Писатель Дон-Аминадо (Аминад Шполянский) так отзывался о герое сегодняшней статьи:
По образованию был он неуч, по призванию спортсмен… С детских лет брал призы везде, где их выдавали. Призы, значки, медали, ленты, дипломы, аттестаты, что угодно. За спасение утопающих, за тушение пожаров, за игру в крикет, за верховую езду, за первую автомобильную гонку, но самое главное, за первое дело своей жизни – за велосипед. Уточкин ездил, лёжа на руле, стоя на седле, без ног, без рук, свернувшись в клубок, собравшись в комок, казалось, управляя стальным конём своим одною магнетической силой своих зелёных глаз.
Но пойдём по порядку. Сергей Уточкин родился в Одессе 30 июня (12 июля) 1876 года. О его ранних годах известно мало. Главное событие детства произошло, когда Серёже было десять, и он после смерти родителей жил на пансионе у некой мадам Заузе: повредившись в рассудке после самоубийства мужа, хозяйка дома попыталась зарезать мальчика. По другой версии, вместо ножа в её руках оказался револьвер; как бы то ни было, а Сергей пережил сильнейшее нервное потрясение, из-за которого на всю жизнь остался заикой.
Нраву Уточкин был не буйного, но и не тихого: постоять за себя он умел. Валентин Катаев вспоминал:
А надо вам сказать, что Уточкин, хотя, в общем, человек довольно добродушный, но, как все рыжие и заики, обладал повышенной чувствительностью к всякого рода намёкам и приходил в бешенство, даже в исступление, если его называли заикой или рыжим.
Впрочем, Уточкин находил и другие поводы защитить своё достоинство. Когда гимназический преподаватель поставил его в угол за нежелание учить ненужный, по мнению Сергея, латинский язык, мальчик доходчиво объяснил учителю свою позицию:
Вы вот с Нероном умели бы разговаривать, но не можете, а с Золя смогли бы, но языка не знаете. Вот вам и разница живого и мёртвого языков… Впрочем, вы ничего не теряете: Золя с вами никогда не стал бы говорить…
С юности Сергей старался развивать физическую силу и здоровье. Он не ходил по улице пешком, только бегал – и даже зимой, в морозы, не надевал пальто, которое стесняло движения. Занимался гимнастикой и упражнениями со штангой и гирями, что было тогда модно. Зимой вставал на коньки. А когда Сергею подарили велосипед, он быстро забросил учёбу, в которой и до того не блистал. Друг Уточкина журналист Леонид Алейников вспоминал:
Жил он теперь исключительно велосипедом… Он сразу ушёл к морю, в тишину и покой пригородных местностей… Вырываясь из города, сбрасывал с себя узду и нёсся свободный, сильный…
Вскоре Уточкин начал выходить на городские соревнования. Его первая победа датируется 1892 годом, когда Сергею было всего шестнадцать – а ведь соревновался он с более возрастными и опытными гонщиками. Проходит немного времени, и Уточкин становится известен за пределами Одессы. Он выступает в разных российских городах и за границей: в Лиссабоне, Париже. По некоторым сведениям, Уточкину принадлежали несколько всероссийских рекордов и даже один мировой – на дистанции четверть мили. Леонид Утёсов вспоминал:
Уточкин – заика. Но какой! Если он начинал кричать «Босявки!» на старте, то заканчивал слово на финише. Как ни странно, его любят и за это. Кажется, если бы он говорил нормально, это не был бы Уточкин.
«Босявки» – это мальчишкам, собиравшимся вдоль трассы циклодрома, как тогда называли велодром.
Одним велосипедом спортивные интересы Сергея Уточкина не ограничивались. Он состязался в коньках, плавании, боксе, борьбе, фехтовании, гребле, теннисе, беге, футболе… Уточкина влекла скорость, так что за увлечением велосипедом последовали скачки, мото- и автогонки и парусные регаты, на которые он выходил на яхте с загадочным названием «Баба Гарудж» или, по другим сведениям, «Баба Ягурж». Яхта несла много парусов и сильно кренилась в свежий ветер; неискушённого «катальщика» это бы испугало, но Уточкин оставался доволен:
– К-когда к-кренится – у-у-ух! Хорошо!
