«У меня нет осиной талии – что мне теперь, ребра себе сломать?» Большое интервью Анастасии Павлюченковой
Анастасия Павлюченкова – последняя российская финалистка «Большого шлема» («Ролан Гаррос»-2021), олимпийская чемпионка Токио в миксте с Андреем Рублевым, одна из самых успешных юниорок в истории тенниса.
Профессиональная карьера амбассадора «Больше!» длится почти 20 лет – поэтому мы поговорили, как за это время изменились теннис и сама Павлюченкова.
Из этого разговора вы узнаете:
● Есть ли в туре кто-то такой же пугающий, как Серена Уильямс;
● Как добиться того, чтобы телефон перестал постоянно жужжать уведомлениями;
● В чем жесть пушистых мячей;
● Почему Мирра Андреева – кокетка;
● В чем проявляется «тупизна, которая подбешивает»;
● Как Павлюченкова начала понимать отца, на которого раньше обижалась.
Соперницы: как пугала Серена, чем интересна Мирра и есть ли в туре стервы
– С кем тяжелее играть – с Сереной или Соболенко?
– Соболенко я в начале ее карьеры еще могла обыгрывать, а Серену – вообще не могла. Иногда я выходила, и она как будто надо мной насмехалась. Я не понимала, что происходит. Максимум могла 1-2 гейма взять.
У нас был финал в Брисбене, где я по ходу турнира обыграла всех из топ-10, а в финале получила от нее 2:6, 1:6.
– В чем разница между Сереной и всеми остальными?
– С ней уже у сетки во время жеребьевки я стояла и думала: от меня сейчас останется мокрое пятно. Она нереально давила – взгляд, энергия вокруг нее. Особенно на «Шлемах». Поэтому были матчи, в которых я не могла выиграть больше двух геймов.
– Сейчас есть игроки, от которых идет такая же энергия? С которым прям страшно?
– Сейчас нет.
Когда я пришла из юниоров, мне сразу дали понять, что ты здесь вообще не велком. Просто взглядом. У Маши Шараповой был имидж, что она ни на кого не смотрела, ни с кем не разговаривала – и таких было очень много.
Сейчас все достаточно дружелюбные, разговаривают друг с другом – нормальный вайб. Нет такого, что ходит какая-нибудь холодная королева. Конечно, есть разные экземпляры, но в основном все нормальные.
– Помню вашу цитату, что когда вы пришли в тур, атмосферы дружелюбности не было и было много стерв. Сейчас сколько стерв?
– Мне кажется, сейчас еще больше конкуренции такой женской – у кого красивее форма, кто красивее, кто лучше выглядит. Но прямо стерв-стерв я не знаю.
Да и вообще на корте я против стервозности ничего не имею. Мы выходим, чтобы выиграть. И я не вижу в этом ничего плохого. Даже не хочу их стервами называть, потому что тогда и меня иногда можно так назвать. Если ты выходишь выигрывать матч, это абсолютно здоровый настрой.
Если есть проблемы за пределами корта, то это просто невоспитанные люди, как по мне.
Да и я сейчас стала меньше придавать этому значения. В целом стараюсь меньше времени проводить на кортах – приезжаю, переодеваюсь, тренируюсь, играю и сразу уезжаю. Особо не наблюдаю, кто и как себя ведет.
– Есть молодые игроки, с которыми вам интересно общаться и проводить время?
– Мне очень импонирует Мирра Андреева – она одна из немногих, с кем я пытаюсь общаться, когда мы видимся на турнирах, и мы тренировались с ней на юге Франции.
Во-первых, она такая – ей палец в рот не клади. В хорошем смысле. Я люблю таких. И она кокетка – по-хорошему.
Я ее уже больше двух лет знаю, и мне очень нравится, как она разбирается в разных ситуациях, как дает интервью, как себя ведет. Это очень круто. Она прикольная.
А других молодых девчонок, которые сейчас в топе, я даже не знаю. С ними не общалась.
– Когда я сейчас прихожу на работу, то иногда понимаю, что треть людей, которые появились в компании за последний год, вообще не знаю. У вас в туре такие же ощущения?
– У меня в жизни такие ощущения. Я считаю, что люди, которые придумали соцсети, добились своего – мы стали зомбированными и никто ни с кем нормально не общается. Раньше люди знакомились на улице или в публичных местах, заводили друзей, отношения и так далее. Сейчас такого нет. Все перешло в онлайн-режим.
