Доктор Джерри Арговиц и Джей Дэвид Миллер. «Супер Агент». Часть вторая. Главы 9-11
Часть вторая.
Страх превращает нас в орудия Власти. В состоянии страха мы покорно подчиняемся тем, кто жаждет нас преследовать
- От Матфея 10:28
ГЛАВА 9. «Я БУДУ ЖДАТЬ»
Пожалуйста, Макс. Молю тебя, не оставляй меня и нашего маленького сына Луи. Я знаю, тебе тяжело. Но проводить ночи в одиночестве — невыносимо для меня.
Я буду ждать, пока ты нас заберешь.
— Из дневника моей бабушки Доры
Борьба со страхом и преодоление угнетения являлись моим неотъемлемым правом по рождению, — правом, с которым НФЛ ничего не могла поделать, а на поле битвы ни Форду, ни Симсу, ни «Детройт Лайонс» никогда не суждено было одержать победу. Моё наследие восходит к суровым зимам польского Лодзи, где мои дед и бабушка по материнской линии, Макс и Дора Вайцман, являлись живым доказательством того, что искренняя любовь, вера, доверие и мужество действительно побеждают все страхи.
Это были не просто слова, а повторяющаяся из раза в раз молитва моих бабушки и дедушки, которые к началу ХХ века столкнулись с непреодолимыми трудностями, характерными для восточноевропейских евреев. Сотни тысяч эмигрантов уже проложили себе путь через Германскую Империю к гигантским пароходам в Гамбурге и Бремене. Для 7 миллионов евреев, спасающихся от нищеты, ненависти, опасности и дискриминации, а также от вскоре реализовавшейся угрозы организованных массовых убийств, Соединенные Штаты стали надеждой на лучшую жизнь.
Как и 2 миллиона других людей в период с 1881 по 1914 год, мои бабушка и дедушка — в качестве последней меры — в начале 1900-х годов выбрали эмиграцию в Америку. Правительство Германии, в сотрудничестве с судоходными компаниями «Hamburg-Amerikanische Packetfahrt-Actien-Gesellschaft» и «Norddeutscher Lloyd» (NDL), стремилось контролировать поток эмигрантов из Восточной Европы, ограничивая их строго определенными маршрутами.
Главными вопросами для моих бабушки и дедушки были, во-первых, стоит ли бежать, и, во-вторых, куда ехать. В то время как большинство выбирали остров Эллис и Нью-Йорк, Галвестонский план предлагал перенаправить иммиграцию из бедных, перенаселенных городов восточного побережья Америки в малонаселенные городки на западе Соединенных Штатов через порт крошечного Галвестона в штате Техас.
Лишь 7000 человек выбрали второй вариант. Мои бабушка и дедушка были среди них не просто цифрами. У них были имена. Они были Максом и Дорой, а не идентификационными номерами, они были людьми; они боролись с обстоятельствами, которые мы с вами никогда не оценим, не поймем и не должны понимать.
После чтения дневников моей бабушки я могу быть только благодарен, что нам не довелось испытать, того, что случилось с ними. Они никогда не теряли надежду на свободу, возможность исповедовать свою веру и воспитывать своего сына Луи.
Одиннадцатидневное путешествие через неизвестные моря в неизвестный мир и так представлялось достаточно сложным, вдобавок моим бабушке и дедушке нужно было соответствовать строгим критериям: им не должно было быть больше сорока лет, они должны были быть сильными, здоровыми и способными удовлетворить требования иммиграционного законодательства Соединенных Штатов. Им пришлось с трудом собрать по 41 доллару на каждого за проезд в качестве пассажиров «третьего класса». Из-за проблем с заработком они должны были согласиться работать в субботу.
На всё это они охотно согласились, но когда прибыли в порт Бремена, расположенный на берегу реки Везер в заснеженном северо-западном регионе Германии, им сообщили душераздирающую новость: мужья должны были отправиться первыми, одни, чтобы подготовиться к прибытию своих семей.
