helluo librorum
Блог

Винни Джонс. «Пропал без тебя» 1. Воскресенья в «Сан Спортс»

Пролог: С чего начать? 

  1. Воскресенья в «Сан Спортс»
  2. Мальчишки «Уотфорда»
  3. Украденный Судзуки
  4. Банда, которую прозвали сумасшедшей
  5. Новое сердце
  6. Принцесса Ди и Стив Макмахон и снова принцесса Ди
  7. Кролик Джордж
  8. Дочь Джонни Уоттса выходит замуж
  9. Что случилось в Нанитоне
  10. Динь-дон, звонят колокола 
  11. Он вмазал ему аккурат через окно
  12. Один день и одна жизнь в Харфилде
  13. Перелет авиакомпанией Virgin в Японию
  14. Зебра на Малхолланд-драйв
  15. Южная Дакота
  16. Воздушный шар в форме сердца
  17. Дни, недели, может месяцы
  18. Землетрясение
  19. Белый свет
  20. Радостное горе

Эпилог: Дом в Ван Найс/Благодарности

***

Если бы ты гадал, что я всегда был немного негодяем, то ты бы угадал. На самом деле я паясничал, когда впервые встретил красивую девушку по имени Таня Ламонт.

Мы оба выросли в Уотфорде: я — на окраине муниципального поместья, Таня — прямо в центре — в доме 75 по Гэддесден-Кресент.

Детство Тани Ламонт было спокойным и счастливым.

Она родилась в четверг, 14 апреля 1966 года, вечером, покрытым густым снегом позднего сезона. Весь день падали хлопья по всей южной Англии, и к тому времени, когда родилась Таня — в 22:15 — 15 сантиметров белого вещества осели по всему Уотфорду.

В те дни первенцев рожали в больнице, что было удостоено чести старшего брата Тэнс, Шейна, но когда был готов появиться на свет второй ребенок, его без вопросов рожали дома. Ее мама, Морин, была у врача в то утро, еще до того, как пошел сильный снег, и врач сказал ей, что у нее начались роды; акушерка прибыла в их дом на Гандерс-Эш в Уотфорде в тот же вечер в 21:30.

Лу, отец Тэнс, смотрел футбол по телевизору в гостиной. Через сорок пять минут в соседней столовой родилась его дочь, которую завернули в одеяло и вручили ему. Она была большим ребенком, 3 килограмма и 968 грамм. Морин и Лу не знали заранее пол ребенка, но быстро остановились на «Тане» в качестве имени. Футбол закончился и Лу с новорожденной на руках смотрел бокс.

В июне того же года увеличивающаяся в размерах семья переехала в Гаддесден-Кресент, и к началу 1967 года Таня Ламонт уже начала ходить. Шейн был на три года старше, он обожал свою сестру, и она обожала его в ответ. Лу, Морин, Шейн и Таня были необычайно близкой семьей, и они ею и останутся до конца жизни Тани.

Очень быстро стало очевидно, что Таня — особенный и очень интересный ребенок. Шейн помнит, как она сидела в угольном бункере за их домом в одном подгузнике, весело жуя кусочки антрацита. Когда приезжал угольщик, кто-нибудь из семьи должен был выбежать, чтобы проверить, нет ли в бункере Тани, прежде чем он начнет грузить уголь. Иногда мама находила ее всю в саже, черную и без ума от счастья.

Маленькая Таня Ламонт обладала какой-то магией; она была доброй, любознательной, бесстрашной и поразительно красивой; она постоянно носила трико, чтобы в любой момент заняться гимнастикой. В гостиной она делала сальто назад, и, когда они стали старше, она и ее друзья использовали низкие ограды в поместье Гаддесден в качестве гимнастического бревна.

Гаддесден был одним из тех мест, где все знали друг друга и все заботились друг о друге. Во всех домах было по три спальни, и у каждой семьи была куча детей. До самой смерти Таня дружила со многими членами своей группы друзей из поместья Гаддесден — банды Гадд, как ее называли. Банда Гадд ставила пьесы, делала пародии и пантомимы, и заставляла Шейна быть рабочим сцены. Таня одевалась в одежду своей матери (Шейн непреклонен в том, что его не заставляли делать то же самое!).

