«На меня смотреть не надо, я плохой пример для детей». Правила жизни Александра Бублика
Десятая ракетка мира Александр Бублик дал большое интервью Александру Соколовскому и снова показал себя нестандартно мыслящим человеком.
Мы уже не раз слышали рассуждения Бублика о балансировании тенниса и жизни и его трезвый взгляд на собственное место в профессии (и наоборот), но кажется, еще никогда – так развернуто.
Юношеская наглость и дух противоречия как источник мотивации
«В детстве я грезил тем, чтобы стать теннисистом, как я это называю, «заиграть в теннис» – войти в топ-100, топ-150, топ-200, играть квалификации «Больших шлемов». И у меня никогда не было сомнений, что я этого достигну.
Лет в 16-17, когда я только начинал играть первые «Фьючерсы» – турниры низшей категории, – я выиграл там несколько матчей, прежде чем проиграть первому сеяному, который тогда стоял [в топ-]300. И я помню, как я выходил после матча и говорю: «Господи, как я ему проиграл? Кто это такой?»
И мы сидим в компании ребят постарше меня лет на пять-шесть, уже таких очерствевших от того, что у них нет результата. И я говорю: «Да посмотрите, он же вообще играть не может». На меня поворачиваются все втроем или вчетвером: «Саш, он стоял 180-м, он только что прошел квал и круг в Австралии – ты таких вещей в жизни не добьешься». (Вероятно, речь про Константина Кравчука, который был вторым сеяным на «Фьючерсе» в Беларуси осенью-2014 и обыграл 17-летнего Бублика в 1/8, а ранее в том сезоне входил в топ-180 и прошел круг квалификации Australian Open – Спортс’‘.) А я на них смотрю: «Да в смысле, он же здесь не доходит, здесь не доигрывает. Вот сюда я буду играть, я его обыграю». Они мне: «Ой все, мелкий, успокойся». Проходит там полгода, и я его обыгрываю (если речь про Кравчука, то два года – Спортс’‘).
И таких моментов по ходу моего подъема даже в топ-100 было огромное количество, когда мне говорили, что я такого никогда не добьюсь, но у меня была абсолютная уверенность, что я намного сильнее, лучше, чем остальные, которые стояли 300-400. Наверное, это меня двигало вперед [в том числе для того], чтобы доказать всем, кто сомневался, что у меня получится, и спрашивал: «А что ты будешь делать, когда у тебя не получится, какой у тебя план Б?» Я всегда был: «Как у меня может не получиться?» Меня из-за этого даже как-то выгоняли со сборов сборной России, – помню, я говорил: «Если даже ты стоишь 300, то я, конечно, буду стоять [гораздо] выше».
Почему для него долго на первом месте были деньги?
«Детство у меня было более-менее сытое. Я никогда не нуждался в деньгах, чтобы ездить на турниры. Я ездил на турниры с мамой – то есть мы могли себе позволить взять билет на самолет в Европу или машину или поезд в Финляндию и быть там три-четыре недели. У меня были телефоны, компьютер, PSP. Просто я очень быстро понял, что жить хорошо – это здорово. И классно, когда у тебя есть, как мы говорим с Сергеем Сергеевичем [Минаевым], fuck-off money – столько денег, что можно любому человеку, который тебе не нравится, сказать: все, до свидания, мы с вами разговаривать не будем.
Ко мне быстро пришло осознание, что можно очень хорошо и очень спокойно жить, но нужно просто чуточку подумать: например, идти стрелять «Периньонами» на первые деньги – не самый рациональный выбор. Я сразу понял, что [нужна] база, основа: крыша над головой, еда на столе. Когда это есть, ты уже можешь уделить время саморазвитию, семье, развлечениям. И это было для меня очень важно, поэтому я часто [говорю о деньгах] – потому что изначально это было то, что мной двигало.
Деньги стали двигателем, когда я понял, что, даже если ты стоишь 90-80-м, ты все равно никому не нужен. [Все равно что] ты вообще не теннисист, тебя никто не знает. Ты тренируешься на боковых кортах, выходишь на боковые корты играть, выиграешь максимум один-два матча в неделю, это в лучшем случае в год 20 матчей на уровне тура. И я понимал в 21 год, что я не могу сыграть полуфинал «Шлема», но могу третий круг. Поэтому надо сделать все, чтобы сыграть третий круг, и из этих денег создать себе бэкап. Просто прикинул, что если я не могу стать большим чемпионом, то почему бы не стать обеспеченным человеком? И я поставил себе финансовую цель и достаточно быстро ее выполнил.