Складывая виды спорта, которыми занимался Уточкин, легко сбиться со счёта, но сам Сергей Исаевич любезно приходит на помощь, суммируя в очерке «Моя исповедь»:
В пятнадцати видах спорта, неустанно добиваясь совершенства, применяя созданные приемы, улучшал их и создавал свои…
И всё же Шполянский, с цитаты которого я начал статью, прав: лучше всего у Уточкина получалось на велосипеде, которым он владел бесподобно. Журналист Александр Нилин пишет, что он устраивал заезды по рельсу конки шириной 5 сантиметров, чего в те годы никто повторить не мог – по крайней мере, в России. И опять процитирую Катаева:
Единственный вид спорта, в котором он был действительно гениален, – это велосипедные гонки. Велосипед был его стихией. Не было в мире равного ему на треке. Лучшие велосипедисты мира пытались состязаться с ним, но никогда ни одному не удалось обставить нашего Серёжу.
И хоть это и художественное преувеличение – конечно, и Уточкин проигрывал, – но мастерство Уточкина оно охарактеризует лучше, чем сухие строчки протоколов. Да и не так уж сильно перегнул Катаев – ведь писал же Корней Чуковский:
Целыми часами просиживал я вместе с другими мальчишками под палящим солнцем верхом на высоком заборе, окружавшем тогда циклодром, чтобы в конце концов своими глазами увидеть, как Уточкин на какой-нибудь тридцатой версте вдруг пригнётся к рулю и вырвется вихрем вперёд, оставляя далеко позади одного за другим всех своих злополучных соперников – и Богомазова, и Шапошникова, и Луи Першерона, и Фридриха Блитца, и Захара Копейкина, – под неистовые крики толпы, которая радовалась его победе, как собственной… Я отдал Уточкину всю свою пылкую душу: не пропускал ни одного из его состязаний с румынскими, бельгийскими, итальянскими гонщиками и был беспредельно счастлив, когда однажды увидел его в гастрономическом магазине «Братьев В. И. и М. И. Сарафановых», в котором он как обыкновеннейший смертный покупал сосиски и вино.
Пожалуй, эти свидетельства – одно из главных доказательств спортивного таланта Уточкина, ведь протоколов соревнований тех лет не найти. Даже история международных и всероссийских состязаний того времени содержит огромные лакуны; что уж говорить про старты городского масштаба… Но не вызывает сомнений ни мастерство Уточкина, ни его отвага, которую он часто проявлял и в ситуациях, не связанных напрямую со спортом. Рассказывали, что Уточкин прыгал в море с верхней реи учебного парусника «Мария Николаевна», а 1905 году, во время погрома в Одессе, не побоялся остановить толпу, гнавшуюся за стариком-евреем. Двоих громил спортсмен сумел уложить боксёрским ударом, а о том, что было дальше, рассказывал своему близкому другу Александру Куприну:
И в-вот я слышу сзади… «Н-не бей! Эт-то наш… Уточкин». Но было поздно. Я чувствую, как будто у меня в спине ск-квозняк. Это меня ударили ножом. Я потом семь недель лежал в б-больнице.
А в 1907-м, во время автомобильной гонки, Уточкин обезвредил одного из участников, который, перебрав с вином, начал угрожать браунингом остальным гонщикам. Аркадий Аверченко оставил свидетельство о том, как изящно Уточкин «заболтал» буяна. Рассказ не очень короткий, но такой чудесный, что рука не поднимается выкинуть из него хоть что-то:
Уточкин вынул из своего мотора две пивных бутылки (очевидно, запас, взятый на дорогу), положил их под мышку и спокойно, с развальцем, зашагал к зловещему Бенцу.
Все притаили дыхание, с ужасом наблюдая за происходящим, потому что в глазах инженера не было ничего, кроме твёрдой решимости.
– Не подходи!! – заорал он, прицеливаясь. – Убью!!
Так же спокойно и неторопливо остановился Уточкин в пятнадцати шагах от инженера, расставил рядышком свои бутылки и, вынув носовой платок, стал утирать пот со лба.
– В…вот, солнце зашло почти, а жарко!..
– Я стреляю! – заревел инженер.
