Алексею Лиханову 41 год, он живет в Тюмени, работает арбитражным управляющим и бегает марафоны. В 2016 году он сдал кровь и вступил в регистр доноров костного мозга, а потом забыл об этом. Через 9 лет ему позвонили из Петербурга: его клетки генетически подошли девочке с болезнью крови.
Шанс такого совпадения – примерно один к десяти тысячам. В российском регистре сейчас около 550 тысяч человек (для сравнения, в немецком – 9 млн), поэтому ежегодно тысячи пациентов с заболеваниями крови не могут найти подходящего донора из-за слишком маленькой базы.
Лиханов на две недели отложил работу и беговые тренировки, прилетел в Петербург, где прошел через ежедневные уколы и 3,5-часовой забор клеток крови. Мы поговорили с Алексеем о том, как на самом деле проходит донация, какими мифами его пугали близкие, сколько времени ушло на возвращение беговой формы, и как после донации он не только восстановился и выбежал марафон из 3:30, но и привел в регистр пару десятков человек, трое из которых уже тоже стали донорами.
«Самое тяжелое – успокоить родственников»
– Вы вступили в регистр доноров костного мозга еще в 2016 году. Что подтолкнуло?
– Если честно, не помню. Супруга забеременела вторым ребенком, возможно, поэтому я острее реагировал на сюжеты в новостях: тут ребенку нужна пересадка костного мозга, там нужно помочь. Тогда много собирали на лечение за границей, и я задался вопросом: а почему мы собираем на лечение за рубежом тех болезней, которые можно вылечить у нас? Изучил это поверхностно и понял: в российском регистре доноров костного мозга крайне мало людей, а при этом, чтобы он пополнился, обычному человеку ничего особенного не нужно делать – просто прийти, сдать 3 мл крови и ждать, когда позовут.
Тогда для вступления в регистр нельзя было сдать кровь в службе переливания крови в любой момент, как сейчас. Проводились специальные акции. Я пришел, сдал и забыл. Потом периодически вспоминал и переживал: вдруг мои контактные данные потеряли. Уже думал: никому никогда не пригожусь.
– Когда же вам позвонили?
– В декабре 2023-го, через 7,5 лет. Сказали: «Мы из Санкт-Петербурга, из Института Горбачевой (НИИ детской онкологии, гематологии и трансплантологии – Спортс’’). Вы предположительно подходите как донор». Сначала делается предварительный подбор по первичной сдаче и расшифровкам генов, которые идут по первому анализу (HLA-типирование, определение комплекса генов, которые помогают иммунной системе распознавать свои и чужие клетки – Спортс’’). А дальше нужно сдать углубленный анализ на совпадение генов. Меня отправили в «Инвитро», я сдал – те же 3 мл крови.
Наконец еще один звонок: «Вы подходите. Нужно, чтобы вы приехали в Петербург». Я говорю: «Ну, готов приехать на пару дней». Предполагал, что будет как в первый раз: взяли кровь – и я уехал. А мне ответили: «Нет, нужно две недели». Дорогу и проживание компенсируют, но две недели – это значит полностью пересмотреть все планы. И это все под Новый год.
Я подумал: а готов ли? Тут накатывает первая волна: опасно, не опасно. Даже больше не ты, а твои родственники думают и грузят тебя этим. Я супруге и маме сказал: «Ну все, поеду сдавать». И начинается: «Ой, это может быть опасно. Тебе повредят спинной мозг, ты не сможешь ходить». И я вместо того, чтобы себя настраивать, успокаиваю близких. Приходится бороться с негативом от самых родных людей: «Не стоит, потратишь время, здоровье».
Я дал согласие в декабре 2023-го – и тишина.
Почему? Все может произойти. Мы-то почти всегда можем сдать клетки, а люди, которым помогаем, не всегда могут их принять. Они должны быть в ремиссии, более-менее стабильны в своей болезни. Может быть такое, что донор нашелся, а человека не успели подготовить. Он может и умереть.
Ближе к лету начал думать: либо все хорошо, либо наоборот, все плохо. Позвонил, мне сказали: «Да, вас держали в уме, но взяли донором ближайшего родственника».
Такое бывает. Не все гены совпадают идеально – 10 из 10. Берут и с совпадением 7 из 10, и 8 из 10 (чем больше генетических маркеров HLA совпадает, тем выше шанс, что клетки приживутся в организме реципиента – Спортс’’). Когда совпадения плюс-минус идентичные, преимущество дается родственнику. Потому что сама процедура пересадки для реципиента бесплатна, ее оплачивает государство. А вот деньги на компенсацию проезда, проживание донора – это собирает благотворительный фонд. В случае с родственником не надо фонд просить, они сами его привезли и понесли минимум затрат.
