«Алания», жизнь после карьеры, осетинская идентичность.
Ибрагим Цаллагов – заметный футболист.
Несколько лет был опорой «Крыльев Советов», брал бронзу РПЛ с «Зенитом» и серебро с «Сочи», с которым должен был играть в Лиге чемпионов. Но случился бан нашего футбола.
Последние три года Цаллагов был в «Алании», но из-за разногласий с руководством не играл за клуб больше года. Летом 2026-го контракт истек – и Цаллагов тихо завершил карьеру.
Терентьев съездил во Владикавказ, чтобы поговорить об «Алании», детстве, осетинском языке и ярком «Сочи».
Чем Цаллагов занимается после карьеры?
– Ты недавно увлекся сельским хозяйством. Как так получилось?
– Понимал, карьера подходит к завершению, а чем-то надо заниматься. И мой близкий друг, Георгий Габулов, который вместе с братом тоже увлекся сельским хозяйством (и довольно успешно), предложил: «Поле продается. Может, попробуешь?»
Решился. Второй год занимаюсь, пытаясь вникнуть в новую сферу. Пока больше набиваю шишки. Дело сложное, много нюансов. Есть ошибки, которые, если опоздал на день-два, уже не исправишь.
– Что сажаешь?
– В том году – кукурузу. Неурожай вышел.
В этом году – пшеницу. Уже собрали, она более-менее уродилась. Сейчас пытаюсь найти покупателей.
– Что было самым сложным в новом деле?
– Что все должен сам организовывать, просчитывать.
Футболу с детства учишься. И в нем всегда есть возможность что-то исправить: проиграл один матч, через неделю следующий. Плюс есть начальники команды, которые помогают с бытовыми моментами. Чтобы ты мог заниматься своим делом и приносить максимальную пользу команде. Ни на что не отвлекаться.
А здесь – сам себе начальник команды.
За каждую ошибку отвечаешь своим карманом. Не успел вовремя обработать поле, внести удобрения (из-за погодных условий, например, или других обстоятельств) – и все, момент не вернешь. Упустил – значит упустил, урожай может пропасть, и твой труд насмарку.
– Так жестко? Один-два дня решают?
– Плюс-минус.
Я же еще начинающий аграрий – нет своей техники. Только поле и энтузиазм. Надо своевременно искать, чтобы пригнали, вспахали поле, чтоб ничего не сломалось.
Для меня новый опыт – иногда остро реагирую на неудачи. В спорте тоже много стресса, но ты к нему готов. Знаешь, как нивелировать. А здесь по незнанию иногда и в отчаяние впадаешь.
С другой стороны, это точки роста. Или останавливаешься, или ищешь пути решения.
– А с кукурузой что не так пошло?
– Она влагу любит, а лето было засушливое.
В большой минус попал. Хотя честно трудился – не только я, родственники помогали, друзья. Такой тимбилдинг получался. Например, делали двухкилометровый забор – чтоб оградить урожай от скота. Столбы ставили, колючую проволоку натягивали.
Камни с поля собирали вручную – а это около 80 гектаров. Потому что зерно, упавшее на камень, уже не взойдет. Плюс камни мешают технике собирать урожай. Поломать могут. Да и хозяева техники охотнее сдают в аренду, если видят, что поле в хорошем состоянии.
– Мы в середине августа говорим. Пшеницу уже собрали?
– Несколько дней назад. Опоздали немного из-за дождей, поэтому качество оставляет желать лучшего. Фуражное зерно – только для корма животных. Естественно, цена – поменьше, чем на пшеницу, которую используют для производства муки.
Теперь думаем, что засевать на следующий год. Надо заранее подготовить почву, закупить семена, удобрения. И новый цикл.
– А в дождь собирать урожай нельзя?
– Нельзя. Во-первых, технике тяжело на мокром поле, комбайн плохо собирает, много потерь. Во-вторых, влажное зерно на складе, если его не высушить, будет гнить. Снова можно потерять урожай.
На самом деле все, что сейчас говорю, – капля в море. Поэтому очень благодарен тем, кто помогает. Дяде (он тоже аграрий), Георгию Габулову, который сильно за меня переживает.
Не скажу, что вижу себя только в этом: сельское хозяйство – сезонная работа. Да и в футболе у меня всегда была цель, мечта, а в аграрном деле пока такого ощущения нет. Хотя и стараюсь. Но пока просто работа, которую нужно делать, которая может приносить какие-то средства.
– С пшеницей получится выйти в плюс?
– Вряд ли. В ноль бы выйти – уже хорошо.
Чтоб понимал: себестоимость на гектар около 40-50 тысяч рублей. Сейчас зерно продают за 9,5-10 рублей за кг. Если с гектара собрал, условно, четыре тонны – это около 40 000 рублей. То есть как раз моя себестоимость примерно.
Может даже не дотягивать.
– При всем этом не видел, чтобы ты объявлял о завершении карьеры в футболе.
– А я не объявлял, по умолчанию произошло. Не планировал так рано завершать, чувствую силы и желание играть, но пришлось закончить – из-за обстоятельств.
– Ты почти два года не играл в «Алании» – из-за решения клуба. Это обнуляет шансы найти команду?
– Если бы хорошенько поискал, мог бы найти. Может, даже в ФНЛ. Но, учитывая возраст, отсутствие игровой практики, это будут команды пониже уровнем, чем хотелось бы. Без особых амбиций.
Из-за денег в футбол никогда не играл и играть не хочу.
Плюс надо время на переформатирование. Чтобы не ездить, не портить здоровье, не злиться из-за неудачных результатов [команды], из-за внутренних моментов, которые влияют на результат. Вот и решил все-таки остановиться, заново искать себя.
– Пошел на тренерские курсы.
– Не скажу, что точно вижу себя тренером, но все-таки что-то понимаю в футболе, могу что-то передать. Пока нет системности в голове: мыслю как игрок, а не тренер. Но учусь.
Воспользовался шансом попасть на курс – лицензии А и Б. С марта езжу периодически в Москву на учебу – остался еще год.
– Переходный период после карьеры тяжело дается? В моральном плане.
– Нелегко. Привык, что всегда при деле. Даже когда играл за вторую команду «Алании» – на первенство республики. Нравится быть в гуще событий в футбольном плане, подмечать, регулировать, настраивать. Понятно, что сам многого не знаю [в футболе], но кто все знает? Нет такого человека.
А сейчас просыпаешься – и не понимаешь, что делать. Падел вот выручает – отвлекаешься. В Осетии первый падел-центр открылся, скоро еще один появится. Даже сообщество образовалось. У меня супруга далека от спорта, но ей очень нравится – если бы было можно, ночевала бы там. Отец мой тоже паделом увлекся.
При этом понимаю: для меня это пока просто отвлечение. Нужно находить большую цель, чтобы мхом не порасти.