– И в…всё ты хвастаешь, – вдруг засмеялся Уточкин, искоса одним зорким глазом наблюдая за инженером. – «Стреляю, стреляю!» А т…ты раньше мне скажи, умеешь ли ты стрелять…
– Хочешь, между глаз попаду? Хоч…чешь?
– В…вот ты дурак! А вдруг промахнешься? Зачем зря воздух дырявить? Докажи, что умеешь стрелять, попади в бутылку, в…вот я и скажу: д-да, умеешь стрелять.
– И попаду! – угрюмо проворчал инженер, подозрительно глядя на Уточкина.
– Что? – засмеялся добродушно и весело Уточкин. – Т…ты попадешь? А хочешь на пять рублей пари, что не попадёшь? Идёт?
И столько было спортсменского задора в словах Уточкина, что спортсменский дух инженера вспыхнул, как порох.
– На пять рублей? Идёт! Ставь бутылки.
– В…вот они уже стоят. Двадцать шагов. Только смотри, стрелять по команде, а то я вас, шарлатанов, знаю – будешь целиться полчаса.
Уточкин сделал торжественное лицо, вынул из кармана носовой платок и сказал:
– В…вот, когда махну платком. Ну, раз, два, три!
Бац! Бац, бац!..
– Ну, что? В…вот стрелок, нечего сказать, в корову не попадешь! Од…ну бутылку только пробил. А ну! Раз, два, три! Пли!
Бац, бац, бац, бац!..
– Эх, ты! Из семи выстрелов одну бутылку разбил… Сап…пожник! А теперь довольно, едем в Одессу, нечего там. Садись!
– Ш-што?
Снова поднял свой револьвер инженер, поглядел с минуту на револьвер, на Уточкина и вдруг осел, как-то обмяк, опустился и, сунув пустой револьвер в карман, покорно и робко полез на своего Бенца.
И кажется обидным, что в некоторых кругах отношение к Уточкину – быть может, из-за его эксцентричной, несолидной манеры поведения – было незаслуженно несерьёзным. Точнее всего это выразил ещё один знаменитый его земляк, Юрий Олеша, в блестящем рассказе «Цепь»:
Он считается – чудак. Отношение к нему – юмористическое. Неизвестно почему. Он одним из первых стал ездить на велосипеде, мотоцикле, автомобиле, одним из первых стал летать. Смеялись. Он упал в перелёте Петербург – Москва, разбился. Смеялись. Он был чемпион, а в Одессе думали, что он городской сумасшедший.
Здесь как раз время поговорить об увлечении Уточкина полётами. Летом 1907 года он впервые поднимается на воздушном шаре вместе с неким господином Древницким, а в сентябре – уже самостоятельно, достигая высоты больше трёх километров. Газета «Одесские новости» публикует его поэтичный очерк «Там, наверху» о полёте:
… отдельные фигурки людей постепенно сливаются в общую массу, и скоро всё обращается в небольшое серое пятнышко на общем фоне города. Я сразу увидел его открытую пасть, в которой, точно зубы, торчали трубы фабрик…
<…>
Вот городской театр, гигантской черепахой покойно отдыхающий среди окружающей его зелени Пале-Рояля.
<…>
Дальше, за кладбищем, видно беговое поле. Смешное поле, где секунды для людей важнее вечности, а рядом с ним тюрьма – приземистая печальная куча красного кирпича, где каждая секунда кажется мучительной вечностью.
Вот и Александровский парк. Скорее чёрный, чем зеленый, он кажется сверху большой чернильной кляксой, нечаянно оброненной на берегу моря.
В 1908-м Уточкин вступает в Одесский аэроклуб – первый в Российской империи. Тогда же он совершает шесть демонстрационных полётов в Египте; местные жители наблюдают за его шаром с пирамид, как с трибун (сперва планировался выезд в Константинополь, но турецкий султан Абдул-Хамид II запретил полёты как «нарушающие законы Магомета»). В сентябре 1909-го Уточкин берёт в полёт Александра Куприна, который так отзывался о своём друге:
Из многих виденных мною людей он – самая яркая по оригинальности и по душевному размаху фигура.