И потом, когда деньги для меня перестали быть двигателем, я сказал: окей, теперь можно инвестировать в карьеру и попытаться выжать из себя больше, потому что уже есть бэкап. До этого агенты говорили мне нанимать Горана Иванишевича, Марьяна Вайду и всех тренеров, которые тренировали великих. Я им говорю: а на какие деньги? Такой тренер стоит 500-600 тысяч долларов в год. Давайте я сначала заработаю 5-10 млн, заинвестирую их, потом поговорим. Если я к тому времени еще буду играть, тогда подумаем о кубках, титулах.
И когда я понял, что у меня все нормально, и с голоду мы не умрем, тогда начались физиотерапевты, фитнес-тренера, консультанты, повышение зарплат всех, кто со мной работает. Я начал больше реализовываться как спортсмен, потому что сместил фокус на то, чтобы добиться большего.
В принципе сейчас уже я могу закончить с теннисом [и чувствовать себя комфортно] – хотя [просадить] можно любую сумму, и не нужно питать иллюзии, что тебе в любом случае на всю жизнь хватит. Но когда я заработал то, что хотел, я понял, что мне, оказывается, интересно играть. Это здорово и особенно классно, когда у тебя получается. Появились новые челленджи, новые чекпойнты.
Я несильно разбираюсь [в инвестициях], но мне кажется, основные – это драгоценные металлы, акции, облигации, недвижимость. Я делаю так. Можно побаловаться криптовалютами, если очень хочется посмеяться с пацанами. Часы, предметы искусства – это тоже стоит денег, но уже больше баловство. Основное в моем портфеле – недвижимость под сдачу, инвестиции в крупные компании – например, Waterdrop. У меня с ними и маркетинговый контракт, и я выступаю инвестором. Если они к тебе приходят, а у них в [совете директоров] Джокович и все остальные, то можно и зайти».
Рабочая философия Бублика – лучше меньше да лучше
«Из меня хотели сделать лошадь для пахоты, но мне это всегда было чуждо. Я думал: а зачем мне это надо? Если в 20 лет нагрузить свой организм по максимуму, нет никаких гарантий, что в 25 ты не закончишь карьеру со стрессовым переломом позвоночника. И я не хотел так рисковать, когда я понимал, что во мне есть данные, во мне есть подача, удары. И я понял, что если я отыграю карьеру с 20 до 37, 17 лет, и минимизирую травмы, то я все равно буду актуальным игроком. И я поменял команду, перестал работать с отцом и нанял Артема (Супрунова, тренера с 2020 года – Спортс’‘), чтобы найти способ побеждать [без работы на износ].
Я сделал это осознанно и благодаря этому уже многие карьеры просто обошел по времени, потому что они уже сломались. Я поэтому же не люблю тренироваться с топами – потому что это очень энергоемкий процесс. Я один раз потренироваться с Карлосом [на итоговом турнире ATP] и с Сашей Зверевым один раз на «Уимблдоне». Я тренируюсь со своей командой, делаю то, что нужно мне. Моя задача – приехать на турнир и максимально выполнить задачу, поставленную мне моей командой и мной самим. И это не всегда победа.
Почти все консультанты – авторитетные специалисты, – которых мы с Артемом привлекали в разное время, говорили одно и то же: шесть часов тренировочного процесса, фитнес, растяжка, протеиновый коктейль – вот секрет успеха. Но я не считаю, что это единственный способ добиваться результата. Не нужно мне говорить бежать быстрее. Объясни мне, как мне вовремя встретить мяч. Какие-то вещи мы брали [от консультантов] и адаптировали их под меня. Потому что я не могу отрабатывать ногами, как условный Джокович, – у меня не такие быстрые ноги, я достаточно тяжелый. Ради чего мне сейчас начать восемь часов тренироваться – ради фантомного шанса встретить мяч раньше? Нет, ты предложи мне альтернативу, может, мне сделать два шага назад, чтобы встретить этот мяч вовремя? Или два шага вперед?