Грустное возвращение в родную «Аланию»
– Летом 2023 года ты перешел в «Аланию», но с ноября 2024-го не играл за клуб. Этим летом закончился контракт. Что произошло?
– Сам не до конца понимаю. Зачем меня вообще сюда приглашали?
Всегда мечтал играть за «Аланию» – мне кажется, как и любой осетинский паренек. Тем более так сложилось, что основную часть карьеры провел вне родного города. Совсем уж ветераном не хотел приходить и доигрывать. Хотел помочь родной команде, пока есть силы. Плюс дети стали старше, всегда планировал, чтобы они в Осетии росли.
И вот меня пригласили. Сказали, задача – выйти в РПЛ. Это было важным моментом.
Предупреждал, что я такой человек – немножко негибкий. Если вижу: что-то мешает результату, делается, на мой взгляд, неправильно, буду говорить прямо. Спрашивал: «Вам нужен такой в команде?» – «Да, именно такой и нужен. У нас задача».
Как позже понял, никакой задачи не было.
Может быть, и меня пригласили просто для красивой новости – вот, игрок Премьер-лиги вернулся в Осетию. Чтобы показать якобы амбиции клуба, но, повторюсь, это все было лишь красивыми словами.
– Давай по порядку: ты пришел, когда тренером был Олег Василенко.
– Да.
До 11-го тура шли на первом месте. Не скажу, что хорошо играли, очень сильно не нравилось, но результат был. Потом получил травму, выбыл на два месяца. Результат покатился вниз.
Наверное, не совсем правильно связывать это с моим отсутствием, но понимаю: когда в тренировочном процессе, то воздействую на партнеров. Не отлыниваю [от работы], могу подсказать. Тем более у нас молодая команда была.
Но главное не это.
Изнутри видел нашу работу – и не понимал, какая у нас вообще цель.
– Что имеешь в виду? Разрушенную с 2010-х базу?
– База разрушена, но никогда не поднимал этот вопрос. Потому что я из категории людей, которым дали поле, мяч – пытайся что-то делать там.
Инфраструктура – не в моей компетенции. Если что, могу дома вещи постирать, поесть. Тут сложнее приезжим ребятам, если не хватает условий. Руководство говорило, что в течение года базу отремонтируют.
Ничего из этого мы не увидели.
Но важно: не лез в управление клубом, стратегию, финансы. Что игроку делать не надо. Все, что озвучивал, касалось именно футбола.
– Например?
– Теория перед матчами. Мы вроде как команда с задачей попасть в РПЛ – а у нас четыре игры и ни одной теории. Понятно, у каждого свой подход, у Василенко такой.
Я и так привык самостоятельно анализировать каждую игру. Сажусь перед компьютером с листочком, смотрю запись. Конечно, в первую очередь анализирую свои действия, но футбол – командная история, подмечаешь и в целом.
Вот во время таких просмотров видел систематические вещи, которые, мне казалось, надо исправить. Потому что конкуренты не дремлют и тоже все видят. Каждый матч подкидывают задачки – если их не решать, проблемы растут.
Плюс по карьере видишь, как Манчини в «Зените» – одной из лучших команд России – водит игроков за руку, чтобы точно донести мысль. Как Семак делает то же самое. Или Бердыев – он вообще каждую деталь замечает. Например, постоянно акцентирует: «Пас в дальнюю ногу, пас в дальнюю ногу».
Вроде мелочь, но все идет с тренировок. В какой-то момент на автомате даешь в дальнюю. Именно потому что тебе постоянно говорят.
В «Алании» при Василенко такого не было. Вообще. Никто не обращал внимания, в какую ногу пас. Повторюсь, у нас в какой-то момент четыре тура подряд не было теории! Пришлось просить, чтобы сделали. Они [штаб Василенко] могут на меня обижаться, но говорю как есть.
Может, где-то в Европе не нужна теория, но надо учитывать уровень футболистов и – что важнее – возникающие проблемы. Со стандартами, игрой.
– А что со стандартами?
– Они не были налажены. Вроде отрабатывали раз в неделю, но без нужной концентрации, какие-то хи-хи/ха-ха. А главное, что смущало, – то, как мы реагировали на происходящее на поле.
В нормальных командах тренерский штаб заранее предупреждает, кому с кем играть. Что делать, если в вашу штрафную пришло не пять человек, а шесть. Кто уходит с подбора и забирает шестого оппонента.
Базовые вещи, но их надо проговаривать.
А у нас приходит шестой игрок [в штрафную] – и никто не понимает, что делать. Либо вышедший на замену не знает, что делать, хотя должен по идее брать функционал того, кто ушел с поля. Получалось, двое с одним стоят, значит, кто-то другой свободен.
Неразбериха.
Нас прощали, не наказывали. Но очевидно, так не будет всегда. Да и просто это неправильная ситуация. После одного матча спокойно говорил, что нам нужно обратить на это внимание: чтобы каждый знал, кого держит, что делать при заменах. Мне отвечали: «Исправим, исправим».
Следующая игра – с «Кубанью»: ведем 1:0, во втором тайме нас снова давят – угловой за угловым. Происходит замена, которая опять приводит к неразберихе на стандартах. Снова простили. И вот тут я не сдержался – состоялся неприятный разговор [с Василенко].
Высказался, потому что если что-то идет не так, то бьют на поле именно тебя. Футболиста. И тебе завтра ходить по улицам, смотреть в глаза людям, которые за нас болеют. Не руководству, которое говорило о выходе в Премьер-лигу, а тебе.
Все, что я хотел, – диалога.
Не приходил с ощущением: «Вот я такой великий». Нет. Просто старался отвечать за свой участок на поле. Моя задача – защищать атаку, давать баланс, пытаться регулировать ритм. Плюс какой-то подсказ. Это предполагает позиция.
Но чтобы это делать, важно понимать, что требует тренер. Исходя из его задач, ты корректируешь свои действия. И я пытался уточнять: что от меня требуется [как от опорника]?
– Ты не понимал, какие у тебя задачи на поле?
– Не совсем понимал, что мы вообще делаем, как хотим играть.
Помню, была игра с «Тюменью» вроде – тяжелая. Василенко подходит ко мне: «Молодец, много пробежал сегодня». Нас постоянно ловили на контратаках, приходилось длинные дистанции покрывать. А если человек в центре много пробегает, значит, у команды разрывы, значит, есть проблема.
Почему много потерь? Почему много длинных передач и обрезов? Мне это было важно понять. Кто-то подумает, что я такой разговорчивый, что возрастной – и не хочу много бегать. Что не хватает кондиций.
Но это не так. Просто пытался понять: как мы хотим играть?
Зачем доводить до своих ворот, если можно гасить моменты в зародыше, создавая плотность, сразу организованно включаясь в отбор. Сделать пять быстрых шагов у чужой штрафной, а не бежать потом 70 метров до своей.
– Василенко не прислушивался?