Уточкин приятельствовал и со многими другими известными писателями: например, с Корнеем Чуковским и Борисом Житковым, которых катал по морю на своей яхте. Благодаря спортивным достижениям Уточкина его слава в Одессе была безумной. Куприн писал в 1909 году:
Если есть в Одессе два популярных имени, то это имена бронзового Дюка [Ришелье], стоящего над бульварной лестницей, и Сергея Уточкина…
А Леонид Утёсов добавлял:
Считалось, что Одесса без Уточкина – не Одесса.
Но ещё больше Уточкин прославился как один из первых русских авиаторов. В 1909 году он совершает полёт на планёре, а 15 марта 1910-го (все даты привожу по старому стилю) поднимается в воздух на самолёте «Фарман-IV» – всего через неделю после первого в России полёта*, который, также в Одессе, совершил Михаил Ефимов на этом же аэроплане.
* Ведутся споры о том, смог ли Александр Можайский оторвать свой самолёт от земли в 1880-е годы; но как бы то ни было, устойчивого управляемого полёта удалось добиться только Ефимову.
В тот первый раз Уточкин достиг высоты 150 метров. Он вспоминал:
Мой первый полёт длился двенадцать минут. Это время ничтожно, когда оно протекает в скучной, серой, мертвящей обстановке жизни на земле, но, когда летишь эти семьсот двадцать секунд, каждую секунду загорается новый костер переживаний, глубоких, упоительных и невыразимо полных.
Новое дело поглотило Уточкина. «Я принадлежу к партии голубого неба и чистого воздуха», – признавался он. 31 марта 1910 года Уточкин сдаёт экзамен на звание пилота-авиатора и становится третьим в России дипломированным авиатором после Михаила Ефимова и Николая Попова. А ведь у Уточкина, в отличие от них, не было инструктора: лётное дело он осваивал полностью самостоятельно, опираясь исключительно на собственное чутьё и опыт спортсмена. Уже в апреле Уточкин начинает серию демонстрационных полетов по России: он стал первым практиком-пропагандистом авиации в нашей стране. Его выступления пользовались огромной популярностью у зрителей, большинство которых видели аэроплан впервые в жизни: начало XX века – время неимоверного увлечения скоростью, техникой, прогрессом…
В 1910–12 годах Уточкин совершил 150 полётов в 70 городах России. Первым стал Киев: в толпе зрителей, наблюдавших за манёврами аэроплана над Сырецким плацем, стоял и пятнадцатилетний Саша Микулин – будущий создатель авиационных двигателей (его моторами оснащались такие знаменитые машины, как ТБ-3, Ил-2, Ту-104), академик, Герой Социалистического Труда. Многим другим известным советским конструкторам в детстве тоже довелось присутствовать на демонстрациях Уточкина. Среди тех, кого он «заразил» авиацией – авиаконструкторы Николай Поликарпов, Сергей Ильюшин, Павел Сухой и Георгий Бериев, создатель авиационных моторов Владимир Климов, основоположник отечественной практической космонавтики Сергей Королёв, герой Первой мировой войны лётчик Пётр Нестеров. Был среди киевских зрителей и гимназист Константин Паустовский, записавший свои впечатления:
Неуклюжая длинная коробка с оглушительным треском поднялась над забором и низко полетела вдоль скакового поля. Извозчичьи лошади задрали головы и начали пятиться.
Коробка медленно приближалась. Бензиновый чад стрелял из нее равномерными синими облачками.
В коробке сидел, высунув ноги в жёлтых тупоносых ботинках, рыжий человек в соломенном канотье – смелый русский авиатор Уточкин.
<…>
Полеты показались нам простым и безопасным делом, – Уточкин летал над самой землёй, почти задевая за головы зрителей.
После Киева Уточкин отправился в Москву, где его мастерство отметил основоположник современной аэро- и гидродинамики профессор Николай Жуковский, отметив, что у пилота, «помимо знания и умения, есть необходимая для авиатора особая врождённая способность, какой-то инстинкт». Из Москвы путь лежал в Харьков, где местный газетчик сетовал:
В Петербурге, в Москве всякому уже известны «воздухоплавательные» слова: пропеллер, гараж. У нас эти термины воспринимаются ещё за бранные слова… Приезд Уточкина, может быть, всколыхнёт наше сонное царство.