Я периодически удаляю инстаграм с телефона и понимаю, что люди перестают мне вообще писать. Раньше реагировали на каждую историю, а сейчас нет инстаграма – и нет друзей и знакомых. Жених у меня тоже удалил инстаграм два года назад, и у него телефон больше не жужжит.
В туре с этим еще сложнее, потому что у нас соревнования, конкуренция.
– Насколько для вас важен большой круг общения?
– У меня друзья всегда были не из тенниса. Мне нравится этот баланс. Конечно, они спрашивают про теннис, потому что это большая часть моей жизни. Но нужно, чтобы были и другие интересы, чтобы мы могли о чем-то другом поговорить. Чтобы подруга мне могла про свою работу рассказать, чтобы в разговоре было ноль про спорт или теннис.
– Ностальгия по туру, который был, не знаю, лет 10 назад, никогда не возникает?
– Не могу сказать, что прямо ностальгия. Но, конечно, иногда бывает, что думаю: блин, круто, я даже против Дементьевой играла. Против Гантуховой, Клейстерс, двух сестер Уильямс, Шараповой, Иванович. Это реально крутые игроки. И их было так много и все такие разные и яркие.
Знаю, что Патрик Муратоглу много раз говорил, что сейчас в туре не хватает яркости. Может быть, он где-то и прав.
– Сейчас зато есть Ига Швентек – единственная, кому вы проиграли 0:6, 0:6. В ее игре есть что-то уникальное, чего вы раньше не видели?
– Наверное, ее голова. Даже при счете 6:0, 5:0 для нее розыгрыш так же важен, как при счете 5:4 в третьем сете. Она так же играет, так же кричит, так же сосредоточена.
Мне этого часто не хватало, к сожалению.
Теннис: стал ли он умнее?
– Недавно вы говорили, что 23-летняя теннисистка должна вас обыгрывать 6:1, 6:1 и говорить: «Вешай ракетку и заканчивай играть», – но сейчас все не так. Почему это не так?
– Я даже не помню, в каком контексте я это говорила. Наверное, это было на «Уимблдоне».
Там важно понимать, что я тогда чуть-чуть сыграла в Австралии, а после Абу-Даби мне поставили диагноз – вирус Эпштейна-Барр. Мне пришлось сняться с Дохи, не играть Дубай. Потом я прилетела в Данию к своему врачу, и у меня обнаружили болезнь Лайма.
По сути, с февраля после Австралии я не могла ни тренироваться, ни играть. Мне было реально очень плохо. Никому не пожелаю – самая ужасная болезнь, которую мне пришлось пережить. Постоянно болела голова, не было сил, ко мне цеплялось абсолютно все. После каждого перелета я лежала с температурой.
Грунт я еле-еле отыграла. Шесть недель пила антибиотики от болезни Лайма – и при этом пыталась тренироваться и играть. Тогда я потянула заднюю мышцу бедра. Прилетела в Мадрид, и мне доктор сказал, что с такой ногой на таком уровне лучше вообще не играть. Но я, естественно, вперед – я же могу.
Потом на траве у меня герпес был на всю губу. Но я выигрывала матчи, а на следующий день лежала в номере и просто болела.
Наверное, поэтому я так и сказала. Я не тренируюсь, абсолютно не в форме, болею, у меня герпесы – а я при этом обыграла молодых девчонок и вышла в четвертьфинал.
– У меня скорее вопрос – почему они не могут вас отправить на пенсию?
– Они могут. Могут и отправляют. Не то что я не проиграла ни матча за два года (смеется).
– То, что спустя почти 20 лет у вас еще получается конкурировать в туре, вы воспринимаете как то, что вы крутая, или как то, что молодые не тянут?
– Конечно, я считаю, что я крутая. Мне 34 года, мне тяжело, я выжимаю из себя все. И еще пытаюсь вернуться.
Эта болезнь Лайма меня полностью выбила из колеи, я не могла тренироваться. И на таком уровне играть без тренировок, на одном классе, конечно, смешно.
Так что, конечно, я крутая, у меня характер.
При этом я всегда с уважением относилась ко всем игрокам. Никогда не скажу, что 20 лет назад тур был лучше, а сейчас хуже. Абсолютно нет. Уровень очень высокий. Поэтому мне тоже надо пахать.
– Часто слышу мнение, что раньше теннис был умнее, а сейчас стал мощнее. Согласны?
– Каверзный вопрос. Если я скажу, что согласна, меня все обосрут: «Павлюченкова сказала, что сейчас все тупо играют».