Гаддесден-Кресент был полон добрых людей, которые заботились о детях друг друга; на самом деле, это было прекрасное место в центре Британии для того, чтобы там родиться в середине шестидесятых, и всего за десять недель до того, как сборная Англии выиграла Чемпионат мира.

В пять лет Таня счастливо заковыляла в детскую школу Леа-Фарм — Морин и Лу махали ей на прощание, но она едва оглянулась. Она любила школу; та на самом деле была построена на основе старой фермы (в те времена, когда школа еще была фермой, Морин и ее друзья обычно перепрыгивали через забор и крали яйца), и это было прекрасное место, куда можно было ходить каждый день. Таня была хорошей ученицей и такой талантливой молодой актрисой, что ее выбирали на роль во всех пьесах — она была Динь-динь в «Питере Пэне» и, каким-то образом, Клеопатрой.

Но что действительно выделялось в Тэнс с самого раннего возраста, так это ее способность любить и любить безусловно. Если Таня любила тебя — а мне посчастливилось испытать это в течение почти трех десятилетий — то она никак себя не сдерживала. Ее мама описывает Таню как обладающую каким-то особенным «флером», который все замечали. Тэнс не была духовным человеком, но определенно отличалась от других девушек. Она была очень проницательна — возможно, из-за ее ирландского происхождения, которое посыпало девочку волшебной пылью. Что бы это ни было, эта неистовая любовь никогда не покидала ее.

Первым человеком, кроме Лу, Морин и Шейна, которому она подарила эту любовь, был отец Лу, дедушка Томми. Судя по всему, Томми был очень мудрым человеком, очень уравновешенным. Ветеран Второй мировой войны, Томми Ламонт пережил все, что бросил на него Гитлер, прежде чем вернуться в свой родной город Баллимони в Северной Ирландии. В конце сороковых годов Томми, его жена Элла и их единственный ребенок Лу переехали в Гэндерс-Эш в Уотфорде, чтобы работать на близлежащей фабрике Де Хэвиленда (которая сейчас является студий кинокомпании Warner Bros. в Ливсдене), и к тому времени, когда появилась Таня, ирландский акцент Лу почти исчез.

Таня многое унаследовала от своего дедушки Томми. Он был очень искренним человеком, и они обожали друг друга. Но разразилась трагедия. Однажды в 1978 году Элла помахала Томми и тот ушел на работу из их дома на Гандерс-Эш, но еще до того, как он добрался до Хай-роуд, следующей улицы, Томми Ламонт упал лицом на тротуар; в возрасте 69 лет с ним случился обширный и смертельный сердечный приступ. Тане было 12 лет, и она была безутешна. Сердце кого-то, кто был так близок ей, подвело его; не прошло и десяти лет, как ее собственное сердце тоже должно было не сдюжить.

Но до того, как разразилась трагедия, счастливые 1960-е годы незаметно превратились в счастливые 1970-е. Как и многие семьи в 1970-х годах, Ламонты каждое лето с нетерпением ждали недели (а затем и двух недель) у моря. Они выбрали городок под названием Сент-Осит, в нескольких километрах к западу от Клактон-он-Си. Там, в фургоне в поместье Бель-Эйр-Шале, Морин, ее сестра и дети днем играли на пляже, а вечером все они отправлялись в клуб, где за 50 пенсов дамы получали полпинты пива, а дети — бутылку шипучки. Однажды по соседству с Ламонтами появилась милая хипповатая семья, и Тэнс, вечный искатель, стала очень близка с ними, ведя глубокие беседы о духовных вещах. Они научили ее медитировать и петь и подарили ей книгу классика литературы нью-эйдж «Чайку по имени Джонатан Ливингстон».

Но Тэнс также была одержима, как и многие другие подростки и почти подростки, менее духовными вещами, такими как актером и певцом Дэвидом Кэссиди, и, как многие молодые девушки, лошадьми.

