Семь месяцев назад история вокруг Mike Vrabel и New England Patriots превратилась в медийный скандал, в котором фотографии и предположения оказались интереснее футбола. Теперь завершено расследование, изучены сотни журналистских материалов, а сама Russini вернулась к работе. Казалось бы, самое время отделить установленные факты от домыслов. Но, похоже, публике всё ещё требуется не столько истина, сколько виновный.
В конце апреля, когда вокруг Mike Vrabel и Dianna Russini разворачивалась история, постепенно приобретавшая все признаки полноценной медийной истерии, я написал статью «Patriots сейчас обсуждают не из-за футбола. И это проблема». Тогда меня больше всего удивляло даже не то, насколько охотно американские спортивные издания переключились на обсуждение фотографий и подробностей чужой частной жизни, а то, с какой лёгкостью всё это начало превращаться в разговор о профессиональной пригодности главного тренера New England Patriots.
Команда только что завершила сезон, оставивший множество вопросов к качеству игры, подготовке к важнейшим матчам, решениям тренерского штаба и дальнейшему развитию состава. Впереди был драфт, от которого во многом зависели перспективы команды на ближайшие годы, а сам Vrabel должен был продолжать строительство системы, способной вернуть Patriots в число постоянных претендентов на серьёзные результаты. Казалось бы, тем для профессионального обсуждения более чем достаточно, причём многие из них действительно требуют внимательного анализа, понимания футбола и способности разбираться в причинах происходящего, а не просто реагировать на очередную неприятную новость.
Однако фотографии, опубликованные New York Post, неожиданно оказались гораздо более привлекательным материалом для бесконечных обсуждений, чем футбольные вопросы. В определённый момент разговор дошёл до предположений о возможных последствиях для карьеры Vrabel, его репутации и способности продолжать работу с командой, хотя убедительных оснований считать, что происходящее в его частной жизни каким-либо образом отразилось на качестве подготовки Patriots, представлено не было.
Именно это тогда вызывало у меня наибольшее недоумение: почему обстоятельства, относящиеся прежде всего к отношениям между взрослыми людьми, должны автоматически становиться предметом профессиональной оценки, если мы даже не установили, какое отношение они имеют к непосредственным обязанностям этих людей?
С тех пор прошло почти семь месяцев, и история получила продолжение, которое позволяет вернуться к прежним размышлениям уже не только с эмоциональными вопросами, но и с результатами достаточно масштабной проверки. В сентябре The Athletic опубликовал итоги внутреннего расследования деятельности Dianna Russini, а 11 ноября она вернулась к освещению NFL с новым проектом The Russini Report.
И вот теперь, когда первоначальный шум несколько утих, мне хотелось бы задать вопрос, который кажется значительно более существенным, чем обсуждение того, кто с кем находился в гостинице и как именно выглядели фотографии.
Что в действительности было доказано относительно профессиональной деятельности Russini - и насколько последствия для её карьеры соответствовали установленным обстоятельствам?
Что показало расследование, а не фотографии
Начать стоит с самого важного, поскольку именно здесь, на мой взгляд, проходит принципиальная граница между профессиональной журналистикой и желанием любой ценой найти виновного.
Внутреннее расследование The Athletic, завершённое в сентябре, охватило 903 статьи, 77 видеоматериалов, 204 выпуска подкаста Scoop City, а также дополнительные выступления Russini на других площадках. Проверялись её публикации, характер освещения Mike Vrabel и связанных с ним команд, взаимодействие с источниками, а также возможные признаки того, что личные отношения могли повлиять на содержание журналистской работы.
Масштаб проверки достаточно серьёзный, чтобы не отмахиваться от её результатов как от поверхностной попытки редакции разобраться с неприятным для себя скандалом. Тем более что The Athletic действительно обнаружил нарушение собственных правил и совершенно определённо сообщил об этом.
Russini не раскрыла редакции характер отношений с Vrabel, которые могли создать впечатление конфликта интересов. Независимо от того, являлись эти отношения романтическими или нет, редакционные стандарты предполагали, что подобная информация должна быть известна руководству, чтобы оно могло оценить необходимость дополнительных мер при подготовке материалов. Отдельные публикации и видео также вызвали замечания из-за чрезмерно благожелательного тона, а к нескольким материалам было рекомендовано добавить пояснения редакции. Кроме того, расследование поставило вопросы к объяснению обстоятельств появления фотографий, которое Russini первоначально предоставила редакторам.