Мне сказали: «Может быть, к вам еще обратимся, потому что бывает повторная пересадка, и тогда берут другого донора, если с родственником не получилось».
– Потом вам позвонили еще раз, но помощь уже нужна была другому человеку?
– Да, через год, в мае 2025-го, раздался еще один звонок. Говорят: «У вас уже пройдено углубленное типирование, ничего дополнительно делать не надо. Звоним спросить: вы не потеряли желание? Если да – мы готовы».
– Как долго пришлось ждать конкретных дат?
– Где-то в течение месяца. Уже было лето, у меня был запланирован отпуск. Согласовали: готов в любое время, кроме двух недель отпуска.
Тяжело было в первый раз, когда просто озвучили цифру: две недели. Выпасть из жизни семьи, из работы, из всех мелких бытовых ситуаций на такой срок. Я начал сомневаться, а сотрудник НИИ сказал: «Алексей Юрьевич, это ваше право, мы настаивать не можем. Но у нас люди с подводной лодки приезжают. Приходят в порт в свой отпуск – и это время отдают сюда». Я подумал: у меня, наверное, нет таких великих дел, чтобы я не мог выделить две недели на возможность помочь человеку.
Так что во второй раз сомнений не было никаких. Родственники уже подготовлены. Они только удивились, что я опять кому-то подошел, но вопросы никто больше не задавал. Мы все это еще тогда обсудили и все успокоились.
«Сдаешь 20 пробирок крови, все проверяют досконально. Врачи, работающие с донором, беспокоятся именно о нем»
– Для донора все компенсирует фонд. Как это выглядит практически? Часто в России нужно самому оплатить, потом предоставить документы, ждать компенсацию…
– Здесь все проще. Когда согласовали дату прилета, мне прислали электронный билет. Обратный покупали потом, когда все мероприятия прошли. Спрашивали: «На самолете или на поезде?» С Тюменью есть и авиа, и ж/д сообщение, мне удобнее авиа – быстрее. Купили билеты с багажом. Прилетел – встретило такси, привезло в гостиницу. Я ничего не платил ни за проживание, ни за такси. Все решалось напрямую, без авансовых отчетов.
Плюс суточные на шесть дней выдали на карту. Проходит определенное количество дней, понимают, что я остаюсь еще, – перечисляют еще. Конечно, суточные могут не покрывать все, но мне хватало. Завтраки в гостинице включены. Никаких денежных вопросов донор напрямую не решает. Все делает принимающая сторона.
– Вы должны были провести две недели в Питере. Почему так много? Что вы делали в эти дни?
– Две недели складываются так: день на расширенные анализы, два-три дня на врачебную комиссию, четыре дня на стимуляцию клеток уколами, один день на сам забор клеток и еще один – на контрольный осмотр. Плюс два дня на дорогу туда-обратно.
Я прилетел в Петербург, разместился в гостинице и, не завтракая, сразу пошел сдавать кровь – пробирок двадцать. В общем анализе крови проверяют сразу несколько показателей, а тут на каждый – отдельная пробирка. Все проверяют досконально.
На следующий день пошел по врачам: гематолог, трансфузиолог, терапевт, УЗИ сердца на всякий случай.
Когда мне позвонили в мае, я предупредил, что периодически сдаю кровь как донор, и сдавал месяц назад. Мне сказали: «Больше не сдавайте». А когда приехал, оказалось, что у меня гемоглобин ниже нормы – это один из показателей, по которому могут развернуть. Началась суета: «Как так? Почему?»
Переживал, что уже приехал – и меня забракуют. Человек-то там надеется, знает, что к определенной дате я буду готов. Но врачи, которые работают с донором, прежде всего беспокоятся за его здоровье. Им неважно, что там у пациента, они отвечают за нас. Так я несколько дней сдавал кровь, врачи увидели хорошую динамику и допустили меня.
После того, как комиссия дает допуск, донору начинают два раза в день колоть специальный препарат. Он стимулирует выход клеток из органа кроветворения, который находится в крупных костях, например, в тазовой, в периферическую кровь. Задача – пустить стволовые клетки в кровь, чтобы они там циркулировали, а потом забрать их оттуда.
Стандартная процедура: четыре дня колешь укол внутримышечно в руку, утром и вечером. На пятый день колешь и идешь непосредственно на забор.