Всколыхнул. Затем – Гомель, Екатеринослав (Днепр), снова Москва, Нижний Новгород, Тифлис (Тбилиси)… Уточкин поражает зрителей, выписывая в небе аккуратные «восьмёрки», и охотно берёт на борт аэроплана пассажиров.
Осенью 1910 года в столичном Петербурге, на Комендантском аэродроме состоялся Первый всероссийский праздник воздухоплавания. Он вызвал огромный интерес публики: в первый день на нём присутствовали почти 200 тысяч зрителей, среди которых были замечены и члены императорской фамилии. Для выступлений на празднике пригласили двенадцать российских авиаторов, в числе которых, конечно, был и Сергей Уточкин. Корреспондент «Биржевых ведомостей» писал с праздника:
Внешность Уточкина – это внешность человека, одной небрежно оброненной фразой способного зажечь весёлым смехом тысячную толпу. Это летун исключительно бесшабашной отваги.
На празднике Уточкин был одним из лучших: он взял первый приз за точность спуска, второй – за продолжительность полёта и за точность посадки на условную палубу корабля (его аэроплан приземлился в 8 метрах от предписанной точки), третий – за высоту. Шестьдесят лет спустя бард Александр Городницкий напишет в песне «Воздухоплавательный парк»:
Ах, лётчик отчаянный Уточкин,
Шофёрские вам не идут очки.
Ну что за нелепые шуточки –
Скользить по воздушной струе?
И так ли уж вам обязательно,
Чтоб вставшие к празднику затемно
Глазели на вас обыватели,
Роняя свои канотье?
Александр Городницкий исполняет песню «Воздухоплавательный парк» в Политехническом музее. Москва, 2009 г.
К несчастью, праздник оказался омрачён гибелью капитана Льва Мациевича: трос лопнувшей растяжки крыла попал в пропеллер, самолёт дёрнулся, и лётчик, не будучи пристёгнутым, выпал из него на высоте 400 метров. Эта авиакатастрофа стала первой в Российской империи. Авария грозила и Уточкину, когда он врезался в не замеченный им трос аэростата. Однако дело обошлось поломкой аэроплана; лётчик не получил ни царапины.
Вернувшись к зиме домой, Уточкин и его механик Адам Кам строят новый самолёт по образцу их износившегося «Фармана». В начале 1911 года Уточкин совершает полёты в Египте, над пирамидами. На июль приходится его сотый полёт, после которого восторженные друзья бросились качать авиатора, но, не рассчитав, слегка уронили его. «На „Фармане“ н-не сорвался, а т-тут ав-вария…» – смеялся Уточкин, который вообще был остроумным человеком. Как-то он посоветовал поэту-футуристу Василию Каменскому, проявлявшему интерес к лётному делу:
– П-п-поезжай, б-брат, в Париж. Т-там тебя всему научат. И, кстати, летать. А если разобьёшься, то опять же – в П-париже, а не где-нибудь в Ж-ж-жмеринке.
Каменский совету последовал и уехал учиться в Париж. Правда, чуть не разбился он уже здесь, в России, после чего завязал с полётами.
Коль скоро зашёл разговор о юморе Уточкина, приведу ещё такое ёмкое свидетельство Аркадия Аверченко о характере Сергея Исаевича и его манере держаться:
Южное солнце пропекает человека до самого нутра, до самой сути. Вот почему от всего, что делал Уточкин, веет жарким летним загаром пышного богатого июля месяца.
Веселье и юмор искрятся в каждом его шаге, в каждом его трюке. Веселье, юмор, лёгкая безобидная плутоватость, головокружительная, но спокойная смелость и неожиданная выдумка.
И добавлю отзыв Куприна:
Порою играл безудержно в карты, всегда бывал влюблён без ума и памяти, испытывал на себе действие разных наркотиков – и всё это ради живой, ненасытимой жажды сильных впечатлений. И во все свои увлечения он умел вносить тот неуловимый отпечаток оригинальности, изящества, простодушного лукавства и остроумия, который делал его столь обаятельным. Он, как никто, умел поэтизировать спорт и облагораживать даже ремесло.