Всё это реальные замечания, и делать вид, будто их не существует, было бы неправильно.
Но есть и другая часть результатов расследования, которая для меня представляется гораздо важнее, поскольку касается непосредственно того, ради чего журналист вообще работает.
Проверка не выявила фактических искажений в публикациях Russini о Vrabel и Patriots, не установила, что её информация систематически зависела от одного источника, и не представила убедительных доказательств того, что предполагаемый конфликт интересов привёл к намеренному изменению содержания репортажей.
Из 903 изученных материалов лишь около 46 вообще упоминали Vrabel или связанные с ним команды, причём большая часть таких публикаций относилась к обычным новостям, кадровым решениям и игровым событиям. Коллеги, участвовавшие в проверке, подтверждали, что Russini располагала широкой сетью источников по всей NFL, включая владельцев клубов, генеральных менеджеров, тренеров, агентов и игроков, а не строила свою журналистскую деятельность вокруг единственного человека.
Да, в некоторых материалах она отзывалась о Vrabel заметно благожелательнее, чем следовало бы ожидать от журналиста, находящегося в потенциально неоднозначном положении. И редакция имела основания обратить на это внимание. Но даже здесь расследование учитывало, что положительные оценки тренера встречались и в публикациях других журналистов, не имевших никакого отношения к обсуждаемой истории.
Получается довольно интересная ситуация. Редакция обнаружила нарушение правила, призванного предотвращать потенциальную необъективность, однако при проверке самой журналистской деятельности не смогла установить, что опасность, ради предотвращения которой существует это правило, действительно реализовалась в виде искажения фактов или намеренного продвижения чьих-либо интересов.
И мне кажется принципиально важным не смешивать эти два результата.
Нарушение профессионального стандарта не равнозначно доказанному злоупотреблению профессией. Разумеется, первое заслуживает внимания редакции, но второе потребовало бы совершенно иных доказательств и могло бы служить основанием для значительно более серьёзных выводов относительно всей карьеры журналиста.
А существовал ли вообще безболезненный выход?
Здесь мы подходим к вопросу, который, на мой взгляд, значительно сложнее, чем может показаться при обычном прочтении корпоративных правил.
С формальной точки зрения решение выглядит достаточно очевидным: если журналист поддерживает отношения с человеком, деятельность которого освещает, необходимо сообщить об этом главному редактору, после чего руководство самостоятельно определит, существует ли конфликт интересов и какие действия необходимо предпринять для защиты профессиональной независимости.
И сама по себе подобная норма вполне разумна. Более того, я совершенно не считаю, что журналист должен иметь право скрывать обстоятельства, способные действительно повлиять на объективность его работы, исключительно потому, что эти обстоятельства относятся к личной жизни.
Однако между разумностью правила и простотой его применения в реальных условиях существует довольно большая разница.
Представим ситуацию, при которой известный NFL-инсайдер сообщает редактору о близких отношениях с одним из наиболее заметных главных тренеров лиги. Даже если разговор остаётся строго конфиденциальным, редакции необходимо решить, каким образом исключить потенциальный конфликт интересов. Самое очевидное решение — ограничить участие журналиста в освещении соответствующей команды или передать отдельные материалы другим сотрудникам.
Но в профессиональной среде, где люди годами наблюдают за распределением обязанностей, источниками друг друга и изменениями редакционных приоритетов, подобное решение вполне может вызвать вопросы. Почему один из наиболее известных журналистов издания внезапно перестал работать с определённой командой? Почему материалы, которые прежде проходили через него, неожиданно передаются коллегам? Почему изменилось привычное распределение источников?
Разумеется, подобные перестановки можно объяснить множеством вполне обычных причин, а конфиденциальное обсуждение с главным редактором вовсе не обязательно приведёт к утечке информации. Но утверждать, что подобный риск полностью отсутствует, особенно в настолько публичной и конкурентной индустрии, было бы довольно наивно.