Мы постоянно в поиске ключиков к тому, чтобы делать меньше, а результата было больше. Сейчас, когда я в Австралии очень устал после Гонконга и в полуфинале Роттердама после Кубка Дэвиса был уже мертвый, я и мой физиотерапевт Жереми говорили, что есть только один способ этого избежать – больше пахать, увеличивать объемы, чтобы, когда играешь [даже длинный] матч, было легче. А Артем все равно: ну может, есть способ. То есть даже когда уже реально нет другого способа, кроме как выпахивать часы, мы все равно пытаемся найти, как сделать меньше действий, не потратить лишние силы, но при этом получить результат.
Понятно, что, скорее всего, я никогда не догоню Даню Медведева по «Шлемам» (один титул, пять финалов – Спортс’‘). Но почему бы не выиграть больше турниров, чем кто-то из этих ребят, не попробовать посоперничать с Кареном, Де Минауром, Фрицем? Например, у Фрица, по-моему, 10 титулов, у меня девять. У него только есть «Мастерс». Если я выиграю «Мастерс», в принципе, можно сказать, что я потихоньку догоняю. Для меня это игра вдолгую, потому что лучше зарабатывать 15 лет по 1 млн в год, чем два раза заработать по три и сломаться. Я лучше буду по дистанции идти спокойнее, меньше тренироваться, получать больше удовольствия от жизни – тем более если это работает.
У меня нет цели [обыгрывать Синнера и Алькараса]. При том или ином раскладе можно обыграть и того, и другого, и у меня получилось обыграть одного. Но ставить цель обыграть... Зачем мне это? У меня есть цель – обыгрывать ребят, которых я должен обыгрывать, кто стоит чуть ниже и чуть выше моего рейтинга. Стремиться побеждать лучших – это правильно, но [лично для себя] я это не поддерживаю. [Если кому-то нужен пепток, то да,] цепляйтесь, пытайтесь обыгрывать первых, пытайтесь их превзойти, пытайтесь стать лучше.
Но в моем понимании всегда нужно держать в голове, что это может не получиться. И если есть способ играть хорошо и не убиваться, то зачем работать больше, когда можно работать меньше? Нет огромной разницы: 1 или 15 – и миллионов, и кубков. Так зачем убиваться больше, если получится то же самое? Но на меня смотреть не надо. Я очень плохой пример для детей в этом плане, потому что я отношусь к этому как к бизнесу. Только последние пару лет для меня это стало больше страстью, желанием играть хорошо, попадать классные удары и просто быть хорошим теннисистом. И такой подход вас скорее всего приведет никуда, чем даже на мои позиции. Скорее лучше следовать классическому подходу, через работу и труд».
Что почувствовал, войдя в топ-10?
«Когда я вошел в десятку, почувствовал полное опустошение. Я выиграл [турнир в Гонконге], понял, что все, я в десятке. Я большой молодец, я этому был рад. И в момент осознания, где я показываю «10» в свой бокс, я думаю: январь месяц – что дальше-то делаем?
Топ-10 всегда было предметом шутки в нашей команде – даже целью это не назовешь. Мы говорили, что было бы здорово коснуться десятки. Но для этого [обычно] нужно 3 200 очков, а у меня максимум бывало 2 000. То есть я должен защитить весь свой рейтинг и еще набрать сверху 1 200 и чтобы другие игроки не набрали. Когда я стал 11-м, стало понятно, что, скорее всего, это произойдет так или иначе, потому что кто-то мог за меня упасть. Я очень надеялся, конечно, что мне ничего не придется делать для этого, просто за меня кто-то завалится. Получилось как получилось, но эмоции были от победы, не от рейтинга. Когда мы сегодня тренировались с Артемом и я выиграл у него тай-брейк, я радовался так же, как когда вошел в десятку».
Бублик относится к теннису как к бизнесу – что это значит?
«Допустим, вот у нас есть турнир N – как мы к нему будем готовиться? Мы будем сидеть на диете, тренироваться два раза в день, не гулять, не выпивать и не видеться с друзьями? И потом ты попадешь во втором круге на Алькараса и проиграешь ему? Ну классно, и зачем я готовился? Или мы попробуем сбалансировать, и я где-то погуляю, пойду с друзьями, с женой посижу в ресторане, лягу спать в четыре утра, если мне очень захочется поиграть в компьютер. И в моей карьере [по первому сценарию] результатов обычно нету. Обычно результаты идут, когда мы пришли на тренировку, от А до Я ее отработали, а дальше делай что хочешь. Хочешь – отдыхай, хочешь – иди в ресторан, хочешь – иди катайся на джетски, если мы в Дубае.
