22 мин.
20

«Если врете, то врите красиво». Как жил и творил Вадим Синявский – наш первый комментатор-суперзвезда

На Спортсе’’ большая премьера – Музей русского футбола в 101 предмете. Это уникальный мультимедийный проект, где мы охватываем полтора века истории через отдельные объекты. Погрузиться в мир музея можно здесь. А один из его важных героев – Вадим Синявский. Этот текст расскажет о пути и вкладе Синявского в наш футбол главное.

Василий Уткин называл себя последователем Синявского, а не менее ироничного и более патетичного Озерова. 

«Есть один комментатор, творения которого не устарели и не устареют никогда, – писал Уткин. – Почему устаревают современные комментаторы? Потому что вы видите картинку матча, на котором комментаторы работают. Они уходят в память вместе с матчами, которые они провели. Но одного комментатора это не касается. 

Самого первого. Вадима Синявского. Когда-то давно, в эпоху кассетных магнитофонов, у меня была лента записи о Синявском. Я записал все, что о нем нашел. Я понимал, что это не запись того, как он комментировал матч, а это озвучка хроники дня – такого журнала новостей, который показывали людям перед киносеансами. 

Что отличает Синявского от других коллег? Он был историческим персонажем, когда шли радиокомментарии. А по радио жители страны не видели матч, они его представляли. Додумывали. 

И вы, когда слушаете Синявского сейчас, оказываетесь ровно в том положении, что и много лет назад его слушатели. Вы пытаетесь по словам комментатора представить игру. И это невероятно интересный процесс». 

Синявский родился в Смоленске. Воспитывался мачехой (племянницей мецената Третьякова) и отцом, который стал казначеем Московского шахматного общества и играл с Александром Алехиным. 

Синявский учился в музыкальной школе, в молодости подрабатывал в московских кинотеатрах тапером (сопровождал музыкой немые фильмы), а на излете двадцатых пришел на радио, где начал комментировать футбол и с 1933-го – шахматы с легкой атлетикой. 

Театральный режиссер Марк Розовский в молодости тоже работал на радио и сталинские годы называл временем, когда единственным человеком, говорившим с народом без бумажки, был Синявский.

Писатель Александр Нилин считает, что Синявский попал в эпоху, когда в каждом жанре идеологическому начальству требовался знаковый деятель, которому заведомо отдавалось официальное первенство. 

И Синявскому повезло с нишей. Ей (или ему – спортивному комментаторству) сначала не придавали значения, а когда осознали непременность освещения матчей на широкую аудиторию, народ уже успел полюбить именно Синявского. 

Футбол, утверждает Нилин, оказался неотделим от хриплой скороговорки Синявского, от его интонации и ни с чем в ту пору не сопоставимой по доверительности.

В 2015-м я расспросил о Синявском еще одного его сослуживца по Гостелерадио Владимира Писаревского.

«Я отучился на тренера, и меня пригласили руководить физкультурой в радиокомитете, – вспоминал Писаревский. – Однажды его руководитель Шамиль Мелик-Пашаев вызвал к себе. В кабинете, кроме него, сидел Вадим Синявский. 

Я сел на какой-то хромой диванчик, он подломился подо мной, но я успел подставить руки и не ударился об стену. Сказал: «Не знал, что у вас здесь необъезженный мустанг. Я бы седло взял». Синявский расхохотался: «О! И лоб целый, и за словом в карман не лезет. Беру его в ученики».

Тогда уже начинал работать Озеров, и я тоже пытался комментировать в эмоциональной манере. Синявский мне сказал: «Володя, люди сидят за столом у телевизора, выпивают, может быть, – а вы тут кричите. Поспокойнее, поинтимнее. К тому же вы путаете игроков. Запомните: если врете, то врите красиво».

Синявский много рассказывал о войне. Однажды зашел ко мне в каморку с поллитровкой: «У вас нет кружки?» Я дал ему железную. Он: «О, это мне напоминает фронт. У меня на войне была такая же, привязывал ее к ремню и носил с собой» – написал на ней гвоздем свое имя, налил себе и мне и стал рассказывать. 

Всю войну он прошел военным корреспондентом, в Сталинграде друзья, с которыми он работал, погибли на его глазах. В Севастополе первого марта 1942-го в Синявского попал осколок, повредил глаз – и на последней подводной лодке его оттуда забрали».