– Нет. Конечно, тренеры тоже люди: может, переживают, что из-за постоянных вопросов от футболиста их авторитет понижается. Не знаю, может, какая-то ревность.
Но, например, с Федотовым в «Сочи» было иначе. Задам какой-то вопрос, он пояснит или, если сразу не ответит, через несколько дней подойдет: «Там вот так еще можно». Если я был неправ, он объяснял почему. Нормально воспринимал, мы же не в детском садике.
Наверное, мог быть гибче в «Алании». Мы так и не нашли общий язык. Но речь в целом не про Василенко. В первую очередь – о руководстве. Оно ставит задачу, требует с тренера, выстраивает процесс.
Потому что когда ушел Василенко и пришел Евгений Калешин, сложности в клубе не закончились.
– Что было?
– Идут зимние сборы, готовимся ко второй части сезона-23/24, через день вылет на выезд – в Нижнекамск. Отрабатываем конкретику: стандарты, схемы. В старте наигрывается Алексей Татаев. А потом оказывается, что его вообще не внесли в заявку на чемпионат.
Как это возможно?
Большой стресс для тренера, который с полной уверенностью наигрывает человека. Все сборы.
Выглядело так, что у нас вообще не было ничего выстроено – ни в руководстве, ни во взаимодействии штаба с руководством. И все это влияло на команду.
В итоге как вышло: приходил в команду Первой лиги, которая якобы претендует на РПЛ. Потом два года не играл в футбол, а сейчас команда во Второй лиге, недавно из «Серебра» вышла в «Золото». И за три года сменилось четыре тренера, сейчас – работает пятый.
Не хочу, чтобы все это выглядело, будто жалуюсь, пытаюсь очернить клуб.
«Алания» – для меня святая команда. На ней вырос, на ее матчи меня приводил отец. Даже есть фотография, которую совершенно случайно нашел знакомый болельщик. Он был важным человеком в фан-клубе раньше. И как-то оцифровывал старые снимки, скинул мне: «Это не ты с отцом случайно?»
Мне там три-четыре года. Не понимаю, как они узнали. Если бы не отец, я бы сам себя, наверное, не узнал.
Это все к тому, что для меня «Алания» – не просто клуб, а частичка меня. И вот это пытался объяснить Василенко, когда у нас было недопонимание. Говорил: если не буду делать все, что могу для «Алании», на меня люди будут коситься. Буду идти домой – и видеть, как меняется отношение. Поэтому и задавал вопросы тренерскому штабу, пытался понять, что и зачем мы делаем, почему так тяжело играем.
Потому что человек, который приехал-уехал, который не живет здесь постоянно, – иначе это чувствует. Не говорю, что приезжий тренер не переживает за дело, но точно ощущает это менее остро.
Ссылка в дубль почти на два года
– С кем общался перед переходом в клуб?
– Изначально говорили с [вице-президентом «Алании»] Данилом Гуриевым, а гарантом выступал его отец – [президент и владелец клуба] Владимир Гуриев.
Ничего, что оговаривали, выполнено в полной мере не было. Но больше меня расстроило даже другое: никто из них не шел на контакт. Три года у меня был контракт. С Данилом у нас был разговор, с его отцом – ни разу. Даже попытки поговорить.
Было ощущение, что как-то все неправильно устроено. При этом качество игроков позволяло решить задачу. Не затрагиваю сейчас судейскую тему, хотя, к сожалению, она тоже играет немалую роль.
Но говорю именно о том, на что мы могли повлиять.
– Летом 2024-го ты стал капитаном «Алании», а в сентябре первый раз отправился в дубль. Что это было?
– Капитаном стал уже при Сослане Бетееве. Провели тайное голосование, ребята выбрали. Мне и раньше предлагали повязку, но отвечал: «Только через голосование – кого выберут, того выберут».
Потому что капитан – связь между руководством и командой. А у меня с первых месяцев не ладилось с руководством – понимал, что это будет мешать. Поэтому всячески себя отодвигал от капитанской роли.
Но когда провели тайное голосование и выбрали, случилась интересная ситуация. Через время отправили в дубль с формулировкой: «Сковывает молодых футболистов».
– А реально почему отправили?
– Клянусь, не знаю. Никто толком ничего не объяснил. Единственное – вот эти слова: «Сковываешь молодых». Это мне сказал Бетеев.
– А руководство что?
– Пришел Бахва Тедеев, на тот момент генеральный директор. Принес документ о переводе в дубль. Говорит, надо подписать. Спросил у него: «Разве это нормально, что опытного игрока отправляют в дубль? Неужели никого в клубе не волнует, что вообще происходит?»
На что Бахва Отарович дал удивительный ответ: «Я здесь просто подписать документ. Мне тренер сказал, я пришел».
Повторюсь, это генеральный директор. Который по идее должен отстаивать только интересы клуба. Потому что тренеры и футболисты уходят, а руководство – стратегическая позиция. Да и не надо защищать, но хотя бы разобраться в ситуации – ненормальные же вещи происходят.
Но никто даже не попробовал узнать. Вместо этого: «Я просто подписать документ».
У других ребят были похожие истории. Когда никто ничего не понимал – людей просто убирали. Не только игроков, но и администраторов. Например, начальник команды у нас был великолепный: пытался все разрешить, держал руку на пульсе. Но его тоже не слушали.
– Что происходило после ссылки в дубль?
– Через три недели уходит Бетеев, приходит Спартак Артурович [Гогниев]. Он возвращает меня в первую команду. Доигрываем до зимней паузы, но все идет не очень удачно. Курс на омоложение (осенью 2024-го – Спортс»), многое проигрываем, команде урезают зарплаты. Меня снова отправляют в дубль.
– Зимой из клуба ушло 14 человек. Ты не пошел на снижение зарплаты?
– Нет. Объяснял свою позицию: мне не нужны деньги, компенсации не нужны. Хотел, чтобы руководство со мной поговорило. Больше ничего.
Никто не поговорил. В итоге после зимы и до конца контракта тренировался с дублем, бегал по кругу.
– Играл на первенство республики?
– На республику играл уже в последние месяцы, когда «Алания» во Вторую лигу вылетела. А до этого просто тренировался с дублем. И все.
– Как чувствовал себя?
– Ничего не понимал. Мы по-разному смотрели на вещи. Для меня цель была вернуть «Аланию» в РПЛ. Для руководства, возможно, – чтобы команда функционировала. За это им, кстати, спасибо скажу. Вот только за этот момент. Несмотря на все, что произошло, у нас есть команда и какая-никакая площадка для молодых игроков.
Это плюс. И это важно.
Потому что хотел бы водить сына на стадион, как это делал мой отец. Чтобы сын тоже влюбился в эту игру, в «Аланию». И таких, как я, в Осетии очень много, здесь глубоко любят футбол. Недавно вот стадион открылся – здорово. Людей будет много ходить.
Надеюсь, ребятам поможет дополнительная поддержка. Чтобы они заиграли еще ярче.
