13 мин.
0
Парагвайский гуарани – самый живучий индейский язык

Лингвистический феномен.

Многие языки коренных народов Америки давно вымерли, а весомая часть оставшихся под угрозой исчезновения. 

Но не гуарани.

Это официальный язык Парагвая, а Парагвай – единственное государство обеих Америк, где индейский не только не уступает языку колонизаторов, но даже превосходит его по числу носителей. 

Как так получилось и что особенного в гуарани? Артем Денисов записал рассказ главного знатока языка в России; Дмитрий Валентинович Герасимов – кандидат филологических наук, научный сотрудник Института лингвистических исследований РАН.

Язык гуарани – уже давно язык нации, а не племени

Парагвайский гуарани относится к языковой семье тупи. Южная Америка – пестрый континент в этом плане, там очень много языковых семей. Отчасти это некоторый парадокс, ведь человечество заселило материк последним. Когда-то наши предки вышли из Африки в Евразию, проникли в Новую Гвинею и Австралию, наконец, через перешеек на месте современного Берингова пролива перебрались в Северную Америку и постепенно достигли Южной. Коренное население Южной Америки – это и есть потомки той дальней миграции человечества. Казалось бы, добраться туда должна относительно небольшая группа людей, однако мы наблюдаем значительное языковое разнообразие.

Тупи – одна из больших языковых семей континента, а внутри нее выделяется самая крупная ветвь, тупи-гуарани. Она объединяет почти 50 из примерно 70 языков семьи, включая и парагвайский гуарани. Прародина языков тупи-гуарани находилась на территории современной Бразилии, вероятно, где-то южнее устья Амазонки. Оттуда их носители, преимущественно двигаясь вдоль рек, постепенно расселились по обширным территориям. В том числе достигли современного Парагвая.

Сейчас на территории страны, помимо парагвайского гуарани, есть еще почти два десятка коренных языков из пяти разных семей. Другие, к сожалению, вымерли. Носители этих языков живут обособленно в деревнях-резервациях, сохраняя элементы традиционного быта и племенную идентичность. 

Совершенно другая история с парагвайским гуарани: на нем говорят миллионы людей, это уже давно язык не одного народа или какой-то этнической группы, а целой нации, государства. Большинство тех, кто с рождения говорит на этом языке, на вопрос «кто ты?» ответят просто: «Парагваец». В современном парагвайском гуарани есть специальное слово для обозначения индейца: ka’yg̃ua, буквально «тот, кто из леса» – и иногда оно, увы, даже употребляется уничижительно.

Нередко можно встретить упоминания о народе гуарани. Но это условный собирательный ярлык для местных индейцев, родной язык которых не парагвайский гуарани (хотя им они тоже обычно владеют), а родственные языки тупи-гуарани. 

В частности, когда мне в Парагвае представляли кого-то как «настоящего гуарани», это всегда оказывался представитель мбыа – крупного племени, которое живет в месте, где сходятся Парагвай, Аргентина и Бразилия, и, помимо прочего, держит основную торговлю индейскими сувенирами в Парагвае. Их язык очень близок к парагвайскому гуарани, но все же он другой. 

История языка гуарани: как ему удалось выжить

Положение парагвайского гуарани уникально для коренных языков Америки. И основы для этого сложились еще в XVI веке. Как и другие регионы Южной Америки, территория современного Парагвая столкнулась с пришествием европейских колонизаторов. Но именно сюда их прибыло совсем немного – гораздо меньше, чем в другие места. Считается, что за весь XVI век сюда отправилось только 3000 испанцев, из которых пустила корни одна треть. Остальные умерли от болезней, повернули назад или искали счастья в других частях континента. 

Более того, это была чисто мужская экспансия. Почти любой союз означал связь с местными женщинами. Очень быстро образовалось смешанное население, тем более что многоженство не было чем-то исключительным. В таких семьях гуарани звучал не меньше, чем испанский. Чиновники, приезжавшие из метрополии, с возмущением писали, что даже испанцы переходят на местный язык, он везде на улицах.