И вот здесь возникает неприятное противоречие: чтобы защитить свою профессиональную репутацию от потенциальных подозрений, человек должен раскрыть информацию, которая при определённых обстоятельствах сама способна стать причиной этих подозрений.
Я не утверждаю, что Russini поэтому имела право нарушать редакционные правила, и не собираюсь оправдывать её решение ничего не сообщать руководству. Мы не знаем, какие именно обстоятельства она учитывала, чего опасалась и почему поступила именно так. Но считать, будто перед ней существовал совершенно безопасный и очевидный вариант действий, а вся последующая ситуация была исключительно результатом нежелания соблюдать элементарные профессиональные нормы, мне кажется чрезмерным упрощением.
Особенно когда последствия подобного решения способны выйти далеко за пределы разумного внутреннего урегулирования конфликта интересов.
Ведь в конечном счёте задача редакции заключается в обеспечении качества журналистской работы, а не в получении контроля над частной жизнью сотрудников. И если для решения потенциальной профессиональной проблемы достаточно ограниченного круга информированных людей, дополнительных проверок материалов и изменения редакционных процедур, то каким образом подобный вопрос превращается в основание для публичного обсуждения личных отношений, семейных обстоятельств и предполагаемой моральной состоятельности человека?
Это уже совершенно другая история.
От профессиональной ответственности к публичной расправе
Больше всего меня в подобных скандалах раздражает даже не первоначальная публикация фотографий, хотя ценность подобных материалов для понимания NFL представляется мне весьма сомнительной. Гораздо неприятнее то, насколько быстро вокруг них формируется особая разновидность общественного осуждения, при которой установление фактов постепенно перестаёт быть главной целью происходящего.
Сначала появляются фотографии, затем предположения об их значении, после чего одни публикации начинают ссылаться на другие, а социальные сети заполняются людьми, уверенно объясняющими обстоятельства, непосредственными свидетелями которых они никогда не были. Постепенно само количество обсуждений создаёт впечатление, будто вина уже установлена, и теперь осталось лишь определить, насколько серьёзным должно быть наказание.
Причём под виновностью в данном случае зачастую подразумевается не конкретное профессиональное нарушение, которое можно проверить и оценить, а несоответствие человека чужим представлениям о допустимом поведении.
И здесь возникает весьма неприятная подмена.
Общество, безусловно, имеет право требовать от журналиста достоверной информации, прозрачности профессиональных интересов и соблюдения стандартов, обеспечивающих доверие к публикациям. Болельщики Patriots вправе спрашивать, не получал ли Mike Vrabel необоснованно благоприятного освещения, не использовал ли тренер отношения с журналистом для продвижения определённых сообщений и не повлияло ли происходящее на работу команды.
Но ответы на эти вопросы должны основываться на фактах, а не на количестве людей, которым не понравились опубликованные фотографии.
И если проведённая проверка не установила серьёзного искажения журналистской работы, разве это не должно иметь определённого значения для оценки всей истории?
Похоже, для части публики — не обязательно.
Потому что к этому моменту разговор нередко перестаёт быть разговором о журналистской этике. Он превращается в соревнование по демонстрации собственного морального превосходства, когда каждый следующий комментатор старается убедить окружающих, насколько недопустимо поведение человека, о действительных обстоятельствах жизни которого он практически ничего не знает.
Я не собираюсь утверждать, будто все критики Russini руководствуются завистью, лицемерием или желанием увидеть чужое падение. Среди них наверняка есть люди, искренне обеспокоенные профессиональными стандартами журналистики, и подобные опасения вполне заслуживают уважительного обсуждения.
Однако совершенно очевидно и существование другой аудитории, которую гораздо больше интересует сам процесс публичного наказания, чем установление истины. В такой ситуации любое объяснение воспринимается как недостаточное, любое признание ошибки — как попытка избежать ответственности, а отсутствие публичного покаяния становится ещё одним доказательством якобы очевидной виновности.
Особенно любопытно наблюдать за тем, насколько легко люди требуют от публичных фигур нравственной безупречности, при этом совершенно не задумываясь, готовы ли они сами жить в условиях, когда каждое их личное решение может стать предметом массового обсуждения и причиной профессиональных последствий.