История едва не закончилась на этом месте. Наступил своего рода решающий миг. Моя бабушка обладала поразительной мудростью. Она умела наставлять других настолько искусно, что даже людям, поглощенным терзаниями из‑за пустяков, она помогала собрать разрозненные части в единое целое и показать — не только мне, но и всем остальным, — как всё взаимосвязано. Но в данном случае речь шла не о пустяке, и это глубоко ранило их обоих.
Дедушка Макс не хотел ехать.
Согласно её записям, он интересовался подробностями. Будут ли она и её маленький сын в безопасности без него? Могут ли их схватить в его отсутствие? Способен ли он отправиться в совершенно чужую страну с небольшими деньгами и языковым барьером, найти работу и каким-то образом воссоединиться потом со своей женой?
Её не переставала тревожить судьба родителей, а также братьев Фишеля и Морриса Розенштейнов, не желавших покидать родную страну, которую они так любили. «Действительно ли меня можно считать смелой лишь оттого, что я не испытываю страха?» — задавалась она вопросом в своих записях.
Единственное, что было несомненно, это то, что грядут преследования, и это перевешивало любой страх перед неизвестностью. Это было время, когда никто не мог чувствовать себя в безопасности, и если бы мой дед остался, их обоих, несомненно, в конце концов убили бы нацисты, как в итоге остальных членов их семей.
В 1909 году у компании Norddeutscher Lloyd было девяносто три судна, и дедушка Макс совершал свою поездку в Галвестон на «Кёльне», однотрубном пароходе. Примерно вдвое меньше «Титаника», «Кёльн» имел длину 446 футов и водоизмещение 8850 тонн. Он мог вместить 50 пассажиров в каютах и 1600 пассажиров в трюме.
«Трюм», или промежуточная палуба, представляла собой палубу непосредственно под главной палубой и предназначалась в основном для перевозки грузов. Как скот, моего деда и других эмигрантов загоняли сюда. Для размещения пассажиров в трюме обычно возводили временные перегородки.
В дневнике моей бабушки Доры описано их прощание со слезами на глазах.
«Я молюсь Богу, чтобы это безумие прекратилось. Пожалуйста, Господи, защити наши семьи и сохрани их в безопасности. Мой Макс куда-то уезжает, и, целуя его, я подумала, не будет ли это наш последний поцелуй. Он крепко обнял меня и сказал: „Я пошлю за тобой! Я пошлю за тобой!“ Я должна верить! И я буду ждать его!»
Невероятно, но вскоре бабушка Дора и мой дядя Луи действительно отправились в долгое плавание в Америку, где бабушка и дедушка успешно воссоединились, влившись в горстку — всего несколько тысяч — еврейских семей в штате Техас, где они начали новую жизнь.
Позже после их путешествия город Лодзь был захвачен вермахтом после начала операции «Барбаросса» в 1941 году. Тысячи польских и украинских пленных были расстреляны. Во время нацистской оккупации большинство еврейских жителей города были вынуждены жить в гетто, а затем убиты на холме Поланка недалеко от города.
Я помню, как бабушка рассказывала мне, что остальных членов их с дедушкой семей отправили в концлагеря, а затем убили. Она читала нам письма от своих братьев, в которых описывалась нацистская оккупация Польши: воздушные налёты, бомбардировки и полнейшее разрушение.
Из всех моих великих предков только дедушка Макс, бабушка Дора и дядя Луи избежали гибели. Их мужество, влияние и упорство оказали глубокое воздействие на все, что произошло в моей жизни. Их решимость преодолеть все страхи и даже самые невозможные препятствия передавалась из поколения в поколение в нашей семье.
Я никогда не считал, что родился каким-то ущербным. Мои наследственные черты и инстинкты выживания были заложены во мне с рождения.