А так я жил обычной жизнью. Единственное – исключил тренировки. Я пришел к врачам – не думал, что позовут уже на второй день – и с утра пробежал 15 км. Они меряют давление – высокое. «Что вы делали?» – «Да я с утра 15 км побегал, тренировка тяжелая была». – «Понятно. Все, отдыхай». Так что бег сопровождал меня все две недели в виде шуток врачей: «Ты не бегал сегодня с утра? Не дай бог побегал!» Я говорю: «Не-не, все, бегать не буду». Я гулял по городу, это допускается, только важно не заболеть, поменьше бывать в общественных местах. Было лето, поэтому с этим проще.
– Уколы вы делали сами?
– Нет, там специально выбирают гостиницу рядом с институтом, буквально 10 минут ходьбы. Пришел в процедурный кабинет с утра – укололи, ушел. Вечером – сделали укол, ушел.
Настолько все грамотно сделано: со мной молодой человек сдавал, живет на другом конце города. Ему неудобно два раза в день ехать через весь город. Ему взяли гостиницу, и он пять дней жил рядом, чтобы просто ходить пешком. В этом плане нас старались разгрузить от всех бытовых нюансов по максимуму.
– Многие потенциальные доноры опасаются того, каким способом будут брать клетки. Правда, что окончательный выбор дают самому донору – пункция из бедра под наркозом, или аферез, который требует подготовки, но для донора выглядит почти как обычная сдача крови?
– Да, окончательный выбор за донором, но есть рекомендации врачей. Методом пункции делают, как правило, маленьким детям, потому что есть риск не добрать количество клеток. Чем меньше реципиент, тем меньше ему нужно клеток. Чем тяжелее реципиент, тем пропорционально больше нужно клеток, чтобы они начали вырабатывать его клетки крови.
В моем случае сначала предложили пункцию, я уже на нее настроился. А потом сказали: «Нет, наверное, все-таки аферезом, потому что есть риск не добрать». Получается: я ложусь под наркоз, в тазовую полость вводят шприц, выкачивают клетки. Но их может не хватить: возьмут, а там мало окажется. Тогда надо все повторять. Когда нет стопроцентного понимания, что клеток хватит, врачи не рискуют: «Давайте соберем через кровь, точно получим 100%. А так вы под наркозом побудете, потом мы вас еще будем колоть несколько дней, и вы устанете, и нам это не надо».
При этом даже если врачи рекомендуют определенный метод, итоговое решение всегда принимает донор. Может согласиться, может не согласиться. Результат один и тот же. Просто кто-то боится наркоза, а кому-то неприятно уколы делать. Я был готов к обоим методам. Ничего страшного нет ни там, ни там.
«Когда клетки выходят в кровь – ощущение, будто 100 кг неправильно поднял»
– Итак: вы в Питере уже почти неделю. Вам два раза в день колют специальный препарат, который высвобождает клетки. Какие ощущения?
– Об этом заранее предупреждают: ощущения схожи с небольшим ОРВИ. У кого-то возникают, у кого-то нет. Это побочный эффект выхода клеток. Вот встаю утром, живу полноценной жизнью, хожу. А потом еду в обед в метро – и в одну секунду резкая боль в спине, как будто 100 кг неправильно поднял.
У кого-то может повышаться температура, говорят: «Выпейте ибупрофен, снизит боль, уберет температуру». У меня температуры не было, только изредка боль – ощутимая, но терпимая. Придешь, полежишь, отдохнешь – проходит. На следующий день опять ходишь, двигаешься. В определенный момент бац – спина чуть-чуть заболела.
– Я слышала, что хождение и движение помогают снизить боль. Это правда?
– Да, врачи сказали: бегать не надо, а ходить – помогает. Точно не надо лежать все дни напролет.
– А если бы у вас была пункция, вы бы все равно провели столько же времени в ожидании?
– Может, на день меньше. Донора несколько раз спрашивают, готов ли он. В последний раз, когда допуск получен, начинается отсчет пяти дней. На пятый день – забор, на шестой день реципиенту вливают клетки. Даже если делать пункцию через наркоз: приезжаешь, допускают, даешь последнее согласие, тогда пациента начинают готовить, и ты все равно ждешь те же дни, просто без уколов.
– Наступает десятый день вашего пребывания в Питере и пятый день после начала уколов. Как проводится забор клеток?