Именно поэтому мне всё труднее воспринимать подобные кампании исключительно как проявление общественной заботы о честности журналистики. Слишком часто за ними просматривается гораздо более простое желание - получить возможность осуждать другого человека, не неся никакой ответственности за последствия собственного осуждения.
А что в результате произошло с Patriots?
Если вернуться непосредственно к New England, то здесь возникает ещё одно обстоятельство, которое заставляет вспомнить апрельскую статью.
Весной происходящее вокруг Vrabel постепенно приобрело масштаб чуть ли не организационного кризиса Patriots. Обсуждались его репутация, возможные последствия для работы, отсутствие в один из дней драфта, отношения с клубом и многие другие вопросы, которые в обычной ситуации потребовали бы достаточно серьёзных подтверждений, прежде чем становиться основанием для далеко идущих выводов.
Но если посмотреть на фактическое развитие событий, картина окажется значительно менее драматичной.
Vrabel продолжил руководить Patriots, клуб не объявлял о потере доверия к главному тренеру, а команда приступила к новому сезону и после девяти матчей имеет результат 5–4, продолжая бороться за плей-офф. Разумеется, сам по себе положительный баланс побед и поражений ничего не доказывает относительно обстоятельств его личной жизни, точно так же как неудачные матчи против Chicago или Green Bay не могут считаться доказательством того, что весенняя история каким-то образом повлияла на профессиональные способности тренера.
Но именно это и было главным тезисом моей прежней статьи: нельзя автоматически переносить оценку частного поведения человека на его профессиональную деятельность, не установив причинной связи между ними.
И спустя семь месяцев мне по-прежнему не представлено убедительных оснований считать, что обсуждавшаяся история привела к реальному футбольному кризису Patriots.
Совершенно иначе сложилась ситуация для Russini. Она покинула The Athletic 14 апреля, её профессиональная репутация оказалась в центре масштабного публичного обсуждения, а возвращение к регулярной журналистской работе произошло только спустя почти семь месяцев, причём уже на другой площадке и в другом формате.
Конечно, здесь нельзя утверждать, будто её официально уволили исключительно под давлением публики: Russini сама объявила об уходе, объяснив его нежеланием позволять разворачивающейся истории определять её дальнейшую карьеру. Но невозможно и полностью игнорировать обстоятельства, в которых было принято это решение, особенно учитывая масштаб общественного внимания и продолжающиеся в тот момент проверки.
Получается довольно своеобразная асимметрия: применительно к главному тренеру Patriots история постепенно перестала быть центральной темой обсуждения команды, тогда как для журналиста последствия оказались куда более продолжительными.
Я не знаю, насколько справедливым было каждое конкретное решение участников этой истории, и не думаю, что разные профессиональные обстоятельства Vrabel и Russini позволяют автоматически сравнивать последствия для их карьер. Но именно эта разница заставляет задуматься, насколько легко публичное осуждение способно превращаться в самостоятельный фактор, определяющий профессиональное будущее человека, даже когда непосредственная проверка результатов его работы не подтверждает наиболее серьёзных подозрений.
Возвращение, которое не должно требовать разрешения публики
11 ноября Dianna Russini вернулась к освещению NFL, запустив The Russini Report совместно с BetUS. Новый проект предполагает еженедельные программы, аналитические материалы, обсуждение матчей и интервью, а сама журналистка вновь получила возможность заниматься профессией, которой посвятила более двадцати лет.
Разумеется, её выбор новой площадки тоже можно обсуждать. BetUS - букмекерская компания, и сотрудничество журналистов со спортивными букмекерами само по себе ставит вопросы о прозрачности коммерческих интересов, редакционной независимости и разграничении аналитики и продвижения ставок. Но такие вопросы должны рассматриваться применительно к конкретной работе и условиям сотрудничества, а не становиться очередным поводом для продолжения старой кампании осуждения.
В дебютном выпуске Russini поблагодарила людей, поддерживавших её последние месяцы, рассказала о времени, проведённом с семьёй, и о желании вновь заниматься футболом, не превращая собственное возвращение в подробный публичный отчёт об обстоятельствах истории с Vrabel.
И здесь мне хочется задать достаточно простой вопрос: а почему она вообще должна это делать?