После побега из Польши семья моей матери в конце концов эмигрировала в Техасский Панхэндл, в город, который впоследствии стал городом Боргер, штат Техас, где никто раньше не видел евреев. Лишь несколько еврейских семей поселились в городе с населением 20 000 человек. Мой дед Макс открыл отель и кафе «Метрополитен», когда моей матери было десять лет, а дяде Луи — девятнадцать.
В конечном итоге, именно здесь я заключил свою первую сделку.
ГЛАВА 10. ЕСЛИ ТЫ НЕ ВЕРИШЬ В СЕБЯ, ВСЕ ГОЛОСА БУДУТ ПРОТИВ ТЕБЯ
Город Боргер, штат Техас, в «грязные тридцатые» вполне мог бы быть запечатлен на картине Нормана Рокуэлла, изображающей бурно развивающийся городок на Диком Западе. Расположенный между Нью-Мексико на западе и Оклахомой на востоке, Техасский Панхэндл состоит из двадцати шести округов Техаса, и он существовал чуть больше десяти лет, когда я родился 31 июля 1938 года в больнице Норт-Плейнс.
Поначалу для развития Боргера не было особых причин, если не считать его богатых природных ресурсов — нефти и газа, залегающих в огромных недрах земли и невидимых невооруженным глазом, — оцениваемых в миллионы долларов. Это, конечно, привлекало именно тех персонажей, которые прославились в голливудских вестернах: нефтяников, золотоискателей, бурильщиков, попрошаек, «джентльменов удачи», карточных шулеров, бутлегеров и проституток. Все они стекались в Боргер, и в первые годы существования он служил убежищем для преступников всех мастей и людей, скрывающихся от правосудия.
Главная улица представляла собой трехмильную полосу, на которой располагались почтовое отделение, тюрьма, несколько магазинов и первая в городе закусочная, где подавали гамбургеры, открытая Джей Ди «Большое Сердце» Уильямсом. По мере роста города улицы улучшались, временные постройки сменялись постоянными зданиями, и семьи, подобные нашей, в конечном итоге стали частью деловой жизни Боргера.
Мой отец, Гарри, освоил профессию плотника. Днём он работал в компании JM Huber, а по ночам ремонтировал утюги, вафельницы и другую бытовую технику. В нашем доме всегда были запчасти, поэтому отец открыл свой собственный магазин на главной улице под названием Popular Supply & Appliance. Что бы вам ни понадобилось, скорее всего, вы найдёте это там, а если нет, то отец найдёт способ достать это для вас. И всегда по справедливой цене.
Отец арендовал помещение размером 25 на 50 футов и, используя свои навыки плотника, построил разделительную стену. Магазин находился спереди, а мы жили сзади. Можно много говорить о наших условиях жизни, или, вернее, об их отсутствии, потому что большая часть моей семьи ютилась в этом крошечном, примитивном пространстве. Но для нас это были не трудные времена; это были лучшие времена, и это было все, что мы знали. Мои мама и папа были свидетельством силы любви, мужества и самопожертвования, на которые только способен человек, когда на кону стоят наши близкие. Хотя мой отец никогда в жизни не участвовал ни в одной битве, он постоянно сражался с извечными врагами: голодом, бедностью и жалостью к себе; его способность противостоять своим молчаливым страхам нашла отклик во мне.
Гарри Арговиц был человеком, добившимся всего собственными силами. Он много работал, говорил правду, был справедлив к своей семье и друзьям и откладывал каждую копейку. Для меня он был Сэмом Уолтоном еще до того, как мир узнал, кто такой Сэм Уолтон.
Я учился во втором классе в Боргере, когда начал заключать сделки — чистил обувь, предлагая чистку за пять центов или за десять центов. И я умел уверенно шаркать тряпкой. К восьми годам я уже продавал газеты, а в девять перешел на работу кассиром и обслуживал покупателей в хозяйственном магазине, завоевывая доверие отца. За кассой я научился находить общий язык с людьми всех возрастов и рас, даже с теми, кто был критичен, груб или несправедлив. Отец научил меня крепко пожимать руку, смотреть людям в глаза и тому, что клиент всегда прав.