После войны и британского турне «Динамо» Синявский появился в кино и даже мультике

Синявский потом делился: прежде, чем потерять сознание после ранения на Малаховом кургане, он услышал чей-то надсадный крик: «Футболиста убили!»

Но убили не его, а звукооператора Натана Розенберга. Синявский же, лишившись левого глаза (правый спасли), уже зимой следующего года присутствовал при пленении соавтора плана Барбаросса фельдмаршала Фридриха Паулюса, командующего 6-й армией, окруженной и капитулировавшей под Сталинградом.

«Зимой 1943-го мы с [другим военным корреспондентом] Колей Стором были разбужены телефонным звонком, – вспоминал Синявский. – Поднял нас начальник штаба армии. 

И тут же поделился сенсационной новостью: генерал-фельдмаршал Паулюс готов сдаться. Единственное его условие – чтобы его взял в плен офицер чином не ниже генерала. 

И вот генерал, который должен был пленить Паулюса, разрешил нам поехать вместе с ним. Идем по узкой тропинке через разминированную площадь. Здесь полегло много наших ребят. Впереди – четверо автоматчиков, за ними – переводчик, генерал, я, Стор и еще несколько бойцов. 

Мы прошли в ворота, где нас встретили вооруженные эсэсовцы и полковник – личный адъютант фельдмаршала. Он козырнул и повел нас в подвал. Прошли метров 150 и попали в большую комнату, где было много офицеров из окружения фельдмаршала. 

Переводчик представил нам по всей форме Паулюса. Тот спросил, указывая на нас: «А это кто?» Узнав, что мы – корреспонденты Московского радио, попросил избавить его от нашего присутствия. Пришлось перейти в соседнюю комнату, где уже появились наши офицеры.

В помещении штаба, где должен был состояться первый допрос фельдмаршала, мы установили микрофон. Стор остался ждать допроса, а я помчался на узел связи, чтобы сообщить новость. Диктовал я информацию девушке-оператору, которая сидела за аппаратом Бодо. 

Она не сказала мне ни слова, но ее большие широко открытые глаза лучше всего говорили о сенсационности материала. Минут через 15 после начала сеанса связи с Москвой нас перебили. 

Это было Совинформбюро. Они просили согласия немедленно передать нашу корреспонденцию за рубеж. Естественно, возражений не было».

В 1944-м Синявский комментировал финал Кубка СССР «Зенит» – ЦДКА, а в следующем году – британское турне «Динамо». Синявского оно прославило так, что начала стремительно пополняться его фильмография. 

В 1946-м на Киевской киностудии вышел «Центр нападения», где Синявский сыграл самого себя, а на «Союзмультфильме» – «Тихая поляна»: Синявский озвучил там ежика, комментировавшего матч медведей с зайцами. 

«После войны он комментировал по радио все футбольные и хоккейные матчи, – рассказал мне Владимир Писаревский, – ездил в Англию с «Динамо», он и болел за них.

Из наших совместных репортажей запомнился один гала-матч – присутствовали Хрущев и правительство. А «Лужники»-то построили удивительно – комментаторские кабины на восьмом этаже, а единственный туалет – на первом. 

У Синявского была традиция – сходить в туалет перед игрой. А в «Лужниках» мы первый раз. Что там один туалет – не знали. Лифт забит высокими гостями, спуститься невозможно – что делать? Синявский подошел к вентиляционной коробке, вышиб решетку – и туда, значит, по-маленькому.

До репортажа минут семь, вдруг – нервный стук в кабину. Синявский мне: «Володя, откройте». Я открыл, там стоит мужчина в сером костюме – весь мокрый: «Что вы тут творите? Я начальник охраны Хрущева! На шляпу Никиты Сергеевича сверху потекло, главный инженер проверил коммуникации и сказал, что это от вас». 

Я вытолкал его, мы отработали матч, потом вернулся начальник охраны: «Это инженер виноват, что не предусмотрел у вас туалет – мы его уволим». Уже на следующем матче в комментаторской стояла сбитая из дерева кабинка.

А начале шестидесятых в Москву прилетела сборная Бразилии. В Шереметьево мы приехали с Синявским. Ждали в буфете – собрались журналисты всех изданий, а Синявский куда-то исчез. 

Вдруг слышим объявление: «Внимание встречающих сборную Бразилии – по погодным условиям она должна приземлиться через час во Внукове, а не в Шереметьеве. Комментатора Синявского ждет вертолет». У нас паника – а нам-то что делать, как добраться через всю Москву до Внукова за час?