В других испанских колониях метисов часто притесняли. Дети испанцев и местных женщин автоматически оказывались людьми второго сорта. А на территории современного Парагвая было иначе, дети получали законные права, испанское подданство. Потому что других детей – не метисов – почти не было. 

Затем в Южную Америку прибыли иезуиты, пытавшиеся создать здесь идеальную христианскую республику. Они строили небольшие города – так называемые миссии, где жили тысячи индейцев.

Иезуиты глубоко изучали местные языки, вели на них делопроизводство, составляли словари гуарани, грамматику. До иезуитов у языка гуарани не было письменности. Конечно, кодифицированный ими язык сильно отличается от сегодняшнего гуарани, но можно допустить, что современный гуарани вырос из слияния этого кодифицированного языка и того, что сложился в испанских колониальных центрах. Например, в Асунсьоне, где индейцы из разных племен жили с испанцами.

В истории Парагвая отношение к гуарани сильно менялось. С одной стороны, язык считался менее престижным, чем испанский, не давал серьезных карьерных перспектив. С другой, рассматривался как национальное достояние. Одни считали, что это язык дикарей, от которого надо поскорее избавиться, другие видели в гуарани нечто особенное, отличающее парагвайцев от соседей.

Серьезной угрозы исчезновения гуарани не было: парагвайцы активно использовали язык.

Сейчас парагвайским гуарани так или иначе владеют не менее пяти миллионов человек. Итоги последних переписей: примерно треть населения Парагвая дома преимущественно общается на гуарани, еще треть говорит поровну на гуарани и испанском, чуть меньше трети – в основном на испанском. Остаток приходится на португальский и другие языки. То есть гуарани звучит даже чаще, чем испанский – по крайней мере, в семейном кругу.

Однако результатам переписей не всегда можно доверять. Например, человек может заверить переписчика, что знает гуарани, хотя на деле может только поздороваться, попрощаться, поблагодарить. 

Или: из данных переписи следует, что добрых два миллиона парагвайцев говорят только на гуарани. Я был в Парагвае несколько раз и ни разу не встречал местного, который не владел бы испанским. Более того, я не встречал людей, которые знали бы таких парагвайцев. Даже в сельской местности. Боюсь, без машины времени моноязычного носителя гуарани уже не найти.

У гуарани в Парагвае статус государственного языка наравне с испанским, это для Америки и правда особенная ситуация, но и здесь есть нюансы. Один мой знакомый поступал в местное военное училище, подал документы на гуарани – не приняли. В государственной сфере испанский все же превалирует. Этот знакомый несколько лет судился, чтобы создать прецедент.

Еще на гуарани говорят в соседних странах – в Аргентине и немного в Бразилии. В аргентинской провинции Корриентес, граничащей с Парагваем, есть даже свой диалект, довольно самобытный. В Буэнос-Айресе мне доводилось слышать гуарани в метро, там большая диаспора, но это относительно недавние трудовые мигранты из Парагвая. 

А гуарани, на котором говорят в Боливии, это уже другой язык, точнее даже два или три близкородственных языка. Тут мы упираемся в известную лингвистическую проблему: что считать диалектами одного языка, а что – близкими, но все же разными языками. Общая тенденция в современной лингвистике – ко все большей точности и дробности. Во времена СССР, например, выделяли даргинский язык – а сейчас мы считаем, что это целая ветвь в составе нахско-дагестанской семьи, насчитывающая полтора десятка языков, если не больше. С тупи-гуарани примерно то же самое. 

Особенности гуарани: насколько сильно он отличается от европейских языков

В грамматике парагвайского гуарани сразу стоит обратить внимание на морфемы: части слова очень редко меняют облик. Вам не нужно учить разные склонения и спряжения. Не совсем верно будет сказать, что все глаголы спрягаются одинаково, но различий немного, и большинство легко предсказуемы.

В школе всех нас учили морфологическому разбору – делить слово на части: приставка, корень, суффикс, окончание. Но в русском хватает глаголов и существительных, в которых морфемы сливаются, и разделить их бывает сложно.

В гуарани, наоборот, границы между морфемами прозрачны. Гораздо легче определить: вот корень, вот суффикс. Это облегчает жизнь человеку, который изучает язык. 