Во время Великой депрессии Америка переживала финансовый кризис. Дедушка Макс был пекарем, и когда пекарня обанкротилась, он делал все возможное, чтобы заработать на жизнь. Я последовал его примеру, и у меня не было недостатка в предпринимательских идеях. Во время рождественских каникул я управлял выставкой поездов Lionel в витрине магазина и разрешал покупателям управлять генератором скорости за плату — пять центов за пять минут.
Мой дед по отцовской линии, Иззи Арговиц, был портным. Моя любимая бабушка Роуз была домохозяйкой — потрясающей поварихой, которая строго соблюдала кашрут в своем доме в Далласе. Я никогда не понимал, почему нельзя смешивать мясо и молоко на одной тарелке. Но бекон, конечно же, всегда был под запретом.
Моя бабушка Дора была всего 147 сантиметров ростом, она говорила со мной только на ломаном английском, а в основном на идише, который я так и не выучил как свой родной язык. Мы оба подвергались словесным оскорблениям со стороны других детей, что сблизило нас и создало тесные личные отношения, основанные на взаимном доверии. Это привило мне не только стойкость, но и умение доверять собственным суждениям в отношениях с людьми.
Мы не были богаты, но и не были бедны, потому что папа умел превращать никели [прим.: монета в 5 центов] в доллары. Он отказывался брать на себя вину за что-либо, вместо этого выражая благодарность за то, что у нас было, и напоминая нам, что у других дела обстоят гораздо хуже. Мой отец был для меня таким же героем, как Бейб Рут, и, на мой взгляд, его легко могли бы сыграть на большом экране Джимми Стюарт или Гэри Купер.
«Чтобы прожить здоровую и успешную жизнь, — говорил отец, — следуйте этим трем правилам: во-первых, поступайте правильно. Во-вторых, всегда поступайте правильно. И в-третьих, повторяйте правила № 1 и № 2».
Это то, о чём я говорю своим взрослым детям до сих пор. Папа любил рассказывать нам свои истории, в том числе и о моей матери, Розе, матриархе нашего дома и любви всей его жизни. Он называл её адмиралом нашего корабля. Они были подростками — всего восемнадцать лет — когда отправились в соседнюю Оклахому с другой молодой парой, чтобы присутствовать на их свадьбе. Другая пара испугалась, но мама и папа пошли навстречу священнику, поженились и прожили в браке всю оставшуюся жизнь. Это был мой первый урок преданности.
«Если ваши слова и ваши поступки не совпадают, — говорил он, — у вас будут проблемы до конца жизни».
Мне очень нравилось слушать рассказы о его детстве. Когда ему было десять, он продавал программки футбольных матчей Cotton Bowl и держал киоск по продаже лимонада. Он подрабатывал за гроши и откладывал большую часть заработанных денег — за исключением тех случаев, когда его старший брат Эйб опустошал его копилку. В его рассказах постоянно повторялась одна и та же мысль: чтобы добиться большего, нужно неутолимое желание преуспеть.
«Если ты не веришь в себя, — часто учил отец, — все голоса будут против тебя. Человек может достичь всего, что он может себе представить и во что может поверить».
Мои родители, особенно отец, не просто давали мне уроки, они жили по этим правилам. Когда мне было девять лет, мою младшую сестру Мерну, которой тогда было девять месяцев, пришлось перевезти в клинику Майо в Миннесоте, где ей удалили опухоль размером с грейпфрут из желудка. О её истории писали в современных медицинских книгах; её считали чудо-ребенком за то, что она выжила.