В то время по телевизору показывали такие шоу, как «Белые лошади» и «Черный красавец», и Тэнс никогда их не пропускала. У Тани была мечта завести свою собственную лошадь и проехать на ней через Монтану, настолько свободно, насколько это возможно — хотя через Гарстон-парк и вверх по холму в высокую траву тоже сойдет. Ей всегда казалось, что она попала в эпизод «Маленького домика в прерии». Ей очень нравилось солнце; ее представлением о рае был солнечный весенний день.

А потом ее отец стал ее супергероем, когда на ее двенадцатый день рождения он привез к ним домой Персефону.

Персефона была большой лошадью для 12-летнего ребенка — по крайней мере 150 см в высоту. Отец Тани поработал немного здесь и немного там и собрал деньги, чтобы воплотить в жизнь величайшую мечту своей дочери. Тэнс не могла поверить своим глазам; она не спала несколько дней после того, как появилась лошадь, и с того дня ее семья почти не видела ее — она всегда была с Персефоной, ухаживала, кормила, чистила и каталась верхом.

Ее отец организовал место в поле выше по дороге, чтобы животное могло пастись, но это не помешало Тане ездить на нем по Гэддесден-Кресент всякий раз, когда она только могла. Соседи сходили с ума — мистер Кимба, живший через дорогу от дома номер 75, который был известен в округе как «борец за правду» — или, как однажды описала его Морин, «жалкий старый мерзавец», был особенно недоволен тем, что это массивное животное бродило по центру его улицы, и однажды погнался за ней со своей тростью прямо через Гарстон-парк. Но ничто, даже злой старикашка, не мешало Тане ездить на Персефоне куда ей заблагорассудится.

Она даже ездила на нем по шоссе А405; я не могу себе представить, что подумали водители автомобилей, когда видели эту молодую девушку верхом на большой лошади на Северной орбитали, проезжающую мимо Трех Подков и въезжающую в Гарстон-парк. Это не могло быть законно, но насколько я знал Таню — когда у нее что-то было на уме, она это делала, и все тут.

Примерно через полгода верховой езды наступило лето 1978 года, и Таня и Персефона стали неразлучны. В то время как большинство людей выстраивались в очередь, чтобы посмотреть такие фильмы как «Бриолин», «Лихорадка субботнего вечера» или «Близкие контакты третьей степени», Таня ездила верхом на Персефоне по узким улицам Уотфорда. За исключением одного дня, когда Таня ненадолго пропала, а Персефона застряла на кухне Морин.

Таня в очередной раз, несмотря на жалобы соседей, поехала на Персефоне, как на Комманше к своему дому 75 по Гэддесден-Кресент, чтобы ее друзья могли поворковать, погладить и, возможно, прокатиться на огромном животном. Таня оставила Персефону в саду за домом, где милое создание решило внести свою лепту и пощипать длинную траву до приемлемой длины, как это делают лошади (возможно, она также съела несколько роз из соседнего сада). Таня отправилась за своими друзьями, и в этот момент Морин подумала, что было бы неплохо предложить животному морковку, чтобы отвлечь ее от роз. Прямо на кухне стояла большая сумка с овощами, так что мама Тани протянула руку и достала ей овощи, но Персефона, явно рассчитывая на главный шанс своей жизни, быстренько проглотила морковку и решила подняться по двум большим бетонным ступенькам на кухню за остальным содержимым сумки.

В какой-то момент у миссис Морин Ламонт на кухне стояла 150-сантиметровая арабская лошадь. И никакой дочери в поле зрения.

Лошади делают то, что хотят, особенно когда они застряли на кухне в Уотфорде. Голова бедняжки почти достигала потолка, а Морин и Шейн, которые только что появились из гостиной, понятия не имели, как вывести лошадь обратно в сад. Повернуть эту существо было невозможно — лошади не очень-то любят ходить задним ходом — а две большие бетонные ступеньки для клячи были слишком далеко. И, даже без этого препятствия, все еще оставалась небольшая проблема в том, что ни Шейн, ни его мама не знали правильных щелчков, чтобы развернуть ее. Таня могла их знать, но Тани нигде не было.