То, что стал мощнее – подтверждаю. В 2009-м меня тренировал Патрик Муратоглу, и он мне навязал бьющий, атакующий теннис. Мы усердно его тренировали, и у меня получалось много кого забивать. А сейчас девушки подают по 190 км/ч – многие подают, как мужчины. Все очень физически сильные и высокие.
А сказать, что был умнее… Возможно, он был умнее, потому что скорости ниже. Меня дико бесят некоторые комментарии по моим матчам. Ты смотришь по телевизору или даже с трибуны сбоку, где за вышкой ни хрена не видно. А потом рассказываешь: вот здесь надо было вкрутить косым, потом укоротить. Хорошо, вот прилетает подача 190 км/ч, а потом тебе в другой угол такой же мяч летит – пожалуйста, укорачивайте с него, вперед.
Так что сейчас, да, приходится со всей дури херачить.
– Скорость – результат того, что все просто стали сильнее? Или ракеточные технологии поменялись, струны, мячи?
– Все вместе. 100% повлияли ракетки и струны.
Сейчас балансируют ракетки так, чтобы помочь со скоростью удара. Я и струны поменяла. Стараюсь работать над деталями.
И, опять же, молодые все очень высокие. Раньше только Маша Шарапова и Иванович были прямо высокие, а остальные – среднего роста. Сейчас все девочки высокие и мощные. И почти все топы ездят с тренерами по ОФП. Финансовые возможности стали больше, есть возможность возить полноценную команду. А раньше это позволить себе могли единицы.
– Объясните про балансирование ракетки.
– Есть такие специальные металлические наклейки весом несколько граммов. И есть специалисты, которые измеряют ракетку, взвешивают. И потом добавляют вес в разные места.
Если ты добавляешь вес в голову, то удар будет сильнее, мяч будет лететь чуть дальше. Если добавляешь грузик в ручку, то будет больше контроля. И так вы вместе со специалистом находите нужный вам баланс. Мы прямо стояли на корте и пробовали.
– В мужском туре молодые играют ракетками, которые легче, чем у предыдущего поколения. Федерер удивлялся, какие у них легкие ракетки. Чилич говорил, что они граммов на 40 легче. Вы экспериментировали с более легкими ракетками в попытках адаптироваться к увеличению скоростей?
– Я еще давным-давно все это перепробовала. Меня же папа тренировал, а он все время искал какие-то инновации, изучал этот вопрос, мы многое тестировали.
Я 10 лет играла Babolat, потом перешла на Wilson – и там был человек, с которым мы вместе играли с весом и пытались понять, что лучше. Я пробовала и легкие ракетки, и тяжелые. И выяснилось, что с тяжелой ракеткой, если, скажем, матч трехсетовый, я уже не могу так резко бить по мячу.
Поэтому мы всегда брали ракетку полегче, ставили грузики в голову, чтобы компенсировать, чтобы удары были тяжелее.
– Многие говорят, что для теннисиста ракетка – инструмент с тонкими настройками. Маннарино, например, играет ракетками, которые уже не производят. А сколько раз вы меняли ракетку?
– Для меня это всегда было очень важно – как и кроссовки. Я даже говорила агенту: меня не волнует, какие контракты будут предлагать другие производители, это слишком опасно. Можно загубить карьеру – сначала заработаешь денег, а потом из-за травмы пропустишь год или два.
С Wilson сначала был просто кошмар. Я поменяла ракеток пять. На первых порах бывало даже, что я тренировалась одной ракеткой, матч играла другой, потом брала третью. Было постоянное волнение. И сначала я думала: боже, зачем я это сделала, зачем перешла на Wilson?
Но потом нашла ракетку Burn, которой и играю почти 10 лет. Ее тоже перестали выпускать. И два года назад я перешла на другую модель, очень похожую. Она меня полностью устраивает.
– А зачем вы перешли на Wilson?
– Когда я играла Babolat, у меня очень сильно болело плечо, боль иногда переходила в локоть. Я вообще подавать не могла. И подумала, что одной из причин может быть ракетка.
С тех пор, как я поменяла ракетку, плечо, кстати, больше не беспокоило.
– Реально оказалось, что дело в ракетке?
– Может быть. Понятно, что каждый случай индивидуален. Но вообще повлиять могут и струны, и натяжка, и техника. Много аспектов и деталей.
Корты и мячи: почему теннисисты чувствительные, а пушистые мячи – жесть
– Корты за эти почти 20 лет реально стали медленнее?
– Намного. Самое удивительное, что трава стала намного медленнее – особенно Центральный корт на «Уимблдоне». В прошлом году я играла за выход в четвертьфинал с [Сонай] Картал, и у нее игра более грунтовая, она вкручивает справа. Это было удивительно.