Мои родители были примером для подражания и они всегда были стойкими. Жизненные ситуации, подобные той, что произошла с маленькой Мерной, могли бы разрушить другие семьи. Но наша семья только укрепилась, потому что эта ситуация стала для нас наглядным примером того, насколько хрупка жизнь. Она научила нас преодолевать страхи, и тому, что, борясь с жизненными трудностями, человек будет просыпаться каждое утро в более сплоченной семье и лучшим человеком.
Вера в себя — это приоритет, говорил он. Иногда единственный человек, на которого ты действительно можешь рассчитывать, — это ты сам.
Чем больше я узнавал о глубоких корнях расизма, дискриминации и ненависти, тем быстрее понимал, что мне понадобятся все полученные уроки.
ГЛАВА 11. ЕВРЕЙСКИЙ УБЛЮДОК
Когда живешь в Техасе и твоя фамилия Арговиц, то еще ребенком понимаешь, что ты другой; ты просто не осознаёшь, насколько ты другой. Дети - не антисемиты, они просто повторяют расистские оскорбления, которые передаются в их собственных семьях из поколения в поколение, и это отражает невежество людей, которые их воспитывали. Вероятно, Боргер не слишком подходил для того, чтобы постигать суть расовых предрассудков, — именно поэтому в детстве я считал, что оскорбительное сочетание «еврейский ублюдок» представляет собой единое слово.
«Евреи здесь, евреи там, глупые евреи повсюду!» — дразнили меня дети. Конечно, это заводило меня, и к пятому классу я ввязывался в две драки за день — одну по дороге в школу, другую по возвращении домой. Рваные рубашки, разбитые носы и губы, грязные ванны стали частью обычной жизни. Я был маленьким, весил всего около 36 килограммов, и у коренных техасских детей было явное преимущество, особенно у одного, Джимми, школьного задиры, который постоянно хотел подраться со мной во время учебы в начальной школе Уэзерли. В конце концов, все вышло из-под контроля однажды во время перемены, и Джимми ждал сюрприз всей его жизни.
Инстинктивно, почувствовав запах драки, я просто шагнул вперед и нанес удар первым, и этот удар я запомню на всю жизнь. Глаз Джимми принял на себя всю силу моего размашистого удара правой рукой, и выражение шока на его лице навсегда запечатлелось в моей памяти. Драка продолжалась до тех пор, пока тренер Гилкрест не разнял нас.
«Арджи, — сказал тренер Гилкрест, — молодец, что дал отпор Джимми. Ты первым упал, и каждый раз поднимался, когда он тебя сбивал с ног. Мне нравится твоя смелость, Арджи, и в следующем году я сделаю из тебя защитника в команде «Уэзерли Иглз». Все твои восемьдесят фунтов!»
В тот день я обнаружил в себе такую ярость, которая потрясла даже меня самого. Мне надоело, что меня унижают, надоели насмешки и шутки, и одним ударом, вступив с ним в драку, я нейтрализовал этого задиру. Задиры сперва просто ведут себя по‑хамски, но как только им дают отпор — вдруг обнаруживают, что мир вокруг уже не такой, каким они его себе представляли.
Джимми носил этот синяк под глазом несколько дней.
Если ты обнаруживаешь то, что у тебя хорошо получается, обязательно продолжай этим заниматься. Я хорошо дрался, но папа, хотя и был доволен моими способностями и готовностью драться, не обходился без осторожных наставлений. Когда я вернулся домой, мы обсудили, что произошло.
«Сынок, послушай, я горжусь тобой, но тебе, возможно, стоит разработать новый план, — сказал он. — Давай подумаем об этом. У тебя всегда есть три варианта. Первый — ты можешь уйти, даже убежать, если придется. Второй — ты можешь научиться вести переговоры и выкручиваться из драки. Третий — ты можешь научиться драться и действительно защитить себя».
Я уже попробовал кровь на вкус, поэтому, конечно же, мгновенно выбрал последний вариант.