– Утром ставим последний укол и идем в соседнее здание. Там, в кабинете, тебе дают надеть взрослый подгузник, потому что неизвестно, сколько времени все займет. Можешь взять телефон, ноутбук, наушники. Ложишься в кресло, тебя подсоединяют к аппарату: одна рука, вторая рука. С одной стороны кровь выходит, клетки сепарируются, в другую руку кровь заходит. Состояние ограниченно работоспособное: руки в катетерах. Но пальцами можно что-то листать, переключать.
Ты просто лежишь. Если необходимо – поработаешь кулаком, как при сдаче крови, чтобы вена лучше была видна. Врачи периодически ходят, смотрят: все ли в порядке с венами, насколько быстро идет отбор. Через час с небольшим делают расчет: за это время собрали столько-то клеток. Чтобы собрать нужную дозу для пациента, нужно столько-то времени. Говорят: «Примерно 3,5 часа в твоем случае». Время зависит от того, сколько клеток вышло при подготовке. Мы каждый день сдавали анализ, врачи смотрели, как действует укол, насколько клеток в крови становится больше. У кого-то интенсивнее выходят, у кого-то медленнее.
У нас была девочка, которая сдавала два дня по 4 часа. Все очень медленно выходило, плюс сдавала для мужчины, который весил чуть ли не в два раза больше нее. Все индивидуально. Максимум пять часов дается на сдачу. Если за пять часов не сдал – приходишь на следующий день. Восемь часов никто не держит, это физически тяжело даже в полулежачем состоянии.
– Чем вы занимались эти 3,5 часа?
– Сначала слушал музыку. Потом ничего не делал. Потом начинал считать – до ста, потом еще раз до ста. Заняться откровенно нечем. Три часа музыку слушать – уши устают. С врачами разговаривали, друг с другом. Нас параллельно двое человек сдавало, по двое в кабинете, общаться не возбраняется.
– Это похоже на длинный забег, когда вокруг не красивые достопримечательности, а что-то ровное, постоянное. Мысли по кругу, скучно, с кем-то перебросился парой слов – и снова думаешь.
– Да-да.
– Какие-то специфические ощущения есть в конце?
– Тебе перебинтовывают руки, просят посидеть 15–20 минут, отдохнуть. А дальше – свободное плавание. Идешь куда хочешь. На следующий день показываешься: все нормально или нет. Могут быть реакции – температура, усталость. У меня никаких последствий. Встал, пошел обедать, и все.
«Почти два месяца ушли на то, чтобы вернуть форму. Но теперь выбежал марафон из 3:30»
– Вы сказали, что на второй день после приезда пробежали 15 км по Питеру, а потом пришлось прекратить тренировки. Вы тогда готовились к каким-то забегам?
– У меня был как раз год перерыва от марафонов. Я прямо как чувствовал. Не скажу, что я супер-великий бегун. В плане скоростей я из тех, кто больше берет упорством, чем врожденной способностью. Есть люди, которые приходят в бег, полжизни пролежав на печи, и через год выдают высокие результаты – это не про меня.
Я пробежал весной полумарафон в Москве и должен был готовиться к полумарафону в Тобольске – у нас в Тюменской области хороший локальный забег, проходит в конце августа. Когда меня вызвали, я прервал тренировочный план, все отложил. Решил, что как пойдет, так пойдет.
Понятно, что на каждом забеге хочется личный рекорд побить. Но я понял: раз на две недели выпал, потом буду потихоньку втягиваться. Забег будет без рекордов. Просто посмотрим: это будет опыт и для меня, и для моего тренера – он тоже не сталкивался с такого типа процедурами и последствиями для бега.
– Насколько быстро вы восстановились после донации?
– Врачи говорят: клетки, которые мы сдаем, восстанавливаются через 3-4 недели в том объеме, который сдали. Физически в обычной жизни я сразу ощущал себя нормально, но на бег этот перерыв в две недели и, возможно, сама донация, повлияли.
Месяц, а то и два было тяжело вернуться к прежней форме, чтобы бегать не просто в удовольствие, а делать скоростные тренировки. Ощущал: что-то не так. Вроде чувствую себя хорошо, но не готов. Вообще, любой перерыв в циклическом виде спорта требует восстановления в два раза дольше. Две недели отдыха – минимум месяц возврата к прежней форме.
Потом уже, в Тюмени, на пробежках Die Hard (длительные воскресные пробежки на 20-25 км, проходящие в 9 городах России, а также в Казахстане и Узбекистане – Спортс’’) я познакомился с пейсмейкером Эриком Невзоровым. Он даже раньше меня стал донором костного мозга. Он вообще два месяца после донации не бегал: была зима, он решил, что лучше пока тренироваться не будет. Плюс он врач-педиатр, может, лучше меня знал, как нужно восстанавливаться.