Так что покрытия стали медленнее. Конечно, не все. В Австралии очень быстрые корты. Даже в Дубае на турнире быстрый корт. Но, может, его просто не меняли давно.
– Вам когда было лучше? Когда было побыстрее или помедленее?
– Вообще непонятно. Такое ощущение, что у меня с возрастом поменялись вкусы. С моей игрой вроде бы лучше побыстрее, но я всегда любила грунт и сыграла в финале «Ролан Гаррос». На «Уимблдон» я всегда приезжала и плевалась, говорила, что не могу играть, ничего не успеваю и вообще ненавижу этот «Уимблдон». Всегда так кричала – но это было давно.
Наверное, я всегда больше любила, когда чуть медленнее. Хотя есть турниры, где и в эту сторону перебор – мяч вообще не забить, он дико пушистый.
Так что мне нужен баланс. Не как на льду, но чтоб нормально было.
– Где самые тягучие корты?
– В Дохе было очень медленно – и мячи пушились очень сильно. Мне кажется, в Индиан-Уэллс – хотя я там последний раз играла два года назад.
Опять же, все зависит от кучи факторов. Бывает, вечером играешь или когда прохладно – и мяч не так летит, медленнее. Когда жарко – быстрее. Когда влажно, мяч пушится сильнее. Очень много деталей, на которых многие не акцентируют внимание.
– Теннисисты реально настолько чувствительны, что замечают малейшие изменения во влажности и температуре – потому что из-за этого сильно меняется игра?
– Ой не знаю. Тут все индивидуально. Есть люди, которые по жизни вообще ничего не чувствуют и не видят – так же и теннисисты. Многие вообще не понимают, какая нужна натяжка струн, как играть. Многие на чутье, но есть и гиперчувствительные.
Но в большинстве случаев мы все достаточно чувствительные к изменениям – потому что играем в теннис с детства.
– Вы много внимания уделяете подбору натяжек струн под конкретные условия?
– Раньше я вообще дико парилась. Когда работала с adidas, мне с теннисом помогал Свен Гренефельд. И он даже подарил мне приборчик, который ставишь на струны, нажимаешь на кнопку и он показывает, какая натяжка. Потому что у всех разные станки, все по-разному тянут. А у меня лет в 20-21 прямо бзик был на эту тему – мне нужно было, чтобы натяжка всегда была одинаковая, иначе я не попаду в корт.
Потом я как-то это отпустила, расслабилась. Думаю: «Ну, закручу, если будет улетать. Как-нибудь справлюсь». Потому что можно реально свихнуться.
– Не было потом моментов, когда в важный момент вы ошибались и думали: «Блин, надо было все же померить натяжку»?
– Да было 100 раз. Я после поражений всегда вообще много копаюсь и съедаю себя изнутри. Это вредно, так делать не надо, но я не могу. У меня такой характер с детства.
Конечно, с возрастом все меньше и меньше это делаешь, но в юности было очень жестко.
– Пушистые мячи благодаря Медведеву стали мемом. Мячи теперь реально плохие?
– Не могу сказать, что плохие – они другие. Некоторые сильно пушатся, но не все.
Куда хуже другая проблема. Я последние два года не играла в Азии, но в 2023-м там был вообще нонсенс – мы три турнира играли тремя разными мячами. На таком уровне это недопустимо. Ты реально можешь получить травму кисти, локтя, плеча. Это неуважительно к игрокам.
Для меня это более серьезная проблема, что даже сами мячи. Хотя пушистые мячи – это, конечно, тоже жесть.
– В чем жесть?
– Может быть, у мужчин в руке такая сила, что они могут подавать 200 км/ч даже пушистыми мячами. Я таким максимум подам 160 км/ч и у меня плечо отвалится.
Когда мяч пушистый, он просто не летит – и нужно иметь силу в руке, чтобы забить или хотя бы поставить соперника в острую ситуацию. Это то же самое, что играть детскими мячами.
Здоровье: болезнь Лайма, лишний вес, месячные
– Как сейчас дела с болезнью Лайма? Насколько она сейчас беспокоит?
– Все притихло, вроде лучше. Насколько я понимаю, полностью от нее не вылечишься. Она как герпес сидит внутри и периодически обостряется.
Сейчас я хотя бы могу тренироваться без того, чтобы у меня на следующий день температура поднималась. Сейчас можно хотя бы процесс организовать.
– В целом, что сейчас болит, что беспокоит, что мешает карьере?
