать мысли. А ведь естественная реакция большинства людей была в тот момент совсем другой – просто набор радостных междометий и совсем не телевизионной лексики. А мы полчаса рассказывали о том, как, вопреки всему, это случилось, и как здорово, что мы это увидели.

Когда эфир закончился, мы просто посмотрели друг на друга с Наиличем и поняли, что эмоций вообще никаких уже не осталось. Мы до этого сожгли кучу нервов – и в полуфинале, и вообще по ходу турнира. Потом, конечно, после матча еще подбодрились, поздравили коллег и болельщиков, встретили Овечкина и Федорова, сфотографировались с ними. Но когда доехали до гостиницы, просто выпили по бутылке пива и разошлись. На большее уже сил не было.

– Для тебя это до сих пор самый сложный матч в плане комментирования?

– Да, пожалуй. Во-первых, незадолго до начала я узнал, что матч будет идти не на «Спорте», а на канале «Россия», то есть фактически на всю страну. Одно дело – работать на профильном спортивном канале, другое – понимать, что тебя сейчас гарантированно услышит тот самый дядя Вася из Челябинской области.

Во-вторых, был колоссальное значение самого момента. И я накрутил себя до такой степени, что утром перед матчем выпил, кажется, пять кружек кофе, хотя вообще я его не пью в принципе. По дороге на игру я уже был совершенно перевозбужденный.

И вот в этом состоянии я находился до тех пор, пока шайбу не бросили на лед. Как только игра началась – все, включился рабочий режим. Поехали. И дальше уже, даже когда счет был 1:3, 2:4, ты просто находишься внутри процесса и работаешь. Но при этом где-то внутри меня не отпускало ощущение, что все это может очень хорошо закончиться.

– После того чемпионата мира ты почувствовал новый виток популярности?

– Знаешь, я, кажется, до сих пор не почувствовал никакого отдельного витка популярности, так что нет.

Узнавать, конечно, стали. Но мне в этом смысле вообще было грех жаловаться, потому что до этого я уже работал в музыкальных новостях, а такие программы делают лицо более узнаваемым, чем кажется. До сих пор иногда подходят люди и говорят: «О, музыкальные новости, привет. Как сам? Чем сейчас занимаешься?» Я говорю: «Да вот, работаю спортивным комментатором». И у человека в глазах читается что-то вроде: «Ничего себе жизнь повернулась».

Главное, пожалуй, не это, а то, что просто больше людей начали повторять: «Жизнь – лучший драматург».

Роман встал на коньки в 42 года, а сейчас коллекционирует шайбы и клюшки

– Еще один интересный эпизод твоей жизни: ты встал на коньки после 40 и начал играть в хоккей.

– В 42 года. На коньках я практически никогда не стоял – если не считать одного раза лет в пять, когда меня вывели на лед. А потом в 2014 году был Матч звезд в Сочи. Меня позвали ведущим и решили, что я обязательно должен работать на льду, на коньках. Я честно сказал, что вообще-то не умею кататься. Но Сергей Козлов (директор департамента проведения соревнований КХЛ – Спортс”) посмотрел на это с присущим ему оптимизмом: «Да ладно, что там кататься-то».

Я попытался зайти с другой стороны и сказал, что у меня, например, 47-й размер, а таких коньков, скорее всего, просто нет. Мне казалось, это надежный аргумент. Но тут подключился Валерий Каменский и сказал: «Да зачем тебе твой 47-й? Я всю жизнь играл в коньках на два размера меньше». Искренне надеялся, что мой размер не найдут, но, по-моему, взяли у Томаша Юрчо.

Мы приехали в Сочи, там на льду катались девочки из группы фигурного катания, задействованные в шоу. Вышел я. Лед подо мной, кажется, сразу пошел трещинами. Минут через пятнадцать мучений все все-таки признали очевидное и сказали: «Ладно, выходи в своих ботинках, а коньки мы тебе, так и быть, подарим». И эти коньки действительно потом еще какое-то время ждали своего часа – до тех пор, пока не дождались.

Это случилось уже после того, как ушел Наилич. Я тогда пытался найти себе какое-то спортивное занятие. Баскетбол мои колени уже не вывозили, бегать я просто ненавижу. И в какой-то момент подумал: а почему бы не попробовать хоккей? Во-первых, это отличный фитнес. Во-вторых, пока ты только наденешь на себя всю экипировку, уже вспотеешь так, что тренировка почти состоялась. Ну и так постепенно втянулся.

– Изменилось ли твое отношение к комментированию хоккея, когда ты сам начал играть?

– Стало еще больше уважения к тем, кто этим занимается. Когда ты на собственной шкуре понимаешь, через что им приходится проходить на площадке, начинаешь еще сильнее осознавать, насколько это нелегкий хлеб. Особенно прекрасно понимаешь людей, которые ловят шайбы на себя. Мне, вроде бы и не страшно, и броски у любителей не самые сильные, но иногда попадает даже через щитки, так что все ощущается. А когда понимаешь, что напротив тебя могут быть люди, которые разгоняют шайбу до 150 километров в час…

– За время у тебя любительской карьеры случались травмы?