Появился Синявский, журналисты принесли ему из буфета пива, водочки: «Пожалуйста, возьмите нас в вертолет до Внукова!» Он махнул немножко и ответил: «Неужели вы не поняли? Мы сидели, сидели, анекдоты кончились – вот я и решил разрядить обстановку». 

Оказалось, объявления в аэропорту делал его знакомый – военный».

Работала с Синявским на Гостелерадио и драматург Людмила Петрушевская. Любимейшего комментатора страны она называла хрипловатым интеллигентом со слегка блатной, свойской интонацией – и своим учителем, человеком старой закалки и стальной выдержки. 

В книге «Маленькая девочка из «Метрополя» Петрушевская приводит рассказ Синявского о победной для футбольной сборной СССР Олимпиаде-1956 в Австралии. 

Наш журналист проиграл в карты сумму, равную суточным всей советской делегации, и Синявский предложил зарубежным коллегам спор: кто кого перепьет – наши против сборной мира. На кону – сумма, проигранная советским репортером. 

В команде СССР Синявский шел первым номером и, по его словам, обошел соперников уже на пиве. Дальше шли бургундское, шампанское «Вейв Клико», виски «Уайт Хорс» и водка «Столичная», отправившая лидера сборной мира в нокаут. Синявский привел нашу команду к победе. 

Синявский превратил лондонский туман в линзу художественного своеобразия

Писатель Александр Нилин рассказывает, что послевоенные матчи редко транслировались по радио целиком – только ключевые встречи. А в основном – последние пятнадцать минут. 

Сначала звучал футбольный марш, идею которого Матвею Блантеру подал Синявский. Следом доносился шум трибун, а из него хриплой скороговоркой прорезался голос, известный стране не меньше левитановского баса: «Внимание, наш микрофон установлен на стадионе «Динамо». 

Нилин считает, что Синявский был идеальным собеседником всех болельщиков страны. 

«Ну чего особенного, если вспомнить, говорил он: «…доходит до угла штрафной площадки… удар, еще удар…» Но я и сейчас вижу угол той штрафной площадки: газон, стреловидное смыкание меловых линий и катящийся под ногой форварда мяч…

Его эмпирический подход к реальности спортивного действия в репортажах из Англии оказался наиболее оптимальным.

…«Туман, туман», – твердили все на другой после репортажа день. Подробностями матча делились, словно сном, увиденным сообща.

В британском турне «Динамо» он, как никогда, настойчиво воспроизводил пейзаж – туман, мешающий трибунам видеть игру в подробностях. Туман, в который безоглядно, вслед за игроками, ринулся и сам Синявский – такое создавалось впечатление.

Радиослушатели должны были – по его замыслу – ощутить себя ближе к игре, чем зрители на трибунах, отдаленные от поля туманом. Это был новый репортаж из турне по Англии – «Динамо» играло с «Арсеналом».

Синявский уже провел радиослушателей через волнения первой игры с «Челси», убедил их не отчаиваться после двух забитых в ворота Хомича мячей в первом тайме, уверил всех в единственной правильности своего понимания игры».

Нилин утверждает, что перед матчем с «Арсеналом» доверие к комментатору было уже не меньшим, чем к игрокам «Динамо», которые устояли в первой английской встрече. Комментатора не отделяли теперь от команды, от главных ее игроков – Карцева, Бескова, Хомича, Соловьевых, Блинкова, Трофимова, Боброва, Семичастного.

«На новый репортаж он выходил перед аудиторией, для довольно значительной части которой матч с «Челси» оказался первым соприкосновением с большим футболом, – продолжает Нилин. – Матч, прокомментированный Синявским, приобщал людей, вчера еще не знавших о футболе, к событиям в Лондоне на равных со знатоками.

В репортаже о матче с «Арсеналом» Синявский был велик не только знанием тайн футбола. Он велик был эти полтора часа знанием тайн зрительного восприятия своих соотечественников.

Игрокам на поле было трудно следить за мячом. Зрителям на трибунах – за перемещением игроков. Слушателям советского радио было все отчетливо видно на магическом экране доверия – абсолютного доверия к своему комментатору. Ставка Синявского на доверие аудитории оказалась беспроигрышной.

Из помехи рассмотрения футбола на английском стадионе Синявский сделал примету, объединяющую все достоверности, превратил традиционный для литературы лондонский туман в линзу художественного своеобразия.