– Ничего не мешает. Тренироваться надо, пахать.
Единственное, у меня была киста на правой ладони, когда я прилетела в Брисбен, такая помеха. Но сейчас все нормально.
– У вас было несколько долгоиграющих травм – например, колено, из-за которого вы несколько лет играли на обезболивающих. Зачем?
– В теннисе это нормальная история. Идет сезон, я находилась в хорошей форме, сыграла финал «Ролан Гаррос» – тогда я уже пила обезболивающие и после этого могла играть практически без боли. Потом «Уимблдон», потом Олимпиада – не было времени останавливаться.
И я боялась остановиться. У меня никогда не было длительных травм, я никогда не выпадала на долгий срок. Максимум один-два турнира пропускала. И я боялась, что растеряю форму – это раз. Во-вторых, я боялась после долгого перерыва возвращаться. И третье – мне уже исполнилось 30 лет. Я думала: блин, ну куда в 31 возвращаться после полугода без тенниса.
Боялась.
– Я читал ваши интервью, и вы часто говорили, что возвращались после каких-то проблем слишком рано. После болезни вы играли в Майами, сказали, что это была авантюра. Потом играли на грунте, когда был надрыв бедра. Есть ощущение, что вы иногда торопитесь с возвращением?
– Да блин, это вообще моя вечная проблема, которая мне не дает покоя. Я каждый раз сижу и думаю: нафига я это сделала?
У меня есть какой-то юношеский максимализм. Хотя я и говорю себе: блин, тебе уже дофига лет, сколько можно всем что-то доказывать? Во-первых, всем пофиг. Во-вторых, от этого никакого удовольствия нет. Я как будто просто отбываю номер на корте. В Мадриде я не могла даже двигаться, стояла сама и думала: зачем я это сделала?
Это реально какая-то тупизна даже, меня это подбешивает. Потому что каждый раз я начинаю думать после того, как это уже сделано. Просто бред был лететь в Майами после того, как я две недели лежала в Дании с температурой и с болезнью Лайма. Я поиграла два дня и полетела в Майами. Как можно было надеяться на какой-то результат?
– Насколько разные травмы, болезнь Лайма, надрыв мышцы подрывают уверенность в собственном теле?
– Все по-разному. После травмы колена я долго искала уверенность. Мне все время казалось, что сейчас оно начнет болеть. Раньше мне было больно приземляться после подачи – и я все время этого ждала. Настолько привыкла за годы этой боли. И ушло много времени, чтобы колену начать верить.
С Лаймом другая история. Там у меня вообще не было уверенности – даже на «Уимблдоне». Я должна была играть с Осакой, а у меня нос вообще не дышал, я болела. И я команде говорила: боюсь, что не выдержу, если будет третий сет.
Из-за Лайма я растеряла всю уверенность в своих силах в плане физики. Мне всегда казалось, что я просто сдохну. После одного сета я умирала.
Сейчас я рада, что поеду и буду пахать месяц, чтобы набрать физику. Чтобы появилась вера – неважно, какой счет, третий сет, я все равно буду бегать.
– Вы говорили, что стали больше внимания уделять питанию. В чем это проявляется?
– Все понимают, что не надо постоянно есть сладкое, булочки. Меня волновал другой вопрос. Мы какой-то матч играем в 11 утра, а какой-то – в 10 вечера. И я не совсем понимала, как планировать еду.
Если у меня матч в 2 часа дня, то до матча надо поесть где-то в 11, да? Соответственно, завтрак нужно легкий, чтобы в 11 я была относительно голодная. Мне еще четко объяснили, что нужно есть – тост с авокадо и яйцом или кашу.
Еще со спортивными напитками помогли – когда, что и как пить. Такие моменты, детали.
Опять же, когда была болезнь Лайма. У меня диетолог Джино Девриендт, он с велосипедистами работает, и он мне очень много калорий прописывал. Я не тратила столько энергии. Но он хотел дать мне больше из-за болезни, чтобы я могла выдерживать тренировки и на следующий день восстанавливаться.
– А почему вы только в прошлом году такой работой занялись? Почему раньше не получалось?
– Не знаю, были моменты, когда я считала, что мне не нужен диетолог – я и сама знаю, что надо есть рис с курицей, не есть сладкое, не пить алкоголь на турнирах. Мне казалось, что это банальные вещи, которые все знают. И когда я молодая была, то чувствовала себя лучше, энергии на корте больше было. Казалось, что ничего и не надо.