Поэтому единственная моя претензия – зачем было обманывать? У меня не было претензий по деньгам, по базе, которую не реставрировали. Это их деньги – что хотят, то и делают. Но зачем вы сказали о выходе в РПЛ, если не было такой цели? Не говорю, что надо было афишировать, что нет амбиций, но в личной-то беседе зачем обманывать? Что я вам плохого сделал?
Помимо того, что вы меня обманываете, вы еще и обманываете болельщиков. В том числе меня как болельщика «Алании». Почему?
– Если бы разговор с руководством состоялся, пошел бы на снижение зарплаты?
– Деньги были не важны. Предлагали компенсации, еще что-то. Но я пошел в «Аланию» не за этим. Когда отправили в дубль, хотел поговорить с руководством, вот и все.
Они выставляли так, будто все из-за денег. Но это дикость. Поиграл в довольно-таки хороших клубах, что-то заработал. Понятно, денег много не бывает, но никогда не играл в футбол из-за денег. На семью, на поесть, во что одеться – заработал. В «Алании» хотел именно помочь своему родному клубу.
Не сидеть на зарплате и поддакивать, а помочь. Но руководству мое мнение было не особо нужно. Понимал, что вскрываю нарывы, что многим будет неприятно. Но по-другому не мог. Потому что у нас есть болельщики, которые меня знают, в кругу которых я вырос. У меня есть самый главный болельщик – моя бабушка, которая переживает, смотрит каждый матч, знает всех моих партнеров.
И сидеть в теплой ванне, делать, что говорят, не веря в это, – не мог.
Сейчас, может, это выглядит, что так красиво все разгоняю, но на самом деле ничего красивого тут нет. На два года остался без игровой практики, потому что пытался что-то донести до руководства.
– Гогниев второй раз не пытался тебя вернуть?
– Все сводилось к тому, что «руководство так сказало».
Мог уйти в другую команду. Но у меня пошел уже принципиальный момент. Почему должен падать в зарплате и идти навстречу людям, которые ведут себя неправильно, не пытаются даже просто поговорить? Пока команда вылетает из Первой лиги, а потом и из Второй лиги «Золото», Цаллагов все это время бегает по кругу, тренируется, поддерживает форму. Не помог бы я им? На их взгляд, не помог бы. А, может быть, им и не нужна была помощь в принципе?
Вот такой вопрос возник потом уже.
Не устраивала ситуация, но если они не идут на контакт, что делать? Держал себя в форме. Приходил на все тренировки, не отлынивал, был честен перед клубом до конца. Готовился, если вдруг моя помощь понадобится.
Не бунтовал, никого не подговаривал, не раскисал, в том числе потому, что так бы стал плохим примером для ребят в дубле. Работал и ждал шанса. Чтобы помочь не руководству, а именно клубу. Потому что для меня это разные вещи.
Нынешнее руководство у меня с «Аланией» не ассоциируется.
Но больше ко мне вообще не обращались: ни по зарплате, ни по возможности вернуться. Писал и звонил Даниле [Гуриеву] – как в пустоту.
– Не жалеешь, что не ушел? Мог бы еще поиграть.
– В том, что проявил упорство, – нет. Сожалею, что не прислушался к людям, которые меня отговаривали от перехода в «Аланию». Говорили: здесь у руководства сегодня одно на уме, завтра – другое. Что здесь не всегда отвечают за свои слова.
Но перевесил другой момент. Очень важный, и он трагичный.
Почему я вернулся в «Аланию»? Во многом из-за Эдика Кундухова, царство ему небесное. Это реабилитолог. С Бердыевым долгое время работал, мой земляк, старший товарищ и наставник. Друг, которого мне сильно не хватает.
Мы с ним в «Рубине» были, потом в «Сочи». А Эдик – большой патриот Осетии. Человек, которого в жизни за глаза называли святым. Когда я был в «Динамо», он очень сильно помог. Тогда травмы были, место в составе не получал, еще и тренеры постоянно менялись. Чехарда.
Сильно в себе закопался – пытался понять, что делаю не так. А мы с Эдиком тогда мало общались, хотя и были знакомы. Но он такой человек: за молодежью Осетии следил, старался помогать. Помню: очередной заезд перед игрой, снова не в составе. После «Зенита» ушел в аренду в «Динамо» – и не играю. Гоняю мысли: что не так? Не понимаю, что происходит. И тут звонит Эдик, из-за апатии даже сил поднять трубку не было. Но поднял. «Что случилось, Эдик?» – «Просто решил позвонить, вижу, ты не играешь, что-то у тебя происходит».
Поговорили, он подбодрил: «Бывают моменты, на которые не можем повлиять: попадаешь в состав или нет, это от тренера зависит. Ты на него не повлияешь. Но можешь держать себя в форме, всегда быть готовым к шансу. Потому что если он выпадет, а ты будешь не готов, это будет еще хуже. Вот что важно сейчас. Поэтому сконцентрируйся на этом. Неважно, играешь или нет, не думай об этом. Это за пределами твоего влияния. Держи себя в тонусе и будь готовым».
И вот эти слова тогда прямо в цель попали.
Как свежий воздух. Снова воспрял, убрал все лишнее. Играю или не играю – неважно, отдавался на каждой тренировке, делал что мог. Слова Эдика очень помогли. Позже я к нему в «Рубин» пришел, потом встретились в «Сочи». Сдружились.
И вот когда появился вариант с «Аланией», мы много говорили с Эдиком. Он убеждал: «Приходи к нам». Мне было важно, с кем буду работать, какой коллектив, а в Эдике вообще не сомневался. Даже больше: он опорой мог стать для любого. Согласился, потому что знал: это я могу где-то вспылить, а он такой – опытный, мудрый. Если что, подскажет, сумеет сгладить углы, не даст нам ошибиться, объединит нас.
Но произошло так, что когда перешел в «Аланию», Эдика спустя время не стало.
– Что случилось?
– Сердце.
Проходили подготовку в Беларуси, поехали на короткие сборы в Ставрополь, а потом – на игру в Новороссийск. У Эдика после ковида проблемы с сердцем начались, в самолете ему стало плохо. Говорили: «Не едь с нами в Ставрополь, едь домой». – «Нет, я с командой до конца».
Когда после матча вернулись во Владикавказ, он на следующий день должен был к врачу пойти. Но мы приехали, и на следующий день он умер.
Это очень сильно ударило. Не только по мне, по всей команде. Мы старшего товарища потеряли, очень важного человека для всего спорта Осетии. Наверное, нет ни одного олимпийца, который бы с ним не работал, получая травму. Останься Эдик с нами, сложные моменты в команде можно было успокоить, разрешить.
А когда такого человека не стало – начали лбами упираться.
Величие детской команды «Юность» Владикавказ, откуда вышло очень много футболистов
– Во сколько ты попал к Игорю Осинькину? Он был тогда тренером школы «Юность» во Владикавказе.