«Золотые перчатки» и я были созданы друг для друга: я любил бокс, и он меня покорил. Дисциплина, упорные тренировки, продуманная стратегия и настоящая жестокость приводили меня в восторг, открывая уникальную возможность обнаружить в себе навыки, о существовании которых я не догадывался. При этом я выплёскивал накопившийся гнев на соперников, каждый из которых воплощал в моих глазах образ «Джимми», — и, признаться, это наполняло меня гордостью за то, что я дерусь ради своей семьи.
Есть что-то особенное в идее, что мы с тобой одни на ринге — твоя сила против моей — обмениваемся лучшими ударами, чтобы выяснить, кто же будет победителем в этот вечер. Чаще всего я оказывался лучшим, и поэтому быстро и легко завоевал чемпионский титул в весовой категории до 80 фунтов. С возрастом мои навыки и техника стали отточенными. В результате я выиграл региональный чемпионат в легкой, полусредней и средней весовых категориях, а в 1958 году сражался в весовой категории до 168 фунтов за титул чемпиона в полутяжелой весовой категории на государственном турнире в Форт-Уорте. Турнир «Золотые перчатки» в Техасе в то время пользовался огромной популярностью, и каждый город организовывал свои собственные матчи, победители которых встречались на региональных соревнованиях.
Я дрался в тускло освещенных спортзалах, используя коричневые кожаные перчатки и трусы с желтой еврейской звездой на боях по всему Техасскому Панхэндлу. Я дрался перед пустыми трибунами и перед полными скамейками. Я дрался с более быстрыми, высокими, сильными и опытными ребятами и побеждал их. Но самое главное, я просто дрался. Честно говоря, как только мне бинтовали руки и надевали перчатки, мне было все равно, кто передо мной. Мой девиз был прост: вставить капу, дождаться чертова гонга и приступить к работе. Мне нравилась простота: никаких переговоров; мои кулаки сами писали контракты.
У меня было один ритуал: я носил на шее золотую еврейскую звезду, и как только выходил на ринг и снимал свою мантию, мой тренер снимал звезду прямо перед боем. Думаю, это работало — за всю свою боксерскую карьеру я проиграл всего дважды.
Шугар Рэй Робинсон стал кумиром детства. Он был ярким, элегантным, быстрым, пластичным и обладал мощью в обеих руках. Он мог наносить болезненные удары и придумывать новые движения на ходу. У него также была внутренняя мотивация: он боролся не только за пояса, но и за свой народ.
Без сомнения: я хотел быть похожим на Шугара Рэя. С каждым ударом мне хотелось спросить: «Кто теперь еврейский ублюдок?» Отец никогда не пропускал бои, и он сиял от гордости каждый раз, когда рефери поднимал мою руку в знак победы. Слышать его голос или просто видеть его в зале между раундами давало стимул к еще большему совершенству. А те самые дети, которые когда-то насмехались надо мной? Вскоре они тоже оказались у ринга, громко приветствуя мои победы. Это был ранний урок, пусть и поверхностный, который останется актуальным на протяжении всей моей карьеры.
Все любят победителей.
Я любил спорт, любил соревноваться и любил побеждать. Мои жизненные устремления были очень простыми, но не обязательно в таком порядке.
К сожалению, мои боксёрские навыки мало что значили на футбольном поле. В боксе мой небольшой рост был несущественной проблемой. В американском футболе это было явным недостатком. Чтобы играть в футбол, я тренировался усерднее, чем для чего-либо ещё в жизни, и играл на позиции квотербека за команду «С» — «Роверс», — так как мои тренеры обнаружили, что у меня сильная рука и я могу точно бросать мяч. Однако сила руки — это лишь часть уравнения, когда тренер откровенно дискриминирует тебя и намеренно пытается тебя сдержать; но, несмотря на это, я всё же смог получить предложения спортивных стипендий в боксе, бейсболе и американском футболе.