Раньше я считала, что и с психологом работать – это слабость, стыдно. А сейчас модно говорить, что у тебя какие-то mental-проблемы, ты перерыв берешь, с психологами разговариваешь. Сейчас мы и про месячные говорим, хотя раньше это вообще табу было.
Особенно у нас такой менталитет, что мы многие вещи не обсуждаем. И я так росла.
Когда мне было 16 лет, меня в академии Муратоглу посадили на жесткую диету, дикий дефицит калорий, хотя я тренировалась по 6 часов и до завтрака еще 45 минут в тренажерке. Там был хардкор. Они потом передо мной даже извинялись, сказали, что лучше ничего не знали.
В таком возрасте какая нахрен диета? Такой жесткий режим, когда я столько пахала и у меня был относительно переходный возраст.
– Тарпищев неоднократно говорил, что для вас важнее всего держать физическую форму, говорил про лишний вес. Как вы к этому относились тогда и сейчас?
– Меня расстраивало, когда в 18-19 лет мне постоянно твердили: ты толстая, тебе надо худеть. При том, что в 17-18 лет я была высушенная абсолютно. Просто у меня такое телосложение, что я никогда не буду тоненькой.
Ко мне как будто клеймо прилипло. Как бы я ни выглядела, это приклеилось. Да, были моменты, когда я не в форме. Но не всегда.
Сейчас я к этому нормально отношусь. Поэтому беру диетолога и открыто об этом говорю. Сейчас я еду в Германию и сказала тренерам, что мне надо худеть и пахать. Так что для меня это часть процесса.
– Когда вы начинали, разговоры про вес, про форму не мешали на корте?
– Не мешали, но, конечно, молодой девушке неприятно слышать, когда на каждом углу говорят, что ты с лишним весом. При том, что я сама на себя смотрела и не понимала – у меня это просто мышечная масса. Окей, нет осиной талии – но извините, и не будет никогда. Что мне теперь делать? Ребра себе сломать?
Самое главное, что в теннисе мне это не мешало абсолютно. И со временем я на все это просто забила.
– Как вы относитесь к тому, что спектр допустимых тем для обсуждения стал шире – и ментальные проблемы, и месячные?
– Да мне в принципе все равно. Если людям хочется рассказать про свои проблемы – вперед.
Я личное всегда придерживаю для себя, не буду делиться сокровенными вещами. Я считаю, что не надо всем все рассказывать, все постить, выставлять в сторис. Должны быть какие-то личные границы.
Я придерживаюсь такого правила, а если остальным нравится по-другому – без проблем.
– Вы могли бы как Анисимова после Australian Open написать: я так себя вела на корте, потому что не справилась с ПМС?
– Да могла бы без проблем. Вы же видите, я сейчас достаточно открыто и спокойно про все говорю, про лишний вес.
Все знают, что у женщин есть месячные, ПМС. Но в принципе необязательно говорить, сколько раз ты в туалет сходила. Уж прям все совсем рассказывать. Но, опять же, если ей так легче было…
Тут еще есть разница. Одно дело, когда ты говоришь реально о наболевшем или хочешь кому-то помочь. Когда в этом есть какая-то суть. Другая история, когда ты просто хочешь для пиара что-то сказать.
К сожалению, в последнее время у нас мир зависим от соцсетей и многие, как мне кажется, говорят и делают что-то, чтобы сделать себе просмотры и так далее. Вот это, конечно, более печальная история.
– Раз поднялась эта тема. Осознаю, что мне этого никогда не понять и не пережить, но каково играть на топ-уровне профессионального тенниса в месячные?
– Конечно, это неприятная история. У некоторых помимо самого дискомфорта это все сопровождается адскими болями в животе, ломотой, головной болью. Опять же, ПМС и гормональные изменения настроения – хочется плакать или наоборот орать на всех. А тебе еще надо идти и играть матч.
Некоторые даже тренировки отменяют, потому что физически не могут тренироваться.
Сейчас и члены команды стали внимательнее к этому относиться. По юности я где-то и стеснялась тренеру сказать, а сейчас мы открыто обсуждаем с командой, по-другому составляем график тренировок, рацион – какие продукты лучше есть или не есть. Такие моменты.
Спонсоры: конфликт из-за леопардового поло, неудача с собственным брендом
– О другом. 2014 год. Вы сказали: «У меня нет спонсора, нет поддержки, поэтому мне очень сложно создать команду». Почему в 2014-м не было спонсора?
– Я не знаю. У меня были спонсоры, которые предоставляли одежду и ракетки. Я уже не помню, почему я это сказала, к чему и как.
– В целом у вас было желание заключать контракты, сниматься, покорять эту модную сторону тенниса?