– Нет. В основном потому, что те движения, которые могут приводить к повреждениям, особенно коленей, надо было осваивать с детства. Мне они сейчас уже недоступны. Например, резкие скольжения, смены направления. Был один неприятный момент: я попал в трещину во льду, упал, меня раскрутило, и в этом вращении я влетел в борт. Было больно. Но это был единичный случай. Если у меня и бывают какие-то повреждения, то только из-за того, что где-то потерял равновесие и не смог защитить себя при падении.

– Ты собираешь хоккейные клюшки. С чего все началось?

– Я не то, чтобы их прямо собираю – скорее, иногда просто получается получить клюшку на память. У меня не такая коллекция, как у Александра Михайловича (Овечкина), и уж точно не такая, какая была у Сергея Наилича (Гимаева). Там были совершенно раритетные деревянные клюшки с автографами тех, с кем он играл. Кстати, кое-что из этой коллекции даже экспонировалось в Музее хоккея.

Сейчас у меня примерно десять клюшек, которыми я сам играю. Помимо них, есть клюшка Мозякина, есть клюшка Шипачева, есть клюшка Ковальчука. Есть клюшка Ильи Набокова. А еще мой сын болеет за «Динамо», он давно хотел вратарскую клюшку. Я попросил, и Максим Моторыгин подписал клюшку – я подарил ее Дане на день рождения.

– Что-то еще из хоккейного коллекционируешь?

– Шайбы. Но у меня нет какой-то системной коллекции. Просто чем больше, тем лучше. Жена собирает шайбы, ребенок тоже собирал. У нас такая хаотичная, но большая коллекция шайб. И, кстати, эти запасы очень пригодились, когда возник дефицит нормальных чешских шайб. Начали продаваться китайские, и у них было очень странное скольжение и отскок. Мы сначала на тренировках думали: ну ладно, это у нас руки кривые.

Но потом к нам пришел Андрей Васильевич (Николишин), и даже он с большим трудом смог отдать передачу метров на пять. Тогда стало понятно: если человек с опытом НХЛ говорит, что что-то не так, значит, правда что-то не так. И вот эти старые шайбы из коллекции – как раз чешские – мы внедрили в тренировочный процесс.

Шайб собрал где-то под тысячу. По-хорошему надо сделать для них отдельные стеллажи, но руки пока не дошли. Поэтому они хранятся где попало.

«Дочка – это лучшее, что со мной случалось». Событие, которое изменило жизнь

– 18 марта была годовщина смерти Сергея Гимаева. Часто его вспоминаешь?

– Принято говорить, что время лечит. Но на самом деле нет, не лечит. Просто ты как-то с этим начинаешь жить. Не в том смысле, что тебе становится легче, а в том, что ты понимаешь: увы, ты не в силах изменить то, что уже произошло. Не могу сказать, как часто я вспоминаю и по каким поводам. Просто Наилич всегда где-то рядом, живет в моей памяти. Иногда вспоминается, к слову, иногда без повода. И, если честно, до сих пор есть стойкое ощущение, что он просто куда-то уехал и скоро вернется.

– Расскажи о турнире, который каждый год проходит в память о Гимаеве.

– Этим в основном занимается Серега (Гимаев, сын Сергея Наильевича – Спортс”). В прошлом году мы прекрасно провели время в Уфе, приехали отличные хоккеисты. Илья Ковальчук, например, летел из Америки с кучей пересадок ради этой игры, а потом так же улетал обратно. Это показатель того, насколько для игроков это важно. Никто даже не заикался ни о каких деньгах за участие.

И я безумно благодарен Сереге за то, что он пригласил меня и отправил на лед. Я ведь и представить не мог, что когда-нибудь окажусь на одном льду с Ильей Ковальчуком, которого комментировал в 2008 году. А тут – играешь с ним вместе. Это были невероятные эмоции. Конечно, я не мог не сфотографироваться с Ильей Валерьевичем после матча.

В этом году матч будет во Владивостоке. Серега старается собрать очень сильный состав бывших и действующих игроков. Дацюк и Шипачев точно должны быть, и еще ряд известных хоккеистов тоже примут участие.

– У тебя в жизни было достаточно много тяжелых потерь (в 2013 году в авиакатастрофе погибла дочь и первая супруга Романа – Спортс”). Можешь дать совет людям, которые сталкиваются с утратой близких.

– Ты знаешь, это, наверное, неправильно называть советом. Это можно назвать только личным опытом. А он на самом деле очень простой: ты стараешься жить день за днем. Иногда твоя задача – просто прожить один день, потом следующий, потом еще один. И делать это ради тех, кто остался – ради родителей, ради друзей. И еще – пока ты жив, воспоминания о тех людях тоже живут вместе с тобой. Ты можешь каким-то образом транслировать их в этот мир и не давать людям забывать о них.