Про жажду сильных впечатлений и сам Уточкин хорошо написал в «Моей исповеди»:
… там, где для какого-нибудь несчастного директора банка моменты скуки, я живу полной звуками, пёстрой, звенящей жизнью.
В июле 1911 года стартовал перелёт Санкт-Петербург – Москва: грандиозное по тем временам событие, состоявшее из четырёх этапов. Заявились 12 экипажей: кто-то, как Уточкин, летел один, кто-то с пассажиром. На старт вышли 9 самолётов, до финиша добрался только Александр Васильев. Основными проблемами стали отказы техники, неблагоприятная погода и сложности с ориентацией в отсутствие навигационных приборов: один из авиаторов, завершая первый 300-километровый этап, вместо Новгорода приземлился в Оредеже, отклонившись к западу на 40 км.
Рассказывают, что Уточкин перед стартом помахал остальным пилотам и техникам рукой:
– Еду чай пить в Москву! До скорого свидания!
Но чаёвничать в первопрестольной ему пришлось не скоро. На подлёте к Новгороду мотор заглох. Уточкин сумел посадить аэроплан на поле близ Николо-Вяжищского монастыря: были поломаны шасси и хвостовое оперение, но сам пилот травм не получил. Отмечу, что это было далеко не первой вынужденной посадкой Уточкина: например, в 1910 году во время демонстрационных полётов в Москве он мастерски посадил аэроплан с заглохшим мотором на свободную площадку.
Поломка мотора ещё не означала сход с гонки. Примерно день ушёл на ремонт самолёта, и на следующее утро Уточкин вновь поднялся в воздух, взяв курс на Валдай, хотя шансов на победу у него уже не оставалось. О том, что произошло дальше, он рассказывал так:
Я полетел на второй приз. Тут только по упадку энергии и отвращению к гонке я понял, что не могу лететь за вторым призом. Слишком уж привык первенствовать…
Через полтора часа лёта, чтобы как-нибудь избавиться от ощущения при работе в деле, заведомо погибшем для меня, если даже оно и будет сделано, повторяю, только вследствие этого угнетавшего меня сознания, чтобы убежать как-нибудь от него, я заснул в аппарате.
Неуправляемый аэроплан, встретившись с землёй, был разбит вдребезги; его обломки разбросало в радиусе ста метров. Уточкина выбросило из самолёта, и он упал в реку. Повезло, что за катастрофой наблюдали два крестьянина, косивших траву на лужайке; они-то и вытащили пилота из воды. Его доставили в земскую больницу в Крестцах, где врачи диагностировали перелом ноги и ключицы, вывих колена и сотрясение мозга.
Конечно, травмы преследовали Уточкина и раньше, ещё в годы его увлечения «сухопутным» спортом; один из друзей вспоминал, что «всё его лицо и всё тело были много раз зашиты и заштопаны». Даже с относительно безопасного велосипеда Уточкин, по его подсчётам, падал сорок раз, а однажды и вовсе сломал челюсть, влетев в шлагбаум во время ночного велозаезда. Однако травмы, полученные после аварии самолёта, оказались настолько тяжёлыми, что и после излечения Уточкина продолжали беспокоить боли, бессонница, мигрени. Чтобы приглушить страдания, он начал употреблять морфий; позже добавились кокаин и гашиш, с которыми он познакомился в Египте: эффективные болеутоляющие средства, не содержащие наркотических веществ, появились много позже. Не изменяя своему остроумию, Уточкин советовал одному из одесских журналистов попробовать наркотик:
– Вы напишете потом статью «Под гашишем», а если не понравится, то «Без гашиша».
Однако регулярное употребление указанных веществ, травмы, чрезмерные физические и психические нагрузки и финансовые трудности привели к совсем не весёлому исходу. Исаак Бабель писал уже после смерти авиатора:
Я видел Уточкина, одессита pur sang*, беззаботного и глубокого, бесстрашного и обдумчивого, изящного и длиннорукого, блестящего и заику. Его заел кокаин или морфий, заел, говорят, после того, как он упал с аэроплана где-то в болотах Новгородской губернии. Бедный Уточкин, он сошёл с ума…
* Чистокровного (фр.)