– Лет в шесть. Сначала занимался со старшими ребятами, но заболели ноги. Наверное, от перегрузки. Когда появился набор в 1990-й год рождения, отец отвел туда. Он учился вместе с Игорем Витальевичем в вузе.
Кстати, еще один воспитанник Осинькина, 1982 года рождения – Артур Кулумбегов – был учеником моей мамы. Она преподаватель математики. Артур в 2000-х в Первой лиге играл – и как старший мне очень помогал. То форму подгонит, то деньги.
Постоянно заботился.
– Из той команды 1990 года рождения, кроме тебя и Дзагоева, до РПЛ дошло еще множество воспитанников: например, Алан Чочиев, Роланд Гиголаев, Арсен Хубулов, Аслан Дудиев, Шота Бибилов. Это очень много.
– Еще Станислав Бучнев – он за сборную Армении играл.
И это только 90-й год. А у Игоря Витальевича был 82-й – там не меньше тех, кто и в сборную вызывался, и в РПЛ играл. Марат Цаллагов, Артур Кулумбегов, Аслан Засеев, Валерьян Бестаев, Амзор Айларов, Эдуард Тогузов. Боюсь, даже всех не упомнить.
– Как Осинькин это делал?
– Он очень талантливый. Детский тренер – призвание. Вот ему это дано, ему нравилось, и он умел донести, объяснить. Где бы ни работал, у него огромное количество выпускников дошло до взрослого футбола. В том числе потом – в академии Коноплева, в «Чертаново».
Как пример – его теоретические занятия. Когда заиграл на профессиональном уровне, иногда ловил себя на мысли, что теории Осинькина в нашем детстве были гораздо насыщеннее, информативнее, [чем во взрослом футбол], и при этом давались более доступным языком.
Хотя мы были совсем детьми.
Но важно добавить: за свой путь очень благодарен и Алику Ахсарбековичу Дулаеву. Он подхватил нашу команду, когда нам было лет 13-14, а Осинькин ушел в академию Коноплева.
Не дал нам потеряться.
– В юности у всех игроков был момент, когда они могли закончить с футболом. Когда это случилось у тебя?
– После выпуска из «Юности». Пошел в «Аланию» в Первую лигу, но так получилось, что меня выгнали из клуба: за драку с партнером по команде. Ушел играть на чемпионат республики.
Очень сложный период. Отец тогда в Мексике работал – он тренер по фехтованию. Вывел их сборную на Олимпиаду в Пекине. Помню, высматривал по телевизору, как он в белом костюме участвовал в параде на открытии Игр.
То есть отца дома нет, а у меня с футболом забуксовалось.
Вернулся благодаря Дулаеву, который работал в другой местной команде – «Металлург». Позвал к себе. Очень поддержал, когда в третьей игре я дисквалификацию получил. Столкнулись головами с соперником, обоим больно. Подошел к нему руку подать, а он вскочил и ударил меня. Началась потасовка.
В итоге и на республику в какой-то момент не играл. Из-за этого почти всю зарплату (на тот момент – 4000 рублей) срезали. Алик Ахсарбекович пожалел и из своих добавил, чтобы помочь. Чтоб хоть что-то заплатили за первый месяц.
Это мои первые заработанные деньги.
Пока играть не мог, подошел Эдик Тогузов – за юношескую сборную играл – и сказал: «Приходи утром на поле, тренироваться будем». Он за «Железничар» выступал, привез оттуда интересную разминку: различные жонглирования с мячом в квадрате. Я всю карьеру не забывал эти упражнения, они даже успокаивали.
В общем, постепенно все наладилось.
Вернулся папа – написал Осинькину с просьбой о просмотре в дубль «Крыльев». Так и попал в Самару. Когда в клубе начались финансовые сложности и не давали заявлять новичков, шанс в основе получили молодые из дубля. За этот шанс и ухватился. Спасибо Юрию Фарзуновичу [Газзаеву].
– Твой отец – человек из спорта. Как он на тебя повлиял?
– Знаешь, я работал с очень сильными специалистами по карьере. Курбан Бердыев, Мирча Луческу, царство ему небесное, Гаджи Гаджиев, Александр Тарханов, Юрий Газзаев, Роберто Манчини, Сергей Семак, Владимир Федотов.
Но несмотря на это, мой главный тренер по жизни – отец. Он влиял и влияет очень сильно. Сформировал меня – не ультиматумами, а подсказками, советами. Вообще ненавязчивыми – потому что учил самому делать выбор. Тонко подводил к этому.
– Например?
– Никогда ничего не заставлял. Просто говорил: «Ну не хочешь – не делай». И я начинал злиться: «Нет, я должен». Как бы сам это переваривал, находил мотивацию.
Еще есть один момент, касающийся не футбола, а семейной жизни.
Я довольно рано женился: в 20 лет. А у нас на Кавказе принято, что между отцом и сыном сохраняется определенная дистанция. Но я всегда мог задать отцу вопросы, которые меня мучают. И вот спросил: «Как думаешь, рано это или нет [жениться]?» И отец ответил так: «С одной стороны, вроде рано. А с другой: кто знает, когда пришло нужное время? Думай сам».
Помню, очень переживал. Такой важный момент, и хотел услышать определенный ответ. А он мне говорит: «Думай сам». Но спустя время понял, почему он так сделал. Потому что это мужской поступок, такие решения должен принимать сам.
Это стало хорошим уроком.
Плюс позже осознал, что он тоже сильно переживал, хотел бы мне как-то помочь, но в то же время пересилил себя, чтобы я учился делать поступки и отвечать за них.
– А к спорту он тебя приучал?
– Это от всех взрослых шло.
Ты видишь, как дядя, папин брат, занимается дома. Пресс качает. А ты хочешь быть как взрослый – тоже начинаешь упражняться. Плюс двор, где всегда турники и разные игры, где мы боролись прямо на улице.
Где устраивали показательные матчи на поляне с воротами в виде одной березы. Прохожим за символическую сумму продавали билеты: сначала писали на листочках от руки, а потом красиво распечатывали на работе у мамы товарища. Понятно, на игры приходили в основном наши родители, но для нас это все равно особенные матчи.
Лет 6-7 нам было.
Мама мотивировала учебой, прививала дисциплину. Надо было хорошо учиться, чтобы ходить на футбол.
Отец всегда поддерживал. Водил на стадион, на каждой тренировке присутствовал. У той команды 1990 года рождения даже была своя команда из отцов. Ездили с нами на соревнования – в количестве 10-11 человек. Помогали тренеру, следили, чтобы мы не баловались.
Отец, например, первое время был оператором. На все выезды брал камеру, снимал матчи. После чего Осинькин на маленьком телевизоре показывал наши ошибки, недочеты, хорошие действия.
То есть максимальная поддержка. Хотя у всех родителей, конечно, были свои работы, заботы: как семью прокормить, где деньги достать. Но всегда выкраивали время, чтобы провести его с нами. Чем-то помочь. Мы это ощущали, это сильно мотивировало.