– У тебя недавно родилась дочь, и видно, что ты очень вовлеченный отец. Как изменилась твоя жизнь?

– Дочка – это лучшее, что со мной случалось. Она невероятно изменила мою жизнь, потому что, если честно, на все остальное я сейчас смотрю как будто через очень толстое стекло. Любой свободный момент стараюсь посвящать ей. Конечно, расстраиваюсь из-за того, что пока наше общение немного одностороннее, потому все, что я ей рассказываю, она еще не очень понимает. Но при этом видеть эти огромные глаза, ее улыбку – это совершенно особенное счастье. Наслаждаюсь каждой минутой.

– Обычно мамы говорят, что, когда рождается ребенок, ты понимаешь, сколько свободного времени у тебя было раньше. А как это ощущается для тебя, как для отца?

– Да, я тоже согласен с тем, что раньше у меня было слишком много свободного времени, которое я тратил непонятно на что. А усталость… знаешь, важно сказать, что она того стоит. Раньше, если ты уставал, то мог просто сесть и отдохнуть. А тут такой опции нет. Пока не сделаешь определенный объем работы, никто тебя не отпустит.

– Ночи беспокойные?

– Тут раз на раз не приходится. Но в основном надо отдать Марии Романовне должное – ночью она, как правило, процентов 90 времени спит вообще без проблем. Конечно, нам все равно приходится просыпаться каждые несколько часов, чтобы ее покормить, но в целом все довольно спокойно.

После истории в Новосибирске учился заново бегать

– В прошлом году на Матче звезд КХЛ с тобой случилась неприятная история (в феврале 2025-го Скворцов получил травму головы в конфликте у одного из баров Новосибирска, после чего провел в больнице почти две недели – Спортс”). Как быстро ты восстановился?

– Когда через четыре дня я более-менее пришел в сознание и запомнил все от момента, как проснулся, до момента, как заснул, наверное, тогда сразу и пошел на поправку. Я помню, как в тот день увидел свою жену и сначала спросил: «Я точно на тебе женился?» Она сказала: «Да». И я выдохнул. И потом поинтересовался, что случилось, и почему она вообще здесь?

Потом, когда мне разрешили возвращаться к физической активности, пришлось заново учиться бегать – как будто этот навык куда-то ушел. Почти заново учился играть в баскетбол, некоторые вещи возвращались очень медленно. В футболе вообще было смешно: я пытался сделать какие-то привычные движения, а тело не слушалось. Один раз попробовал ударить слета – попал себе в опорную ногу, мяч улетел непонятно куда, и я просто стоял и смеялся. В хоккее тоже сначала все было не так: не так поворачивалось, не так скользилось, не так ощущалось. Единственный вид спорта, который пошел вообще без потерь, – гандбол. Мы ходили играть сразу после Нового года, и в игре у меня все получалось: успевал, контролировал, получал передачи, забивал. Появилось ощущение, что в прошлой жизни я, видимо, был гандболистом.

В целом по здоровью сейчас никаких проблем нет. Даже когда меня выписывали, невролог в поликлинике удивлялся, мол, куда вам уже на работу, у вас еще совсем недавно был такой диагноз. А я отвечал: «Очень надо, потому что дома я просто сойду с ума».

– Память быстро восстановилась?

– Она, по сути, и не пропадала. Просто я не помню того, что непосредственно предшествовало событию, часа три, не помню самого момента и не помню, что было после – до того дня, когда проснулся и поговорил с женой. Вот эти три дня как будто вырезаны и не возвращаются.

– А долговременная память – то, что было год назад, два, – быстро восстановилась?

– Да, к обеду. Повторюсь, вопрос про женитьбу меня почему-то очень волновал, но в остальном я прекрасно понимал, как меня зовут, кто я такой. Не очень понимал, где я и почему я там. Но то, что я – это я, что я работаю спортивным комментатором, знал.

– В медиа тогда была очень большая шумиха вокруг этой истории. Как на это реагировал?

– Меня это не коснулось в первые дни просто потому, что я был без сознания. А потом, конечно, кааак коснулось… И, если честно, мне было очень неудобно от того, что так много людей переживало, тратило свое время на обсуждение того, что со мной могло произойти и как это вообще случилось. Я бы вполне обошелся без этого в принципе.

Я очень благодарен врачам и медперсоналу, которые меня выходили, всем, кто написал и пожелал выздоровления, хоккеистам, которые были готовы прийти на помощь. Первое желание тогда, да и сейчас тоже, – скорее извиниться перед всеми за то, что я так накосячил и заставил их волноваться.

Фото: РИА Новости/Игорь Золотарев; instagram.com/romanskvortsov ; instagram.com/wfuniversity Photo by Ricardo Gomez Angel on Unsplash

logoСергей Гимаев-старший
logoВалерий Каменский
logoТомаш Юрчо
logoАлександр Овечкин
logoРоман Скворцов
logoКХЛ
logoЧМ по хоккею
logoИлья Ковальчук
logoСергей Гимаев-младший