Именно тогда Шейну пришла в голову блестящая идея, что вместо того, чтобы пытаться развернуть лошадь, возможно, имело смысл провести ее на поводу через дом и вывести через парадную дверь. Лошадь, теперь наполненная съеденным мешком моркови, казалось, не возражала — но, повторяю, с лошадью, теперь наполненной морковью, время было очень важно, потому что в любой момент Персефона могла преподнести кучу чего-нибудь ворчливой миссис Найселл под дверь за то, что осталось от ее роз.

Времени терять было нельзя — Шейн держал морковку, а его мама толкала лошадь под зад. Поначалу Персефона, казалось, чувствовала себя на кухне вполне комфортно и отказывалась сдвинуться с места. Шейн размахивал морковкой туда-сюда, а Морин тяжело пыхтела сзади. В конце концов, лошадь неохотно начала двигаться, медленно и тяжело через тесный коридор прямиком к закрытой входной двери. Шейн открыл ее как раз в тот момент, когда животное собиралось застрять возле лестницы. А там, вот те на, по другую сторону теперь уже открытой входной двери стоял Роджер, молочник, который в этот момент доставлял им две пинты пива и бутылку шипучки.

Будучи британским молочником, Роджер, должно быть, видел всякое по крайней мере по одному разу и, вероятно, гордился, как и все британские молочники, тем, что на него ничто не могло произвести впечатления. Даже не поведя бровью, Роджер оценил обстановку — прыщавый 16-летний мальчик размахивал морковкой, за которой маячила 150-сантиметровая арабская лошадь, которую и над которой толкалась и кудахтала раскрасневшая женщина, готовая лопнуть — и просто сказал: «Приветствую, миссис» (Имея в виду, по-видимому, Морин Ламонт, а не Персефону.) С этими словами Роджер поставил напитки, повернулся на каблуках и побрел к своему электрическому молоковозу, не сказав больше ни слова и даже не оглянувшись.

Когда молочник убрался с дороги, Шейну и его маме удалось вытолкнуть лошадь через дверь на дорожку, где она опрокинула напитки, после чего продолжила пастись, на этот раз на лужайке перед домом. В конце концов Таня вернулась со своими друзьями, ничего не подозревая и готовая продолжить самое волшебное лето своей юной жизни.

Позже тем волшебным летом Персефона еще раз посетила кухню Морин — потому что, как только ты пригласишь лошадь на кухню, она в значительной степени поверит, что приглашение распространяется на любое время. Снова морковь, но на этот раз еще и нормальная такая куча прямо у холодильника. И опять же, не было заднего хода, поэтому она направилась по коридору к входной двери, остановившись только для того, чтобы просунуть голову в гостиную на случай, если там тоже есть морковь. Морковки там не оказалось, лишь приезжий мастер по ремонту телевизоров, который услышал стук копыт и поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть появившуюся в дверном проеме голову Персефоны.

«Черт возьми!» — крикнул он в жалком страхе, доказывая, если потребуются дополнительные доказательства, что если ты когда-нибудь окажешься в затруднительном положении и тебе понадобится кто-то, кто сохранит спокойствие и поддержит тебя — выбери молочника, а не телевизионного ремонтника.

Также летом 1978 года я впервые увидел Таню Ламонт.

Я ходил в школу, которой больше нет — в Лэнглибери, большую старую общеобразовательную школу, которая раньше находилась в северо-западном углу Уотфорда; она училась в Академии Фрэнсиса Комба, примерно в пяти километрах к востоку от Лэнглибери. Но, честно говоря, она могла бы быть и за миллион километров отсюда: наша школа была известна как «тюрьма на холме». Вероятность, что мы когда-нибудь встретимся была настолько мала — мы жили буквально в разных мирах — то есть до тех пор, пока судьба не свела нас вместе в Уиппенделлского леса Уотфорда.

По выходным я иногда ходил на базу отдыха под названием «Сан Постал Спортс энд Сошиал Клаб». Прямо на краю Уиппенделлского леса, в «Сан Спортс», как мы его называли, было поле для крикета, футбольное поле, бар, конференц-зал и все такое — это то место, где люди устраивают свадьбы. Мы, дети, болтались там и порой бегали, лазали по деревьям, все эти обычные вещи, которые делают дети, пока их родители заняты игрой в крикет или выпивкой.