На другой после репортажа день игру в СССР обсуждали во всех подробностях, словно сочиненный Синявским и пережитый вместе с ним матч был многократно повторен еще не существовавшей тогда видеозаписью…

Такова моя версия. Кто дал мне на нее право? Да сам же Синявский и дал – иначе и не мыслю. Импровизируя, он и нас увлекал за собой в импровизацию. Он как бы призывал нас к идеалу: зритель футбола – прежде всего раскованный зритель. Этого зрителя он и воспитывал в своем слушателе.

Повторялся ли Синявский? Да, конечно, не без этого – но в повторениях этих и таилось не проходящее до сих пор очарование. Синявский не мог лишить публику удовольствия – угадать ту или иную словесную реакцию комментатора.

А штамп Синявский успевал согреть перед микрофоном своим дыханием. И любой, раздражавший бы в других устах, штамп отпечатывался в нашем восприятии свежо и четко. Как в первый раз.

Самая простая и понятная краска слова у него оказывалась наиболее выразительной.

…В восемьдесят первом году я написал очерк о Хомиче и ввел в него и Синявского.

– Ты думаешь, ты про Хомича написал? – засмеялся один занимающий ответственную должность в редакции журналист. – Ты же о том написал, как, по словам Синявского, Хомич играл в футбол…

Я сначала, конечно, обиделся, но потом подумал-подумал: а почему это плохо? И на самом деле, в мое восприятие Хомич вошел через Синявского. И я был верен первоначальному впечатлению.

А потом услышал от знаменитого динамовского игрока из одного состава с Хомичем: «Леха не так уж хорошо играл в Англии. Это Синявский его таким придумал». 

Неудобно было с таким человеком спорить. Но все же спросил: «А как же по возвращении на Родину? Я и без Синявского видел, что играл он эффектно». – «Ну прославился, кураж приобрел».

Голос Синявского – опознавательный знак эпохи

Тренер послевоенного «Динамо» Михаил Якушин от многих слышал про британское турне: «Именно в те дни я начал увлекаться футболом» – и выделил в этом большую роль Синявского, который был связным между динамовцами и родиной. 

«Синявский был исключительно компанейский и обаятельный человек, прилично играл на рояле, футболисты всегда тянулись к нему, – пишет Якушин в мемуарах. – Синявский дружески относился ко всем игрокам, но это не мешало ему во время репортажей критиковать тех, кто ошибался. 

Мне по душе было такое его принципиальное отношение к делу. В свое время он играл в футбол в Москве за команду «Гознак» с Вячеславом Моргуновым (известным впоследствии арбитром), но большим игроком не стал. Зато достиг невиданной популярности как футбольный радиокомментатор.

Я нередко слышал: «Да что там Синявский! Он все сочиняет. На поле одно происходит, а он другое рассказывает». 

Я человек обстоятельный, не верю тому, что говорят, пока сам не смогу убедиться в этом. Дай, думаю, проверю, справедливо ли его упрекают. Занял место на северной трибуне московского стадиона «Динамо» (было это в сороковых годах). 

Транзисторов еще не водилось, и знакомый радиотехник сделал так, чтобы я мог и игру смотреть, и репортаж по приемнику слушать. Да, какие-то детали Синявский опускал, но суть игры передавал слушателям совершенно точно. А это и есть главная обязанность репортера. 

Во время одного из матчей на «Динамо» какой-то части публики показалось, что арбитр подсуживает приезжей команде. Страсти на трибунах накалились. Когда прозвучал финальный свисток, взбудораженная толпа зрителей смела заслон из контролеров и ворвалась в подтрибунное помещение, грозя расправой судье. 

Дело бы кончилось бедой, если бы на пути толпы не встал Синявский. Громовым голосом он вскричал: «Вы знаете, кто я?!». Ему ответили: «Знаем, Синявский!».

«Тогда он продолжил: «Обещаю, все ваши претензии передам руководителям Спорткомитета, чтобы приняли меры. А сейчас успокойтесь и разойдитесь по домам». 

И толпа, еще пошумев, разошлась».

Книга «Ликует форвард на бегу…» о футболе в нашей поэзии 1910-1950 годов отмечает, что основными приемами Синявского были легкая и убедительная гипербола, градация числительных, эпитет в превосходной степени. 