Пример: na-ña-ñe-mbo-sako’i-se-vé-i-ma – «мы больше не хотим готовиться», где 

sako’i – корень со значением «готовый», 

mbo- – каузативный префикс («заставлять») , при помощи которого от этого корня образуется глагол «готовиться», 

ñe- – аналог русского постфикса «-ся»,

-se – суффикс со значением «хотеть» (нередкая штука как раз в языках Южной Америки),

-ve – суффикс со значением «продолжать» (а ещё он же образует сравнительные степени прилагательных),

na-...-i – разрывный показатель отрицания,

-ma – аналог русского «уже».

Все морфемы тут легко и прозрачно вычленяются. Нет проблемы, как поделить слово на части, зато есть обратная – как именно собрать слово из морфем. Вот это последнее -ma («уже») – это еще глагольный суффикс или уже отдельная частица, следующая за глаголом? У нас с коллегами есть споры на этот счет.

Один из редких процессов, который все же меняет вид морфем, – назальная гармония. Если есть носовой гласный или согласный, соседние звуки тоже становятся носовыми. Назализация, произношение через нос, как бы растекается по слову, от одного слога к другому. И суффикс/приставка может изменяться в зависимости от того, носовой гласный в корне или нет. Например, если бы не префикс mbo- в приведенной выше форме, три приставки перед ним имели бы вид nda-ja-je-. А сам этот префикс принимает форму mo- перед назальным корнем.

Части речи в гуарани тоже устроены иначе, чем в более привычных для нас языках. И границы именно между частями речи сильнее размыты, чем в русском. Есть точка зрения, что в праязыке тупи-гуарани было совсем мало различий между частями речи, практически любое слово могло функционировать и как существительное, и как глагол. Постепенно различия появлялись, но они все равно не настолько заметны, как в европейских языках.

Например, в гуарани есть специальная конструкция обладания. Che-róga («у меня есть дом») по форме будет совпадать с «мой дом». Чтобы сказать «у меня нет дома», «у меня скоро будет дом», «у меня больше нет дома», нужно добавлять обычную глагольную морфологию. С уже знакомыми по примеру выше суффиксами: nda-che-roga-se-vé-i-ma («я больше не хочу иметь дом»). И возникает вопрос – как это объяснять? Либо есть выражение «мой дом», в которое инкорпорируется нулевой глагольный элемент, либо получается какой-то глагол «домить», аналога которого, конечно, нет в русском. 

То есть части речи есть, но к ним не совсем подходит та аналитическая рамка, к которой мы привыкли в русском языке.

Часто говорят, что ударение в гуарани почти всегда на последний слог, но история сложнее: это большинство корней, а не слов, имеют ударение на последний слог. Но ведь к корням часто добавляются суффиксы, среди них одни перетягивают ударение на себя, а другие нет. Например a-karú («я обедаю»), a-karu-sé («я хочу обедать»), но a-karú-ta («я буду обедать»). В том же слове (r)óga («дом») ударение падает на первый слог корня, это одно из немногочисленных исключений.

Кстати, вероятно, ударения в корнях на последний слог – следствие того, что в какой-то момент заударные слоги попросту сократили. Все, что шло после ударения, проглатывалось. Поэтому в парагвайском гуарани корни часто короче, чем в родственных языках.

Мой любимый факт про парагвайский гуарани: в этом языке есть категория именного времени: суффиксы со значением бывший / будущий. Например, che-róga-kue – «мой бывший дом», che-róga-rã – «мой будущий дом». И эти показатели можно комбинировать: che-róga-rã-ngue – «мой бывший будущий дом». Так можно сказать, например, про жилье, которое вы вроде бы купили, но сделка сорвалась. Или даже про стройматериалы, которые пришли в негодность. А еще мне нравится, что слово «порядок» (sarambi’ỹ) – производное от слова «беспорядок» (sarambi). 

Не буду делать далеко идущих выводов, но мне это кажется по-своему красивым.