В классе я был средним учеником, но сумел заслужить уважение достаточного количества учителей, чтобы получать хорошие оценки и сдавать экзамены. Я стал популярен среди девочек как боксер, и, хотите верьте, хотите нет, как танцор. Мой дядя Луи и тетя Сэди со своими тремя детьми — Хербом, Сюзанной и Максин — жили в Далласе, и я проводил лето с Хербом. Мы с ним были как братья, и разучивали все новые танцы в Далласе, а потом я возвращался в Боргер и становился «главным парнем в кампусе». Каким-то образом я привлек внимание Рамоны МакЧэрон, самой красивой и популярной девушки в средней школе Боргера.
Я никогда не забуду Рамону. Хотя она уехала учиться в колледж раньше меня, она оставила неизгладимый след в моей жизни, потому что чувство первой любви настолько обжигающее, что его хранят всю жизнь в воспоминаниях.
Я искренне верю, что её любовь укрепила мою смелость и уверенность в себе так, как не смогли бы даже занятия спортом. Просто благодаря Рамоне, был короткий период, когда я, только ради неё, улучшил свои оценки, делал домашнее задание и ещё усерднее работал над своими футбольными навыками.
Два самых больших страха в жизни — это отказ и неожиданность, и я испытал оба сразу, когда влюбился в Мэри Джейн Чандлер. Мы с Мэри Джейн познакомились на танцах в Филлипсе, штат Техас, в пяти милях от нас. Это была любовь с первого взгляда, и она с гордостью носила мою куртку с университетской символикой. Представьте мое потрясение, когда после четырех месяцев свиданий я пришел пригласить ее на очередную встречу, и она сказала, что не пойдет.
«Я не могу пойти», — сказала она, стоя в дверях своего дома. Слезы текли по ее щекам. Она дрожала. Она протянула другую руку, в которой держала мою куртку с символикой команды.
«Возьми», — сказала она. Я не мог поверить своим глазам. «Возьми! Просто возьми и уходи!»
«Это из-за твоего отца?» — спросил я. «Дай мне с ним поговорить».
«Не нужно», — ответила она. «Он говорит, что я не могу с тобой встречаться, потому что... ты еврей».
«Когда мы познакомились, я тоже был евреем», — возразил я. По моему мнению, дело было не в еврейском парне, который был недостаточно хорош для своей дочери, а в предвзятом отце, который был недостаточно хорош для своей дочери.
Пока она плакала в дверях, я взял свою куртку с символикой команды и уехал. Боль от этого удара длилась дольше, чем от любого удара, который я когда-либо получал на ринге. Мы с Мэри Джейн потом найдем другие способы встречаться, но полученный урок был гораздо важнее.
В мире есть злобные, фанатичные люди, которые не остановятся ни перед чем, чтобы подавить других без всякой на то причины, кроме той, что им это по силам. Этот случай подстегнул меня. Теперь я был бесстрашен и готов бороться. Я поступлю в колледж, получу профессию и раз и навсегда докажу миру, что «еврейский ублюдок» может и будет тем, кем захочет, и что я всю жизнь буду бороться за простых людей, начиная с себя.
Перед моим отъездом в колледж у нас с отцом состоялся серьёзный разговор.
«Сынок, ты знаешь, что правильно, а что неправильно?» Я замер, и он тут же набросился на меня.
«Если в какой‑то момент ты испытываешь сомнения относительно поступка, который собираешься совершить, и вынужден потратить хотя бы пять секунд, чтобы решить, верно это или нет, — знай: это неверно. И никогда, ни при каких обстоятельствах не оправдывай своих действий!»
Я окончил среднюю школу в 1956 году и отправился в колледж, имея большие счеты, которые нужно было свести.
Поразительно, но именно в этом году, в 1600 милях от колледжа, бостонский адвокат Боб Вулф стал первым так называемым агентом в профессиональном спорте.
Комментарии