Игрок обходил одного – а из репродуктора звучало: «одного, второго, третьего», любой удар становился «сильнейшим», бросок вратаря – «потрясающим» и «неимоверным», атаки – «непрекращающимися». 

Голы залетали только в верхние углы, и в верхних же углах отбивали мячи вратари («просто потрясающий бросок Хомича, на этот раз в левый верхний угол»; «блестящий удар Архангельского на месте правого инсайда, и мяч затрепетал в верху сетки ворот «Челси»). 

Автор четырех голов во второй игре турне – с «Кардиффом» – Константин Бесков в книге «Моя жизнь в футболе» описал условия, в которых оказалось «Динамо» в матче №3, с «Арсеналом» на «Уайт Харт Лейн».   

«Представьте себе прямоугольник, стиснутый трибунами, сугубо футбольный стадион без беговых дорожек и секторов для легкой атлетики, затянутый густомолочным туманом, в котором мелькают темно-голубые и красно-белые футболки. С трибуны не видна противоположная трибуна. Першит в горле, режет глаза. 

Синявский подходит к бровке поля и спрашивает ближайшего к нему динамовца: «Леня, что там сейчас было?» – «Точно не скажу, – отвечает Леонид Соловьев, – но, кажется, Бобров бил по воротам, а голкипер парировал» 

«Прорыв Боброва! – кричит в микрофон Вадим Святославович. – Сильнейший удар в верхний угол ворот «Арсенала»! Вратарь Гриффитс в неимоверном прыжке с трудом переводит мяч на угловой!» 

В фильме «Футбол нашего детства» драматург Леонид Зорин говорит, что голос Синявского неизмеримо больше, чем голос футбольного комментатора, – это опознавательный знак эпохи. 

Голос Левитана – голос трагедии, голос войны, а Синявского  – голос возвращения к миру, голос новой поры, голос возвращения на ту планету, на которой много света, радости, молодости, весны, голос праздника. 

Неспроста возникает голос Синявского и в позднеоттепельной картине «Июльский дождь» Марлена Хуциева, где эпизодическую роль сыграла жена Константина Бескова Валерия (она, как и главная героиня Евгения Уралова, представляла Театр имени Ермоловой).

Хуциев хотел в фильме не специально сочиненной музыки, а звуков, которые точно передают эпоху, середину шестидесятых. 

Когда герои Ураловой и Белявского едут с пикника на машине, по радио звучит шахматный репортаж Синявского. Это идея звукорежиссера Бориса Венгеровского. 

«Каждую ночь в ноль часов пять минут, после того как отыграет гимн, звучало: «Внимание, говорит Москва, наш микрофон на шахматном турнире!» И это был знак времени, знак абсолютно точный, что это атмосфера шестидесятых. 

Уже тогда Озеров стал номером один в спортивном репортаже, но Вадим Святославович еще что-то вел. И я не мог его записать для фильма, потому что уже не было [в тот момент шахматного] турнира. И тогда я попросил [радиожурналиста] Костю Португалова. 

Костя говорит: «Да Вадим Святославович на радио часто бывает – на Пятницкой в Доме радио». – «Я тебя умоляю, когда он придет, договорись с ним, я подъеду туда, и мы где-нибудь запишем». – «Нет проблем, в любую свободную студию зайдем». 

Костя позвонил мне и сказал: «Ты знаешь, я видел Вадима Святославовича, и он мне назначил в 12 часов дня». Мы встретились внизу в фойе, и Синявский говорит: «Ребят, что вам надо?» Я объяснил, а он: «Давайте только так, чтобы не обозначая, кто играет. Просто я буду передавать ходы». 

Я говорю: «Пожалуйста». Он: «Только надо купить шахматный учебник, чтобы было точно». Там внизу был киоск, продавался какой-то шахматный учебник, мы взяли у киоскера на пять минут, поднялись в студию, и Вадим Святославович буквально с ходу прочитал: «Следующий ход, белые разыгрывают гамбит» – в общем, то, что в картине звучит. 

И это очень точно легло –– когда машина фарами светит в ночной лес, и они выезжают, и звучит Синявский».

Загадка – почему «Июльского дождя» нет в фильмографии Синявского (в разделе «Озвучивание») на главных наших киносайтах и в википедии, хотя хуциевский фильм едва ли не знаменитее остальных, вместе взятых, картин, где возникает наш первый комментатор. 