Если речь идёт о профессиональной деятельности, аудитория вполне вправе оценивать её новые материалы, проверять достоверность информации, обращать внимание на возможные конфликты интересов и сравнивать качество её работы с публикациями других NFL-инсайдеров. Если новая редакция устанавливает определённые правила, журналист обязан соблюдать их, а руководство вправе реагировать на нарушения.
Но с какого момента посторонние люди приобрели право требовать от человека публичного объяснения обстоятельств частной жизни, причём именно в той форме, которую они сами считают достаточной?
Что должно произойти, чтобы наиболее активные участники подобных обсуждений наконец признали вопрос закрытым? Публичное признание отношений, характер которых не сумело окончательно установить даже расследование? Извинения перед людьми, которые не являются непосредственными участниками произошедшего? Отказ от профессии на неопределённый срок?
И если человек выполнит одно из этих требований, появится ли вообще гарантия, что через несколько дней не возникнет новое?
Мне кажется, что в подобных обстоятельствах само представление о достаточном наказании постепенно теряет смысл, поскольку целью становится уже не исправление конкретного профессионального нарушения, а поддержание публичного осуждения как непрерывного процесса.
Причём особенно неприятно, что подобная ситуация может возникать практически с любым человеком, оказавшимся в центре достаточно привлекательной для массовой аудитории истории, независимо от того, насколько его профессиональные достижения и недостатки соответствуют созданному вокруг него образу.
Право на ошибку и право на профессию
Возвращаясь к апрельским размышлениям, я всё больше убеждаюсь, что наиболее опасная часть подобных историй заключается не в самих ошибках публичных людей, а в том, насколько легко окружающие начинают воспринимать чужую ошибку как основание распоряжаться дальнейшей судьбой человека.
Dianna Russini нарушила редакционное правило, и The Athletic имел право проверить её работу, оценить потенциальные конфликты интересов и принять соответствующие решения. Более того, именно такая проверка и должна была стать профессиональным способом разобраться с возникшими вопросами, поскольку журналистское доверие невозможно строить исключительно на личных заверениях в собственной объективности.
Но если после изучения сотен материалов не было установлено доказательств намеренного искажения информации, то этот результат должен учитываться не меньше, чем сам факт формального нарушения.
В противном случае получается довольно странная конструкция: наличие подозрения становится достаточным основанием для осуждения, а отсутствие подтверждения наиболее серьёзных обвинений не способно изменить уже сформировавшееся мнение.
Именно поэтому мне хотелось бы, чтобы возвращение Russini стало поводом не для новой волны обсуждения фотографий, а для значительно более серьёзного разговора о границах профессиональной ответственности и публичного вмешательства в частную жизнь.
Потому что если мы действительно заинтересованы в качественной спортивной журналистике, то должны прежде всего оценивать качество информации, способность журналиста проверять собственные источники, отделять факты от предположений и сохранять независимость от людей, деятельность которых он освещает.
А если нас значительно больше интересует то, с кем журналист проводит свободное время и насколько убедительно он оправдывается перед совершенно незнакомыми людьми, то, возможно, проблема заключается уже не в журналистике.
Семь месяцев назад я писал о том, что вокруг Patriots возникла ситуация, при которой обсуждение реальных футбольных вопросов постепенно уступило место гораздо более удобному и эмоционально привлекательному разговору о частной жизни главного тренера.
Теперь расследование завершено, его результаты опубликованы, команда продолжает играть, а Dianna Russini вернулась к работе.
Наверное, было бы разумно наконец оценивать каждого по тому, насколько хорошо он выполняет свои профессиональные обязанности, не превращая личную жизнь в бесконечный публичный трибунал.
В конце концов, право критиковать чужую работу не означает права требовать уничтожения чужой карьеры, а забота о профессиональной этике перестаёт быть убедительной именно в тот момент, когда установленные факты становятся менее интересны, чем возможность продолжать осуждение.
И если после всего произошедшего кому-то по-прежнему недостаточно результатов расследования и необходимо увидеть новые унижения, признания и наказания, то я бы предложил задать вопрос уже не Dianna Russini.
А тем, кто так настойчиво требует продолжения этой истории.
Чего именно вы добиваетесь - справедливости или удовольствия от чужого падения?
Комментарии