«Люди на Die Hard приходят терпеть». Самое мощное беговое движение страны
– А спустя год как дела?
– Теперь тренировочный процесс такой же, как раньше. Занимаюсь шесть дней в неделю, еще один день – либо выходной, либо иду в тренажерный зал. Средний беговой объем в неделю – 70–80 км, при подготовке к марафону и полумарафону доходит до 100 км. Каждое воскресенье – обязательная длительная тренировка с Die Hard.
В этом году наконец-то выбежал марафон из 3:30 – очень этого хотел. У меня первый марафон был 3:43 – круто, учитывая, что на тот момент я меньше года занимался. А все последующие – хуже и хуже, по разным причинам. Хотелось сделать 3:30 спокойно, без надрыва, и наконец это получилось на «Белых ночах» в Санкт-Петербурге. Основная беговая задача года решена. Остался полумарафон.
– Половинку хотите за 1:30?
– Мой личный рекорд – 1:34, а хотелось бы 1:30. Но будет неплохо и 1:32.
– Если вы марафон так пробежали, уверена, половинку тоже получится. А как давно вы вообще занимаетесь бегом?
– Начал в марте 2020-го. Увидел как Руслан Проводников, бывший чемпион мира по боксу, каждый день бегает по 10 км, и тоже решил попробовать, начал с 5 км. Бегал так месяца четыре, на каждой тренировке старался бежать быстрее и постоянно устанавливал рекорды. Что ни день – рекорд. А потом поймал первые болевые ощущения в коленях, и так понял, что нужен тренер. Так в мою жизни пришел тренировочный план, понимание пульсовых зон.
Как раз тогда узнал, что девушка, знакомая со студенчества, тоже бегает. Смотрю, а у нее обычная тренировка – 10 км. Говорю: «Это какой-то космос». А она: «Какой космос? Скоро будешь бегать столько же и думать, что мало». Так и получилось.
«Просто хочу, чтобы она была жива»
– Вы сразу узнали, что стали донором для девятилетней девочки?
– У нас есть тайна донорства. В России она сохраняется два года, в Европе – три. В течение двух лет мы не можем знать друг о друге ничего. Почему? Может потребоваться повторная донация. Ситуации разные: со стороны донора, со стороны реципиента. Если реципиент будет знать донора, то может напрямую упрашивать, давить морально при повторной донации. А многие просто не хотят знакомиться. Выполнили функцию, сдали, помогли неизвестному человеку – и не трогайте меня больше.
Или наоборот: реципиенту нужна повторная донация, а донор, зная кому помогает, начинает вымогать деньги.
Я не знаю, что семья реципиента знает обо мне. Врачи, которые работают со мной, и врачи, которые работают с пациентом, – это разные врачи. Они о пациенте почти ничего не знают, кроме возраста и пола – это нужно, чтобы посчитать количество клеток, которые я должен сдать. Поэтому я просто знал, что девочке было 9 лет на тот момент.
Когда мне это сказали, я понял, что когда вставал в регистр, она еще была в животе у мамы. Меня это зацепило: моей дочке столько же лет. Тут уже никаких сомнений не осталось. Тем более, что больше 80% пациентов с болезнями крови – это молодые люди. Рак крови – болезнь молодых. Очень мало людей старше тридцати-сорока, в основном дети.
Нужно понимать: донор не спасает, он лишь дает шанс на выздоровление. Может помочь, а может и нет. Я потом общался с теми, кому пересаживали клетки. Там все очень тяжело. После пересадки клеток они полгода лежат в больнице. У них полностью убивается иммунная система – чтобы не было конфликта с клетками донора, которые в их организме заново создают все клетки крови.
Параллельно со мной ходил молодой человек, сдавал клетки для родного брата. У того уже было семь курсов химиотерапии. Я спросил: «Почему только сейчас сдаешь? Давно же можно было». Он объяснил: это крайняя мера, когда ни одна химиотерапия не помогает. Эта процедура нелегкая с точки зрения последствий для реципиента, но именно она дает шанс выздороветь окончательно.
Именно после таких историй я понял: надо не просто один раз сдать клетки, а рассказывать об этом, показывать на своем примере, что это не сложно, не опасно, зато может спасти жизнь. Многие просто не знают, что такое возможно, боятся последствий для своего здоровья.