А когда начинается давление, тяжелый труд, важность мероприятия – это все мне неблизко и надоедает. Я думаю: что изменится, если я сейчас начну тренироваться конкретно перед этим турниром? Выиграю я там два-три матча и проиграю Синнеру в полуфинале – моя жизнь изменится из-за этого? Нет. А я потерял десять дней своей жизни, не кайфанул, не встретился с друзьями, не посидел с женой, не поиграл с пацанами в Apex Legends. И вот так к 27-28 годам сложился этот баланс.
В этом году мы поехали просто в Питер: побудем дома, ну будем в снегу тренироваться к Австралии. Зато сложилось здорово: я приехал на турнир с горящими глазами, с желанием, потому что я соскучился по процессу, даже по игрокам. Так же на US Open в прошлом году я приехал, чувство очень классное было. Я выиграл Гштаад, Китцбюэль, а потом не играл месяц. И когда мы зашли в ресторан [на US Open], мне говорят: «О, ты решил поиграть в теннис?» Было такое приятное, веселое настроение. Я такой человек, что, если у меня душа к чему-то не лежит, ты меня хоть как мотивируй, я не встану и не пойду.
Готов ли я не видеть своего ребенка лишний месяц в году ради фантомного шанса стать восьмым в мире? Нет, не готов. Перечеркнул. Готов ли я взять с собой ребенка, чтобы получить фантомный шанс, если он может со мной поехать? Готов. Прихожу к жене, мы обсуждаем.
Вот [была] ситуация в Роттердаме. Мне жена говорит: «Я не хочу туда ехать, ты там за шесть лет там выиграл один матч (три – Спортс’‘), туда лететь из Астаны 12 часов, зачем это?» Еще и в первом круге у меня Хуберт Хуркач – человек, с которым я иду 1-8 по личным встречам (1-6 – Спортс’‘). И у нас после обиднейшего поражения дома в Астане в Кубке Дэвиса, когда я провел шесть часов на корте, есть один день всего, чтобы принять решение. И я предложил все-таки попробовать полететь вместе, мы все раскидали, обсудили с тренерским штабом – приехали, сыграли полуфинал. Здорово. Но так получается не всегда.
Я считаю, что спорт – это бизнес. Всех денег не заработаешь, и даже если гнаться за ними, все равно проиграешь. Потому что всегда будут дороже отели, лучше самолеты, дороже часы и машины, если только ты не станешь королем мира, а у меня такой мечты нет. У меня мечта – быть хорошим отцом и другом, быть счастливым человеком. Поэтому я всегда [взвешиваю] в голове: окей, вот неделя турнира, пускай там хорошие деньги, может, подъемные, рейтинг. Но я же, получается, потом уеду [дальше] и семью не увижу, потому что туда они не смогут поехать – оно мне надо или нет? Принимаешь решение, исходя из ситуации в моменте: еще и финансовой, и со здоровьем. Ну и когда мы уже решение приняли, мы о нем не жалеем, ошиблись ли, проиграли ли».
Легендарные маты Бублика не перформативные, но и завязывать с руганью он не хочет
«Помню, мы приехали в Рим в 2023-м, еще до того, как выиграл [первый турнир ATP выше базового уровня] Галле. У меня тренировка условно на шестом корте, и мы выходим с Артемом и видим, что там этот шестой корт с трибуной, и на ней огромное количество людей, не знаю, 3 000 человек, все забито. Я никогда ничего в Италии не выигрывал, у меня вообще на тот момент был один титул ATP, и тот полтора года назад. Я стоял в рейтинге 30-м и был известен разве что в нишевых кругах матершинников в рюмочных Петербурга. Артем говорит: да нет, наш корт. И я выхожу на этот корт, и все начинают кричать: Бублик, там, туда-сюда. Мне стало немножко не по себе, неловко. А через несколько недель я выиграл Галле и дальше начал получать эту любовь людей по всему миру вот в таких масштабах. И мемасики со мной вместе с этим начали [разлетаться] и [стали дополнением моей] личности.
[Эта известность] случилась натурально, абсолютно органично, и я был даже удивлен и [смущался], особенно когда в позапрошлом году мы приехали в Россию, тоже какой-то шум был страшный. И когда тебя больше узнают, ты начинаешь следить за тем, что ты говоришь. Иногда я все равно продолжаю орать, потому что я человек, но в целом ты уже ощущаешь ответственность, потому что любое твое слово цитируется, любое твое действие вызывает там резонанс, порицание или, наоборот, одобрение.