И так не только в спорте.
Например, перед каждым выездом из республики в святое место заходили. Чтобы дорога хорошо прошла, чтобы вернулись нормально. Это традиция у меня до сих пор. Если выезжаю из Осетии на машине, останавливаюсь в том самом месте, прошу благословения. На осетинском чуть иначе звучит, но на русском это самое близкое слово.
Всему этому нас научили еще в детстве, чему я рад.
– Ты как-то рассказывал, что в сложный период карьеры уехал с товарищем на дачу, где вы пили вино и молились. После ситуация наладилась. Ты религиозный человек?
– Не сказал бы, что религиозный. Не думаю, что это чувство вообще поддается точному описанию. Но я верю, да.
Плюс здесь еще и психологический момент переключения. Приведу другой пример. Тоже в непростой период приехал в Осетию на три дня – была пауза на матчи сборной. Никому из домашних не говорил, что напряженная ситуация в клубе. Просто помогал по дому, дрова рубил, на огороде занимался. И выздоровел, можно сказать – избавился от своей хандры.
Трогательная история: как Цаллагов учил осетинский по газетам, которые присылал дедушка
– «Алания» спустя пять лет вернулась домой – я был на открытии стадиона. Поразило, как во Владикавказе любят футбол, насколько это семейная история: например, девушка рассказывала, что ходит на стадион в память об отце, который давным-давно водил их с братом болеть за «Аланию». Откуда берется эта семейность?
– Знаешь, много красивых моментов видел на стадионе. Помню гол Тудора через себя. Или как Джамбулат Базаев издали забил «Рубину». Но больше всего запало другое. На стадион приходит много разных людей: знакомых и незнакомых, но что-то происходит на поле – и тебя подбрасывает, со всеми обнимаешься.
Помню, когда Мирджалол Касымов вернулся в «Аланию», весь стадион, включая меня с папой, встал и аплодировал ему. Вот эта эмоция меня заразила. Не какие-то голы, финты, действия, а вот это единение.
В этом и прелесть футбола. Вместе радуетесь, если гол, и расстраиваетесь, если не удалось забить. И вот этот момент, что у вас на всех одно чувство, – удивительный. Это и хотелось ощутить, когда вернулся в родной клуб. Чтоб мы этому поспособствовали.
Сейчас вот вспомнился один эпизод из начала карьеры – сложный в плане эмоций.
– Какой?
– Первый гол в Премьер-лиге забил на стадионе «Алании». О чем всегда мечтал. Но гол случился в ворота «Алании»: играл тогда за «Крылья». Ударил – через рикошет залетело. Помню, поднял руки вверх, а голову опустил. И слезы.
– Отец был на трибуне?
– Все были на трибуне.
Не радовался не потому, что не мог или сдерживался. Просто радости не было. Точнее, она какая-то была, но в то же время и не было. Вроде первый гол в Премьер-лиге – событие. Для меня, не особо забивающего игрока. Но – в ворота «Алании».
Радость и печаль перемешались во что-то третье.
– Ты много рассказывал мне о местных памятниках, улочках, важных осетинских артистах. Упомянул, что учишь стихи Косты Хетагурова, классика и основоположника осетинской художественной литературы. Откуда такое погружение в родную культуру?
– Это началось, когда в Самару уехал [в 19 лет]. Ощутил какую-то пустоту в душе – сначала не понимал, что происходит. Потом понял: это связано с тем, что впервые вдали от Осетии.
Хотя безмерно благодарен самарским людям, люблю их и город. Состоялся там как профессиональный футболист, и мне всегда очень помогали. Если бы между результатами клуба и болельщиками было равенство, Самара уже стала бы чемпионом.
И мне было очень стыдно, когда вылетели [в 2014-м]. Не из-за того, что сделал что-то не так или не отдавался работе, а потому что мы не оправдали ожидания людей. Поэтому не ушел из клуба после вылета – и, слава Богу, получилось вместе вернуться обратно в Премьер-лигу.
Это все о том, что в Самаре жил как дома.
Но вот этот культурный голод – он был. Я же тогда еще не умел говорить по-осетински – заново научился именно в Самаре. Помню, захожу в магазин, а там два пацана по-осетински говорят. И мне так сильно захотелось к ним подойти, поздороваться.
Но стало стыдно: что со мной сейчас по-осетински заговорят, а я не смогу ответить. Не подошел. Обиделся за это на себя. А тогда уже был женат – и понял, что не хочу, чтобы мои дети так стеснялись. Поэтому должен выучить язык, владеть им, чтобы научить потом детей.
Вначале всегда барьер есть – что над тобой будут смеяться. Поэтому начал практиковаться со старшими. Дедушка стопками присылал мне в Самару республиканские газеты на осетинском. Изучал по ним язык. С бабушкой разговаривали по телефону, переписывались на осетинском.
Потом купил самоучитель – и так потихоньку продвигался. Начал читать литературу, слушать нашу музыку. Тогда же начал читать Достоевского, например, – культурно обогащаться. Думаю, это мне сильно помогло – расширил свои горизонты.
– Как к Хетагурову пришел?
– Когда говоришь на осетинском, в любом случае к нему придешь.
– Почему стал учить стихи? Сам люблю учить, поэтому интересно.
– Изначально потому, что там новые слова были. Потом – потому что Хетагуров говорил о таких темах, которые по-другому попадают в тебя, когда их перевариваешь – особенно в стихотворной форме. И иногда процитировать его полезно. Детям, например.
Плюс опять-таки: я представитель осетинского народа – и чтобы другим людям в России мог что-то о своем рассказать. Это тоже во мне сидело. Учу стихи Хетагурова в том числе потому, что хочу, чтобы знать его стихи для осетина было модно.
– Имеешь в виду – важно?
– Иногда важное пропадает, если оно не модно. А неважное остается – только потому, что модно.
Знаешь, у Хетагурова есть такие строчки – на осетинском, но перевод примерно такой: «Сердце народа для меня как невспаханное поле. И что я там посею, потом взойдет».
Для меня это и про культуру тоже. Вот выучишь стих – и сегодня, может, ничего не отложится, но завтра – со временем, через жизненный опыт – ты об этих стихах вспомнишь, о словах в них вспомнишь.
И они по-другому прозвучат.
– То, что ты говоришь, – это круто.
– Нет, не сказал бы так. Многие, знающие эту историю [об изучении языка], говорили: «Ты молодец». А я не считаю, что молодец. Потому что, не зная своего, не сможешь понять чужое. Потому что когда человек уважает и ценит свою культуру, он не скажет плохого про другую. Просто не может быть такого.