Однажды в выходные, когда мне было около 13 лет, я пошел в «Сан Спортс» со своим приятелем Расселом и несколькими другими друзьями, и, к моему неведению, Тэнс, которой было около 12 лет, была там с парочкой своих друзей, так как один из их отцов был в команде по крикету. Эти две группы возились вместе, лазали по деревьям и все такое, и я так живо помню ее до сих пор, по сей день: длинные волосы, красивые густые брови, добрая улыбка, сдержанная, но уверенная в себе. Но даже тогда я знал, что она была настолько вне моего мира, что это было похоже на то, что она была с другой планеты.

Поэтому, столкнувшись с девушкой, которая, как я знал, никогда не будет тратить на меня ни капли своего интереса, я сделал то, что сделал бы любой уважающий себя 13-летний мальчик, думающий о девочках почти в первый раз — я начал позерничать. За зданием клуба «Сан Спортс» была огороженная территория, заполненная ящиками с пивом и газировкой, и в какой-то момент Таня Ламонт, должно быть, сказала, что хочет попить, потому что, прежде чем кто-то смог меня остановить, я перелез через забор и стащил для нее банку «Тизера», и вот и все.

(На шоу Кита Баррета в 2005 году Тэнс рассказала Робу Брайдону немного другую историю: «Вин просто вломился в бар, — сказала она, — перелез через забор; на всех бутылках с пивом была смола, и он разбивал пиво и пытался их выпить… Потом он ушел, и я спросила своего друга: "О, кто этот мальчик?"»

Это еще одна причина, по которой мое сердце разбито — я больше не могу сравнивать ее истории с моими. Я либо украл для нее банку шипучки, либо отламывал горлышки от пивных бутылок. Наверное, правды я так никогда и не узнаю.)

Тогда я этого не знал — откуда? — но это было началом самого важного события, который когда-либо случался со мной. Забудь о том, чтобы играть за «Уимблдон», или в «Картах, деньгах...», или за Дейва Бассета, или у Гая Ричи. Да, все это подарило мне удивительную жизнь, и я благодарен за все это, но самыми важными отношениями в моей жизни я обязан «Сан Спортс» и производителям «Тизера» (или, возможно, бутылкам пива).

Я не припомню ни единого слова из того, что мы сказали друг другу, но я все еще помню, как пытался быть самоуверенным. Интересно, что она тогда видела… С тех пор я думал, что в мои худшие моменты Тэнс всегда могла видеть во мне через все эти драки, дерьмо, плохую рекламу и глупые вещи, которые я делал, 13-летнего ребенка, ребенка до того, как подключились боль, слава и выпивка.

Потому что я, возможно, и стырил «Тизер», но это было худшее из того, что я тогда сделал. Честно говоря, я даже не рвал чужое яблоко с дерева. Я знал, что это неправильно. На мой взгляд, есть «изгои» — парни, которые дерутся и тому подобное — а есть скользкие ублюдки, воры и обманщики. Я никогда таким не был. Просто это было совсем не мое. Если бы футбольный мяч попал на школьную крышу, десять парней могли бы подняться туда, чтобы его забрать и без каких-либо проблем, но в тот единственный раз, когда туда залез бы я, меня бы сцапали за этим делом. Такой уж я.

Но, кроме инцидента с «Тизером», чтобы произвести впечатление на Тэнс, я никогда не был вором. Ну, за исключением одного раза, и это был еще один решающий момент моей юной жизни.

Когда мне было около семи лет, я узнал, что мой отец хранил в своем кабинете в ящике стола пачку наличных. В течение нескольких дней я боролся с желанием взять немного, но в конце концов мое желание быть популярным у своих товарищей взяло верх, и я начал изредка пощипывать несколько десяток, чтобы купить для всех сладости. В конце концов мои родители заметили пропажу и вызвали полицию; не заняло много времени, чтобы сложить два и два, так как и мой учитель в начальной школе, и владелец местной кондитерской заметили, что я внезапно разжился деньжатами.