То, что мне должно прийти, придет [буду я ругаться или нет]. А вот перестану я ругаться – и ничего не произойдет. И нафига я перестал ругаться? Мне так в юности [агенты] говорили не бить татуировки, потому что я потеряю контракты. Я говорю: «А если я не набью, ты мне [контракты] принесешь, правильно?» – «Не знаю». Ну так ты сначала принеси, а потом говори, что мне делать, чтобы их не потерять».
Это работа с отцом привела к тому, что они уже шесть лет не общаются?
«Когда тебя тренирует отец или мама, это такие отношения, как между кунг-фу-мастером и учеником. Это отношения, когда слову учителя нельзя перечить, у тебя нет выбора, кроме как слушать, – это же человек, который держит все ниточки и твоей карьеры, и твоей жизни. В детском и в юниорском возрасте [такая парадигма] приносит огромные плоды. В моем случае отец еще и играл лучше меня, пока я был маленький.
А потом ты взрослеешь и начинаешь отвечать, спорить. И тут должна быть мудрость родительская – вовремя отпустить ребенка, услышать его. В 16, 17, 18 лет ты начинаешь задавать вопросы: а почему он делает так, а я так не могу? И вот тут была допущена большая ошибка, которая в будущем привела к расставанию не только ученика и тренера, но и сына и отца, – не было мудрости сказать: да, давай попробуем что-то другое, давай возьмем еще одну пару глаз.
В какой-то момент я стал настолько давить обратно отца и тренера, что он замолчал, он перестал уже быть наставником. Я стал [давать отпор] и говорить: а почему это, почему ты это делаешь, а почему вот тот тренер бегает со своим учеником, а ты со мной не бегаешь. И я его, получается, передавил, и он сказал: «Окей, я не буду лезть, не хочешь – не разминайся, не хочешь – не заминайся».
И я стал ездить с человеком, который не был уже моим наставником, и даже когда он говорит какие-то дельные вещи, я их не слышу, потому что я не имею уже уважения к его словам, потому что я классный и крутой, я продавил, и получил то, что хотел. Я получил свободу. Я мог до шести утра сидеть в баре «1703» в Питере, а в 11 у меня была тренировка, и мне никто слова не говорил. В 19 лет (в 20 – Спортс’‘) я между квалом и основой «Уимблдона» уезжал дней на пять в Питер гулять, прилетал за день до матча с Марреем, и мне ничего не говорилось (квалификацию не прошел и попал в основу в последний момент как лаки-лузер – Спортс’‘). Мы с тренером стали наравне. Это неплохо, но, когда сначала была [субординация] мастер-ученик, это не работает – нужен баланс. И у меня тогда замедлился прогресс, потому что я уже не слушал, а он уже не говорил. Хотя все равно мы на химии между отцом и сыном до начала 2020 года вошли в топ-50.
В туре немало ребят, кто до сих пор работает с родителями, и смотреть больно, когда 30-летний мужик орет на отца или маму благим матом. И я понимаю, что родитель не хочет отпускать – он вложил в это всю свою жизнь, он знает лучше, чем другие, он его вырастил, – но это тонкая грань, и иногда надо [отпустить]. Мы пытались, мы привлекали специалистов: и Артем приезжал к нам на турнир в 2018 или 2017 году, и Борис Львович Собкин помогал время от времени. Но было тяжело, потому что отец [настаивал] на своем видении, а тот теннис, который видел для меня он, кроме него никто не видел. Мне нужна была свобода посмотреть с другой стороны на мой теннис. И когда я ее получил, эта свобода дала мне возможность развиваться.
Личные отношения – это семейная история, тянущаяся очень давно между мной и моим отцом, это связано со всей моей семьей, с мамой, близкими родственниками, друзьями. Эта история абсолютно не должна становиться публичной, поэтому я не хотел бы об этом рассказывать. Но когда мужчина принимает решение совершить тот или иной поступок, за это нужно отвечать. И я не имею просто морального права прийти и сказать: «Окей, ты совершил, но я тебя прощаю за все это и буду общаться, несмотря ни на что», – потому что взрослый человек должен отвечать за свои поступки».
Почему Бублик – любимый теннисист тех, кто не смотрит теннис?
Фото: Gettyimages.ru/Elsa, Adam Pretty, Alex Pantling; instagram.com/bublik, artsuprunov, stanbublik