А быть в положении маргинала не хочется. Может показаться, как будто нахваливаюсь. Нет, всегда говорю, что сделал ровно то, что должен был. Это ни хорошо, ни плохо, так должно быть. Когда восполнил этот пробел и выучил язык, стал более уверенным в себе. И эта уверенность мне и на поле передалась. Не знаю, понимаешь ли меня сейчас, все-таки в России основной язык русский. Но представь, если бы был другой. И ты на нем не можешь говорить. Со своими близкими, когда встречаешься, с людьми, которых, может, не знаешь, но они росли в той же среде, что и ты.
Представляешь это чувство? Такое давящее немного.
Боялся, что без языка потеряю что-то важное в себе. Осетинскую идентичность. То есть буду ни там ни здесь. И со своими чужой, и с чужими – не свой. Пойми правильно: мы живем в прекрасной стране, где очень много наций, и эти нации должны уважать друг друга.
Но чтобы уважать что-то отличное от тебя, ты должен начать уважать свое. Так это вижу.
– А сколько лет тебе было, когда начал учить язык?
– Где-то 23.
У супруги мама русская, папа – осетин. Она раньше тоже не понимала по-осетински. Сейчас понимает и говорит. Дети понимают, но пока не говорят. Когда станут более осознанными, у них будет возможность углубиться в это. Главное, что есть основа.
Она у меня тоже была, когда ходил в садик. Говорил тогда по-осетински. Просто потом эту основу утратил.
И вот знаешь, ты спрашивал меня в начале: чем хочу заниматься после карьеры футболиста. Я прошу Боженьку дать мне такую мотивацию [для нового дела], какая у меня была, когда хотел играть в футбол и когда хотел выучить родной язык. Это были два сумасшедших желания.
До сих пор помню особенный вечер.
Перед сном тогда закидывал наушники и засыпал под осетинские мелодии. И как-то на сборе в Турции включил Эдуарда Даурова, это наш артист. Он исполнял песню «Темная ночь, только пули свистят по степи» – на осетинском. И вдруг ощутил: он начинает петь, а я все понимаю. Такой радостный был. Потому что одно дело говорить на бытовом уровне и совсем другое – понимать творчество. Там сложные обороты, фразеологизмы.
В тот день понял, что своего добился.
– Маленькое счастье.
– На самом деле большое.
«Сочи» и Цаллагов в 2022-м вышли в Лигу чемпионов, но Россию забанили
– В 2017-м ты перешел в «Зенит», но играл там мало. Могло быть иначе?
– Насчет иначе – не знаю. Поначалу было непросто, потому что скорости другие, уровень другой. Но постепенно привык, стал увереннее. Но произошла смена тренера: ушел Луческу, пришел Манчини, а с ним много игроков.
Был одним из тех, кого попросили на выход. Провел сборы, съездил на выездную игру, по-моему, в Хабаровск, и все.
– Успел понять Манчини за сборы? В «Зените» у него не получилось, но он ведь побеждал с «Сити» в АПЛ, со сборной Италии на Евро.
– Сложно оценивать: мало поработали. Запомнился только один момент. Как он Саше Кокорину помог.
Ругался на него даже в простых упражнениях после тренировки. Когда подают с фланга – и завершаешь ударом. Учитывая, что тренировка закончилась, бывало, что кто-то расхлябанно бил. Но Манчини все время наседал на Сашу: «Концентрация, концентрация. Ты должен забивать постоянно, любой удар».
И Кокорин выдал классное начало сезона. Сколько он там голов забил до травмы [крестов]?
Вроде нюанс, но Манчини постоянно на это указывал. Потому что так формируется сознание, навык. Если в чем-то проявляешь расхлябанность, она потом перейдет и в игру.
– Из «Зенита» ты ушел в «Сочи», где на тот момент не было нормального тренажерного зала. Что думал?
– Тогда много людей из «Зенита» вместе со мной пришло. Нас будто списали. Это была возможность опять заявить о себе. Не было амбиций, что мы в Лигу чемпионов попадем. Хотел показать, что еще могу конкурировать.
– До Владимира Федотова «Сочи» вполне мог вылететь. Что он изменил?
– На мой взгляд, ключевое – выстроил четкие тактические рамки, но внутри них дал свободу. Понимал, что у нас опытная команда, есть классные игроки, которые знают, как играть в футбол.
Плюс атмосфера. Это было классно. Вообще не хотелось убегать поскорее домой, нам нравилось играть вместе, общаться, работать.
Федотов умел выстроить диалог. Если что-то не получилось, пытался разобраться, улучшить что-то. Он не уходил от проблем. Вроде ничего сложного, но для команды очень важно.
Поэтому в том «Сочи» каждый выкладывался как мог.
– Как он физику закладывал? Его «Сочи» интенсивно играл.
– Большую роль играл Патрик Лазареску. Один из лучших тренеров по физподготовке. Мы были возрастной командой, но нас никто не мог перебегать.
Да, в первый год чуть не вылетели – там еще ковид начался. Было непросто: помню, Антон Заболотный сидел на матах, привязывал упаковку воды и качал квадрицепс, потому что нормальных тренажеров не было. Но, как ни странно, у нас тогда и травм не было особо. Наверное, все понимали: ломаться нельзя.
Потихоньку все стало выправляться. На следующий год – пятое место. Еще через год – второе. Но главное даже другое.
Когда был в «Зените», впервые ощутил, как твою команду боятся. Стоишь в подтрибунном помещении, а от соперника исходит мандраж. Неявный, его нельзя пощупать, но ты понимаешь: они уже проиграли матч. Еще до выхода на поле.
Во второй раз ощутил такое в «Сочи». Были моменты, когда мы держали мяч, игроки напротив уже начинали злиться, ругаться друг с другом, потому что ничего не могли сделать.
– В серебряном сезоне ты отыграл все 30 туров. Федотов иначе открыл для тебя позицию опорника?
– При нем начал более активно подсказывать. Потому что хорошо понимал свою роль, наш план на игру.
Кстати, именно от Федотова впервые услышал фразу: «Группа обороны должна защищать свою атаку». То есть мы не наблюдатели, не выключаемся из игры, а занимаем позиции, которые помогут при потере мяча быстро забрать его обратно.
Защитить свою атаку.
Возможно, поэтому многие ребята провели чуть ли не самые результативные сезоны в карьере. Тот же Нобоа (31 очко по гол+пас за два сезона РПЛ при Федотове – Спортс”), Юсупов (19 очков по гол+пас за два сезона РПЛ при Федотове – Спортс”), Заболотный (13 очков по гол+пас за сезон РПЛ, ушел в ЦСКА в 2021-м – Спортс”).
– Это было лучшее время в карьере?
– Одно из лучших. Скучаю по нему. Плюс Сочи – замечательное место. Благодарен Богу, что удалось ту команду зацепить.
У меня была еще бронза с «Зенитом», но там в середине сезона пришел, не все игры провел. А с «Сочи» – моя полноценная медаль. Хоть и серебряная, но для меня как золотая.
Мы же в тот сезон еще четыре очка у «Зенита» забрали.
– Переломный момент того сезона – какой он?