– Конечно, я же девушка – мне всегда это нравилось и хотелось. Но тогда и возможности были другие, соцсетей не было.
– Не было расстройства, что таких контрактов нет?
– Я тогда была с IMG, и мне агент говорил: «Вот выиграешь «Шлем», у тебя будет контракт с часами». А сейчас я смотрю по сторонам, у людей часы есть даже без «Шлема». И так далее.
Внешность, конечно, очень важна в плане того, у кого какие контракты.
Мне тогда это было непонятно. В 19 лет я думала, что со мной что-то не так.
– В целом по ходу карьеры у вас были спонсоры, кроме экипировки?
– В начале карьеры что-то из косметики. Были какие-то короткие сотрудничества, не глобальные.
– Кто вас сейчас экипирует?
– У меня нет контракта на форму, потому что с Lacoste мы разошлись. Была проблема, когда я в Мадриде вышла на полуфинал против Соболенко в леопардовом поло, а они мне потом предъявили: мы тебе не будем бонус платить, потому что это не теннисное поло. Хотя все говорили, что это выглядело круто – леопардовое поло, черная юбка.
Когда у тебя контракт, нужно выполнять их требования. А я хочу играть в том, в чем сама хочу. Играть за небольшие деньги в бренде, который мне не нравится, я не хочу. Честный ответ.
Поэтому в прошлом году я пыталась делать что-то свое, но это тоже прикрылось.
– Почему не получилось?
– Очень много нюансов. Но глобально – в моей голове это все лучше выглядело. Заниматься одеждой мне очень нравится. Но у меня нет времени, сил и энтузиазма заниматься всеми нюансами, которые существуют. Не хотела уже заморачиваться.
– Мы говорили про соцсети, и у меня сложилось впечатление, что вы к ним относитесь не очень. При этом вы амбассадор «Больше!», с готовностью даете интервью. Насколько для вас важно прокачивать медийное присутствие?
– Для «Больше!» у меня есть ресурсы, и я там со всеми очень хорошо знакома. Для них я стараюсь делать максимально всего, что могу. А вот остальное мне сейчас просто стало неинтересно.
В инстаграме я вообще не вижу никакого смысла. Просто хвастаться своей жизнью? Что в этом интересного?
– Комментарии в соцсетях про себя читаете?
– Вообще нет. Люди абсолютно негативные, злые – я не вижу смысла это читать. И никогда этим не увлекалась.
Семья: обида на отца, ссоры с братом, эгоизм в отношениях с таинственным женихом
– Опять цитата, 2020 год. «Отец не бил, но швырялся мячами, пытался припугнуть замахом. У меня 100% есть обида». Сейчас обида сохраняется?
– Нет, я отпустила. Даже больше скажу – где-то даже стала понимать отца. Я взрослею, по-другому смотрю на жизнь и на какие-то вещи. Я не оправдываю его действия и не говорю, что надо швыряться в своих детей – ни в коем случае.
Просто для него это был способ тренировать и убедить. Он, наверное, не знал, как по-другому лучше донести. Или он боялся, что я перестану играть. Не знаю. Просто пытаюсь со стороны посмотреть и представить себя на его месте.
Я все равно благодарна. Благодарность перевешивает все обиды. В теннисе я всего добилась благодаря родителям и семье.
– Долгое время вас тренировал старший брат. Почему сотрудничество прекратилось?
– Работать с семьей сложно. Ладно, когда я маленькая была… Но потом уже и я могла сказать какие-то обидные вещи, и он иногда и правду-матку, как говорится, выдать. А это неприятно слышать.
И когда это говорит родной человек, ты и больше обижаешься, и больше обидных вещей говоришь в ответ. Вот эта семейная история – это очень сложно. Хочется сохранить отношения, а у нас в какой-то момент было очень много ссор и ругани.
– Сейчас вы в каких отношениях?
– Замечательных. У нас с братом юмор схожий, нам всегда очень весело.
Мы сейчас не часто видимся, но общаемся много.
– Сейчас вы помолвлены с молодым человеком, про которого известно только то, что его зовут Матиас. Не хотите про него побольше рассказать?
– Я личное не люблю рассказывать, да и он не любит о себе говорить. Поэтому не особо хотелось бы.
– Понимаю. А насколько важным фактором по ходу карьеры было желание найти отношения?
– В теннисе с этим очень сложно. У нас бесконечные перелеты, мы никогда не бываем на месте – и тут еще найти своего человека практические нереально.