26 июля 1913 года Сергей Уточкин вошел в подъезд Зимнего дворца в Петербурге и потребовал от швейцара немедленно доложить императору, что желает беседовать с ним. Пропускать авиатора, конечно, никто не собирался; тогда он попытался прорваться силой, крича: «Я – гений! Государь пригласил меня! Пустите! Я слышу, меня зовут!»
Но вместо покоев императора лётчик оказался в Николаевской психиатрической больнице, знаменитой «Пряжке». Куприн организовал сбор средств на лечение своего друга. Оно дало плоды: к концу лета состояние Уточкина значительно улучшилось. Прекратились головные боли, перемены настроения стали носить менее резкий характер. Осенью Уточкина выпустили, и он уехал в Одессу, но сразу же опять угодил в лечебницу: врачи диагностировали «тяжелое нервное расстройство на почве систематического употребления наркотических средств». Развилась мания преследования. Врачи предполагают, что в современной терминологии точнее всего было бы охарактеризовать состояние Уточкина как параноидную шизофрению.
Уточкин пытался сбежать из больницы, но его вернули. Когда он наконец вышел из лечебницы, состояние его было подавленным: средств к существованию и источника заработка не было, старые знакомства расстроились… «Прежние друзья не желают встречаться со мной… Уеду в Петербург, может быть, там пригожусь для любимого дела», – говорил он. И действительно, весной 1914 года Уточкин снова был замечен в столице. Вёл он себя странно. Его товарищ, актёр Алексей Алексеев, вспоминал об одной из встреч:
Я встретил его на Невском. Он был ещё более порывист, ещё сильнее возбуждён. Мысли догоняли и перегоняли одна другую. Вдруг он закричал, заулюлюкал и побежал вперёд… Потом остановился, сел на извозчика… потёр лоб рукой, соскочил… пошёл обратно, мне навстречу… когда я неосторожно спросил его о полётах, он без всякого перехода заспорил с кем-то, страстно, злобно, и забормотал, забормотал… Быстрей… быстрей… быстрей… И пошёл-побежал вперёд, смешался с толпой, исчез…
Алексееву вторил Куприн:
… видел я Уточкина в больнице… Физически он почти не переменился с того времени, когда он, в качестве пилота, плавал со мною на воздушном шаре. Но духовно он был уже почти конченый человек. Он в продолжение часа, не выпустив изо рта крепкой сигары, очень много, не умолкая, говорил, перескакивая с предмета на предмет, и всё время нервно раскачивался вместе со стулом. Но что-то потухло, омертвело в его взоре, прежде таком ясном.
Душевная болезнь то отступала, то снова овладевала Уточкиным. Тем временем началась Первая мировая война. В условиях военного времени Уточкин очень желал принести пользу Отечеству – если не летать, то хотя бы трудиться на авиазаводе, пусть даже простым рабочим. Но по понятным причинам брать его на службу никто не хотел. После долгого обивания порогов дело наконец сдвинулось – в конце 1915 года Уточкина в чине прапорщика зачислили в авиационно-автомобильную дружину, что дислоцировалась под Петроградом, в Лигово.
Однако летать Уточкину больше не довелось: оснащение дружины аэропланами затягивалось, так что поначалу её авиационная часть существовала только на бумаге. Укомплектования Уточкин не дождался: заболев воспалением лёгких, 31 декабря 1915 года (13 января 1916-го) он скончался от кровоизлияния в мозг всё в той же Николаевской больнице, куда его впервые доставили за два с половиной года до того, и был похоронен на кладбище Александро-Невской лавры. Ему не было сорока.
На следующий день Александр Куприн написал небольшой очерк на смерть своего друга. Заканчивался он так:
В промежутках между полётами он говорил: «Летать – одно наслаждение. Если там, наверху, чего-нибудь и боишься, то только земли».
Спи же в ней, спокойное, мятежное сердце, вечный искатель, никому не причинивший зла и многих даривший радостями.
Заглавная фотография взята из серии открыток, посвящённых участникам перелёта Санкт-Петербург – Москва, 1911 г.
При подготовке статьи использованы материалы книг:
М. Ляховецкий, В. Рудник. В небе – Уточкин! Од.: Маяк, 1985,
М. Гуреев. Уточкин (ЖЗЛ). М.: Молодая гвардия, 2020.
Комментарии