Поэтому я всем говорю: не переживайте, вы не потратите ни копейки. Вы как донор делаете это безвозмездно. На этом не заработаете, но и своих денег не потратите, зато поможете человеку.
– А кто-то вам говорил: «Как так, почему ты на этом не заработаешь?»
– Я вообще никому об этом не рассказывал, кроме родственников. Никто не знал, куда я еду и что делаю. Все узнали, только когда я потом посты в соцсетях написал, выложил фото. Многие сначала недоумевали, звонили, думали, что это со мной что-то произошло. А потом поняли и удивлялись, что это действительно не так сложно. Так я понял, что даже в моем ближайшем окружении люди не знают, что можно таким образом попытаться помочь человеку.
– Уже знаете, кто-то из друзей после того, как вы начали рассказывать о своем опыте, вступил в регистр?
– Знаю четверых – из тех, кто мне об этом сказал. Двое, еще пока я был в Питере, записались на Госуслугах, и когда я прилетел, они уже встали в регистр. Многие, конечно, меня поддерживают, но сами вступить в регистр боятся, как моя супруга, например. Но я не могу человека заставить, к этому надо прийти самому. Она приезжала ко мне в последний день, видела, что я вышел с процедуры в нормальном состоянии. Мы в тот же день 20 км прошли пешком за обедом, и все было хорошо. Но нет – люди понимают, что это безболезненно, но внутренне не могут себя перебороть.
Когда я вернулся в Тюмень, познакомился с ребятами, которые уже стали донорами и занимаются пропагандой донорства костного мозга. У нас небольшое сообщество: там и состоявшиеся доноры, и те, кто помогают на добровольческих началах. Мы организуем совместные мероприятия с беговыми сообществами города: ставим свои точки на «Пяти верстах», на Тюменском марафоне, приглашаем людей. Они сдают эпителий – соскоб слюны со щеки – и встают в регистр. Этого достаточно для типирования, даже кровь сдавать не нужно.
На пробежках Die Hard мы рассказываем заинтересованным ребятам о донорстве. Эффект есть, например, капитан Die Hard в Тюмени уже встал в регистр доноров костного мозга. У нас в Die Hard большой костяк – около 30 бегунов, приходящих и в холод, и в жару. А когда проводили матчи, где соревновались с другими городами Die Hard, приходило под 200 человек.
На каждой акции обычно вступают от 3 до 10 человек. Может, из этих трех всего один человек пригодится – и это уже круто. Шанс, что донор понадобится для пересадки – один к десяти тысячам. Но даже этот один потенциальный донор – это чей-то шанс на жизнь. А в Тюмени уже три человека, в прошлом году вступивших в регистр на беговых акциях, стали состоявшимися донорами.
– Вы уже говорили про тайну донорства: два года нельзя знакомиться с реципиентом. Но через год уже можно писать письма. Год как раз прошел. Что-то получили? Написали сами?
– Я сам написал. Ответа пока не получил, и не знаю, получу ли. Ребенок сам не будет принимать решение. Родители будут решать: написать в ответ или нет, сказать спасибо или не трогать эту историю. Ведь для них она, может, еще не до конца закончилась.
Я написал через больницу. Спросил: могу ли отправить? Сказали, что да. Я не могу задавать конкретные вопросы, это было бы неэтично, поэтому написал пожелание, чтобы она хорошо провела лето, отдохнула, набралась сил и полностью выздоровела. Мне бы хотелось получить ответ, может, когда-нибудь познакомиться. Но я понимаю, что для нас это молниеносная история, а для них – этап борьбы с тяжелой болезнью. Вполне возможно, им не до знакомств, даже виртуальных.
– А если бы познакомились с девочкой, что бы сказали?
– Сказал бы, что безумно рад тому, что смог ей помочь, и пожелал бы ей долгих и счастливых лет жизни. Наверное, познакомил бы со своей дочерью. Они ровесницы, может пообщались бы между собой.
Мы абсолютно случайные люди, которые в силу неведомых причин совпали генами. Неродственные родственники. Так что я бы просто хотел увидеть, что она жива и здорова. Необязательно, чтобы она знала, кто я, и чтобы я знал, кто она.
Как устроено донорство костного мозга и как стать донором
Он победил рак, а теперь будет 111 дней пробегать по 50 км в «Лужниках»
Фото: из личного архива Алексея Лиханова; Елена Лиханова; РИА Новости/Константин Михальчевский, Варвара Гертье
Комментарии