Мне всегда помогала поддержка. И сейчас помогает то, что рядом любимый человек. Потому жизнь тяжелая, мы часто одни, на корте одни – за нас никто не подаст, не примет решение.
Из-за этого еще такой эгоизм формируется. Например, Матиас готовит кофе и завтрак, я беру свою тарелку, говорю «спасибо» и сажусь за стол, начинаю есть. А он на меня так смотрит и потом я такая: «Ой, да, извини – я забыла, что ты тоже садишься со мной есть».
– В 2015-м вы рассказывали три интересных факта о себе и сказали, что верите в инопланетян. По-прежнему верите?
– Я верю, что точно есть какая-то жизнь. Мне хочется верить.
– Это просто мнение или увлечение? Вы эту тему изучаете?
– Знаете, сколько фильмов у американцев, что они их прячут? Я пыталась какие-то документальные смотреть. Потом еще пирамиды – история, что кто-то их построил, потому что они в одну линию. Много разных теорий.
Я увлекалась этой темой. Мне хочется верить.
Карьера: что расстроило после поражения на «Ролан Гаррос» и что хочется успеть
– Вы часто вспоминаете, что вы олимпийская чемпионка?
– Часто. Нет, я не ношу медаль на груди. Но периодически, когда думаешь «блин, пипец, провал», вспоминаю: «Ладно, у меня медаль есть». Это успокаивает.
– Вы еще верите, что можете выиграть «Большой шлем»?
– Мне очень хочется, но я даже не знаю. В данный момент – точно нет. Но если мне удастся набрать форму…
Просто хочется дать себе шанс далеко пройти. Наверное, это более адекватно.
– Сколько понадобилось времени, чтобы отпустить финал «Ролан Гаррос»?
– Мне после него еще долго писали, что на матчболе я попала в корт, а судья крикнул «аут». И судья на вышке даже не спустился, чтобы посмотреть. Мне говорили, что по телевизору было видно, что мяч задел линию. Поэтому я думала: блин, а почему я не сказала судье спуститься и проверить, почему не оспорила, почему ничего не сделала? Вот этот момент я много проигрывала в голове.
Но для меня это был настолько особенный турнир – в плане обыгранных соперниц, в плане моей игры и ощущений на корте. Это, наверное, один из немногих и лучший турнир, где я реально наслаждалась теннисом и борьбой. Поэтому мне в какой-то момент даже было все равно, какой результат.
Да, я все время хотела достичь победы на «Большом шлеме», но, к сожалению, не всегда получается достигать всего, что ты хочешь. Но я быстро это отпустила, потому что у меня было ощущение, что я сделала все.
А потом еще достаточно быстро пришла Олимпиада, и золото в миксте перебило даже финал «Ролан Гаррос». Это самая особенная победа.
– Сколько вы еще планируете играть?
– У меня нет какой-то четкой даты. И мне больше хочется, чтобы это было так, что в один день я проснусь и скажу: «Ну все». Может быть, так это произойдет.
– Путешествия постоянные, нагрузки, тренировки, турниры – все это еще в кайф?
– Мне в кайф соревноваться – это ощущение здорового соперничества. Тренировки и перелеты – уже очень тяжело, это самая тяжелая часть тенниса. Если бы можно было просто играть матчи и ничего этого не делать, было бы прекрасно.
– Можно сказать, что теннис обеспечил вас до конца жизни?
– Смотря как жить буду и где.
– Вот так, как вам хотелось бы жить.
– Думаю, что да. Для спокойной жизни без люксовых излишеств каждый день – да.
– Чего вы сейчас хотите от тенниса? Какие цели?
– Для меня, конечно, «Шлемы» – это самое основное.
Я без тренировок, с болезнью играла четвертьфинал «Уимблдона», и мне хотелось бы как минимум это повторить – и сделать это здоровой, в нормальном состоянии. Естественно, мы всю жизнь думаем о результате, но хочется еще реально получить удовольствие от самой игры и борьбы.
Конечно, в любом случае понятно, что карьера подходит к концу. И хочется максимально из себя выжать – чтобы потом просто не было никаких сожалений.
Каково играть в теннис с ПМС? Показывает Аманда Анисимова
Фото: Gettyimages.ru/Matt Roberts, Christopher Pike, Streeter Lecka, Clive Brunskill, Hector Vivas, Sarah Stier, Gonzalo Arroyo Moreno; instagram.com/nastia_pav
И отчего то всегда в Настасье подсознательно отыскивались красивые черты "среднесаксонской фройляйн"(это к слову если бы её Матиас был не датским викингом, но "бюргером".))