Джопара – язык Парагвая, который популярнее гуарани и испанского

В Парагвае есть гуарани, есть испанский, а есть джопара, смешанный язык. Нечто третье, на чем реально разговаривает большинство парагвайцев. На смешение языков в Парагвае чиновники и миссионеры жаловались еще столетия назад. 

Само слово jopara означает «смесь», и в Парагвае есть блюдо с таким названием, нажористая похлебка из фасоли и примерно всего, что нашлось в кладовке.

Парагвайцы, большинство из которых знает и гуарани, и испанский, не хотят ограничиваться только одним набором средств выражения. И используют известные им языки одновременно. Происходит гуарани-испанское переключение кодов.

По этому поводу множество горячих политизированных споров: одни называют джопара мусорным языком, другие отвечают, что чистый гуарани – искусственный язык, на котором написаны учебники, но в реальности никто на нем не разговаривает. Истина где-то посередине.

Важно учитывать, что любая современная речевая продукция на гуарани действительно имеет те или иные следы испанского влияния. Невозможно четко провести границу между джопара и настоящим гуарани после стольких лет контактов.

Переключение с гуарани на испанский работает буквально внутри предложений. И даже на уровне слов. 

Однажды я приехал в Парагвай из Аргентины на пароме через Парану. Обычная деревня. Сажусь в аналог нашего пазика. Спрашиваю: «Сколько стоит билет?» Водитель называет цену, потом добавляет: barato-ite-rei. Barato – «дешево» на испанском. При этом он добавляет два суффикса из гуарани, которые значат «очень». Получается «очень-очень дешево». 

Для лингвиста тут отдельная аналитическая проблема: в каких случаях это просто заимствование из испанского в гуарани, а в каких – действительно спонтанное переключение с одного языка на другой. Границу провести сложно, но можно.

Бонус: знакомые нам слова пришли из языков тупи-гуарани

В русском языке есть ряд экзотически звучащих названий южноамериканских животных и растений: ягуар, тапир, капибара, тукан, пиранья, кешью, маниока, тапиока, ананас, маракуйя. Часто можно встретить утверждения, что это заимствования из гуарани.

Однако было бы неправильно говорить, что эти слова пришли к нам из парагвайского гуарани. Во-первых, в русский их заимствовали через европейские языки. Во-вторых и в-главных, они все-таки происходят не из гуарани, а из родственных языков ветви тупи-гуарани. В основном из вымершего языка тупинамба, или старого тупи. Этот язык был распространен на атлантическом побережье Бразилии, между современными Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу. Его носители – береговые торговцы, перемещавшиеся на лодках, они держали сеть контактов на большой территории и часто выступали как посредники между португальскими колонизаторами и разными местными народами. 

Самое известное такое слово – «ягуар». В гуарани – jagua, звучит как «джагуа». В европейские языки оно попало из тупинамба, где конечное «р» в слове сохраняется. Кстати, в современном гуарани jagua означает собаку, и это довольно типичная ситуация в южноамериканских языках, когда название местного вида переносится на животное, завезенное колонизаторами.

Когда нужно сказать про реального ягуара, в современном гуарани используют слово jaguareté, дословно «настоящий ягуар». Причем есть другой вариант – tigre, и это заимствование у европейцев. Получается, называют ягуара тигром.

Это, повторюсь, обычная история для языков Южной Америки: «тапиром» называют свинью и даже овцу. Автомобиль в Амазонии могут называть «каноэ» – тоже ведь средство передвижения. А настоящее каноэ уже становится «водяным каноэ».

Название тапира тоже содержит конечное «р», которое в парагвайском гуарани не могло сохраниться. К тому же в Парагвае это животное называют вообще другим словом – mborevi. И всеми любимая капибара тоже явно пришла из старого тупи – в переводе это буквально «травоед». В парагвайском гуарани гигантского грызуна называют немного иначе – kapi’iva.

Фото: East News/Archives Snark / Photo12 via AFP, NORBERTO DUARTE / AFP, AP Photo/Jorge Saenz; commons.wikimedia.org/FrankOWeaver, Silvio Tanaka; Heiner Heine, Florian Kopp/imageBROKER.com/Global Look Press

logoСборная Парагвая по футболу
logoЧемпионат мира по футболу