– В начале, когда была неудачная полоса. Проиграли «Краснодару» с плохим счетом (0:3) – в раздевалке в перерыве был неприятный разговор.
А следующая игра – на выезде с «Зенитом». Все понимают, это тяжело. Тем более когда у вас что-то сломалось внутри коллектива. Капитаном «Сочи» был Сосик [Джанаев], и он проявил себя как лидер, после игры собрал ребят – только футболистов.
Пришли вообще все, то есть настолько заряжены были. Хорошо поговорили, каждый высказал, что хотел, в том числе и претензии. Но каждый попытался друг друга услышать. И в итоге мы на выезде в первый раз обыграли «Зенит». После этого у нас пошло. Хотя момент действительно был переломный – проиграй в Питере, все могло плачевно закончиться.
– Весной 2022-го наш футбол уже забанили, а вы неслись к Лиге чемпионов.
– На самом деле там еще непонятно было: туров за пять считал расклады, визуализировал, должно было многое сложиться. Но потом так и вышло. Попали в Лигу чемпионов – детская мечта. В детстве на НТВ ловил трансляции, уговаривал маму, чтобы разрешила лечь спать попозже – матчи в 22:30 начинались. Особенно я ждал «Милан».
– Почему?
– Очень нравилась их защита. Вроде голы – самое прекрасное, что есть в футболе, но для меня это эмоции. Так играли Гаттузо, Мальдини, Неста, Кака, Шевченко – все эти монстры. Подкаты Мальдини – вообще красота. С детства на них ориентировался.
Конечно, хотелось к этому прикоснуться. Не получилось [из-за бана российского футбола].
Но моя философия такая: переживаю о том, на что могу повлиять. Да, нас не пустили в ЛЧ, но это не значит, что мы мало сил затратили или что не заслужили хотя бы в квалификации поиграть.
Сделали что могли, а дальше от нас уже не зависело.
Но обидно, что в Лиге конференций пенальти «Партизану» не забил (в квалификации за «Сочи» в 2021-м – Спортс”): в штангу попал. Это было ужасно. Хотя в той игре голевую и предголевую отдал, что для меня редкость. 2:2, серия пенальти, выхожу первым – и попадаю в штангу. Готов был сквозь землю провалиться. Неприятный момент.
– До сих пор сидит внутри?
– Сидит, но с другой стороны: нет такого, что не надо было бить. Точно еще раз бы пошел, только надо было забить.
– В 2022-м могло казаться, что будет еще Лига чемпионов в твоей карьере. Сейчас – уже точно нет.
– Может, как тренер.
Ну а что делать? Мог бы лучше играть [по карьере], раньше бы попал в ЛЧ. С «Зенитом» стали третьими, но тогда это место не давало такой возможности. Через год – давало.
Что есть, то есть – за это благодарю Бога. Потому что оглядываюсь назад и понимаю, какой путь с близкими, моей семьей мы прошли. Насколько невелика была вероятность, что все сложится так, как сложилось.
– Ты смотрел тот розыгрыш Лиги чемпионов?
– Да. Тогда уже была стадия принятия. Плюс надеялся, может, и успею еще сыграть.
Но теперь растет поколение ребят, которые гораздо моложе меня, – и у них даже шанса нет на Лигу чемпионов. Кто знает, сколько это продлится?
С другой стороны, это всего лишь спорт, а там люди гибнут. Вот это бы завершилось. А что гимн Лиги чемпионов не услышал – моя личная печаль, но с тем горем, которое испытывают другие люди сейчас, это ни в какое сравнение не идет.
Так что не страшно, что не было Лиги чемпионов.
– Федотов после серебра ушел из «Сочи». Как это было?
– Был рад за него. Не хочу принижать «Сочи», но в плане имени ЦСКА – это шаг вперед. И Федотов, мне кажется, хорошо себя там проявил. Да, мы прикипели друг к другу, хотелось эту красивую картинку докрашивать, но футбол изменчив. Всегда настает такой момент.
Обидно было другое: когда Федотов ушел, его фотографию убрали из раздевалки. Мне кажется, это неправильно. Не знаю, как он и клуб расстались, но это не должно быть важно: он уже стал историей «Сочи». Взял медали.
И снимать его фотографию, хоть и из задрипанного коридора (который потом отремонтировали) – зачем? Наоборот, ценно, что мы в таких условиях, с таким тренажерным залом сделали результат. Пока он был в клубе, фотография висела, ушел – убрали. И ты понимаешь: завтра тебя здесь не будет, и все твое тоже уберут. А отношение в футболе – важная вещь.
Надеюсь, фотографию убрали, чтобы повесить ее в новом клубном здании.
Финал – осетинский гол на молодежном Евро
– У тебя был шанс поиграть в Европе?
– Не знаю. Одно время говорили что-то про «Кальяри», но, мне кажется, это больше вбросы. Конкретных предложений не видел.
Да и на самом деле не оцениваю себя как какого-то суперигрока. Об этом и регалии мои говорят, и все. Но просто знаю: хоть и говорили, что не особо талантливый, но мне кажется, работоспособность – тоже своего рода талант. Вот этим Боженька наградил. А быстро убежать, выдать филигранную передачу, обыграть кого-то – такого у меня не было.
– На молодежном Евро-2013 пересекался с Моратой, Иско и другими будущими звездами. Кто был самым сильным соперником в твоей карьере?
– Отметил бы сборную Голландии на том Евро. У нас была задача – прессинговать, но игра вратаря [Йеруна Зута] ногами меня очень впечатлила. Вот тогда понял, насколько это важно.
Мы их выдавливали, прессинговали до вратаря, а тот одним плассером рушил все давление атакующей группы. Мы только у штрафной были, а приходилось бежать резко в оборону. Ничего не могли с этим сделать.
Кстати, один из двух голов на том Евро забили с комбинации ребят нашей «Юности». Это со сборной Германии было. Я отобрал мяч, отдал Шотику Бибилову, а тот голевую на Алана Дзагоева.
Такой осетинский гол получился.
– Где бы ты хотел быть через год?
– Вопрос, который сейчас каждый день себе задаю. Мне близок футбол, хотел бы, чтобы тренерское дело меня увлекло. Не хочется жалеть потом, что мог что-то дать футболу еще, но не дал.
Фото: РИА Новости/Антон Подгайко, Антон Денисов, Владимир Федоренко, Григорий Сысоев, Павел Лисицын; Nataliya Kondratenko/Russian Look, Alexander Kulebyakin, Edgar Breshchanov/Global Look Press; instagram.com/pfcsochi; instagram.com/ibratsallag15; fcalania.com; личный архив Ибрагима Цаллагова
Комментарии
Надеюсь, у него всё получится!
Хотя и фанат Локо, но эту футболку храню уже 4 года. И жалко, что тот Сочи не попробовал себя в еврокубках
Определенно, ему нужно пробовать себя тренером. Очень умный