Реакция моего отца все еще преследует меня; его разочарование было сопоставимо с той оградой, что он выставил передо мной, которую я все еще чувствую. Я также был наказан на все лето; это был 1972 год, и, пока все остальные играли в футбол, я был заперт, как коротко остриженная Рапунцель, наблюдающая за Олимпиадой в Мюнхене (я все еще ненавижу метание копья).

То, что случилось тем летом, навсегда осталось со мной; я знал, что поступил неправильно, и у меня больше никогда не возникало искушения воровать. Вместо этого я занялся другими видами озорства. Вот, например: оба школьных автобуса — один для школы Лэнглибери, другой для школы Фрэнсиса Комба — обычно парковались друг за другом в Бедмонде, где мы жили. Иногда по утрам, просто для разнообразия, я садился в автобус школы Фрэнсиса Комба вместо автобуса Лэнглибери и шел не в ту школу. У меня было два хороших приятеля, Марк и Пол, которые учились во Фрэнсисе Комбе, и я притворялся, что я их двоюродный брат из Девона, хотя у меня был уотфордский акцент. Я проводил там весь день, ходил с ними на занятия и играл в футбол.

Я не помню, видел ли я Тэнс во Фрэнсисе Комбе или нет, и видела ли она меня.

Сейчас у нее уже не спросишь. Я ни о чем уже не могу у нее спросить.

Несмотря на то, что я воровал у него деньги, в ранние годы у нас с отцом были очень хорошие отношения — мы вместе ходили на рыбалку и охоту, и на самом деле у нас была дружная семья. Когда мне было около семи, мы переехали из Ньюхаус-Кресент, к северу от Уотфорда, на Лоуэр-Пэддок-роуд в Окси, к югу от центра Уотфорда. Примерно в то же время моей младшей сестре Энн сделали пересадку костного мозга, и этот опыт сблизил нас... по крайней мере, я так думал.

Реальность окажется гораздо мрачнее.

В детстве ты никогда не задумывался, что твои родители когда-нибудь разойдутся, даже если они частенько ссорятся. Детский взгляд на мир довольно прост: У тебя есть мама, папа, братья и сестры, ты ходишь в школу и встречаешься со своими друзьями; иногда там весело, иногда у тебя неприятности, иногда все просто нормально. Я, конечно, играл в футбол — поля находились прямо за моим домом — мы обменивались и играли в шарики, и мы катались на велосипедах по полям Окси-Грин и Аттенборо. Иногда, когда мы немного осмелевали, мы заходили в лес Мерри-Хилл. В течение нескольких лет это была идиллия; у меня было очень счастливое детство, в общем и целом.

А потом папа решил, что нам нужно переехать в Редмонд, недалеко от Хемел Хемпстед. Хотя до него было всего тринадцать километров, мы с таким же успехом могли улететь на Луну. Я покидал всех своих друзей и школу, и хотя мы направлялись в гораздо лучший дом, я был ошарашен. Я делал все, что мог, чтобы остановить переезд — кажется, я даже порезал ножницами пару занавесок. Но мама с папой этого не чувствовали, и они пережили мое расстройство.

Но в очередной раз меня спасло то, чего я не понимал. Примерно в то же время мне приснился сон о футбольном поле. Во сне была главная дорога, и маленькая дорожка, и щель в зеленом пластиковом заборе, и столбик, останавливающий въезжающие машины, и оно было слева — я все еще вижу это как на ладони: маленькое футбольное поле слева в моем сне.

В мой первый день в Бедмонде представьте себе мое изумление, когда папа отправил меня на разведку, и я нашел точное футбольное поле из моего сна, через Бедмонд-роуд и направо по Томс-лейн. Идя по улице, я увидел слева сетчатый забор, и столбик, и широкое зеленое пространство, и штанги, и сетки — точно такие же, как в моем сне — и, думаю, я знал, что тогда со мной все будет в порядке.

***

Приглашаю вас в свой телеграм-канал

Комментарии

Возможно, ваш комментарий – оскорбительный. Будьте вежливы и соблюдайте правила
  • По дате
  • Лучшие
  • Актуальные