Разгадка, возможно, в том, что большинство знает Синявского как футбольного комментатора и не распознает его в шахматном речитативе. 

Синявский привык творить у радиомикрофона – на ТВ ему было скучно

И снова слово Владимиру Писаревскому: «Первый телевизионный репортаж Синявский провел с Николаем Озеровым, другим своим учеником. Из-за ранения глаза в Севастополе Синявский с трудом различал игроков и сказал в телеэфире: «Теперь и вы все видите – чего я буду встревать. Лучше про рыбалку расскажу». 

На этом закончилась его телевизионная карьера. Синявский стал часто ходить подшофе – считал, что его жизнь подходит к концу, хотя мог жить еще долго».

После первого телерепортажа Синявский сказал: «Мне скучно». Его дочь Марина (родилась, когда Синявскому было 49 – в школе ее поддевали: «Это твой дедушка?») объяснила это тем, что у радиомикрофона отец творил, делал маленькие спектакли, а на телевидении тосковал в рамках. 

К тому же, по словам дочери, Синявского начали отодвигать от комментаторства. Перестали пускать за границу, лишали важных матчей, ссылаясь на то, что в огромных «Лужниках» Синявский плохо видит.

Подтвердила это и Людмила Петрушевская: «Ни для кого не было секретом, что его стремится погубить новый главный редактор, не пускает в эфир».

Ученик Синявского Наум Дымарский сообщил, что Сергей Лапин, возглавивший Гостелерадио весной 1970-го, возражал, когда автором идеи футбольного марша называли Синявского – уверял, что сам подсказал это Блантеру. 

А когда спортивная редакция Гостелерадио добивалась появления приза имени Синявского на ежегодной эстафете «Вечерней Москвы», тот же Лапин долго сопротивлялся, прежде чем подписать разрешение. 

Марина Синявская (по просьбе отца оставила фамилию после замужества) вспоминала, что из спортсменов Вадим Святославович дружил только с Якушиным, а в остальном общался с людьми искусства – скульптором Виктором Цыгалем, художником Николаем Пономаревым, актерам Виктором Байковым, Евгением Весником и Анатолием Папановым. 

Дочь Синявский обожал, но, если хулиганила, мог снять ремень и всыпать: например, за то, что в разгар застолья подменила взрослым водку на воду. 

Марину восхищало, что при бешеной популярности (всякий таксист узнавал по одному только голосу) отец оставался совершенно не эгоистичным (имея право на новую квартиру, уступил коллеге, которому жилье было нужнее) и демократичным (по пути к комментаторской кабине здоровался за руку со всеми сотрудниками стадиона). 

Дымарский добавил: здороваясь с билетерами и контролерами, Синявский представлял своего ученика: «Это мой начальник». 

Дымарский дослужился к тому моменту до зама шефа спортивной редакции Гостелерадио, но в то же время был на 15 лет моложе Синявского, с подачи которого и вышел впервые в эфир на шахматном чемпионате в конце пятидесятых. 

Даже понимая, что в такой рекомендации («Это мой начальник») велика доля доброй иронии, Дымарский просил все же его так не называть. Потому что ощущал себя не руководителем Синявского, а учеником. 

«Мы [с другими сотрудниками Гостелерадио] ездили навещать его в Сокольники, в больницу, – вспоминала Людмила Петрушевская. – Ровный, спокойный, угасающий человек. Синявский умер от застарелого туберкулеза».

Комментатора не стало летом 1972-го, через год после его финального репортажа, с той самой эстафеты «Вечерней Москвы». Памятник на его могиле установили почти через полвека – при участии министра спорта Вячеслава Фетисова. 

«С появлением телевидения безудержность фантазии Синявского ставилась ему в упрек, – говорит Александр Нилин. – Синявский упорно не хотел считаться с картинкой, и зрители ловили комментатора на противоречиях, на несовпадениях конферанса с тем, что сами видели. 

От него требовали соблюдения законов нового жанра. Но он-то оставался сам себе жанром! Вместе с ним из футбольного репортажа выплеснули энергетику – козырь, заменивший Синявскому общеупотребимое знание. Но дар его был выше знания. Вернее, сам по себе был высшим знанием».

Фото: РИА Новости/А. Агапов, Иван Шагин, Дмитрий Донской, Михаил Озерский, Юрий Долягин, Лев Носов; youtube.com/Гостелерадиофонд

logoДинамо Москва
logoсборная СССР