С начала года на сайте «Спорт-Экспресса» выходит авторский подкаст Ксении Шойгу «Гибкий ЗОЖ», в котором эксперты из разных областей без излишнего занудства обсуждают темы спорта и заботы о себе.
Ксения Шойгу — общественный деятель, руководитель Федерации триатлона России и проекта «Лига героев». В каждом выпуске герои делятся личным опытом и вместе разбираются, как поддерживать форму и самочувствие в реальных, а не идеальных условиях.
В 28-м выпуске подкаста «Гибкий ЗОЖ» гостем Ксении Шойгу стал главный врач ПФК ЦСКА Эдуард Безуглов. Он рассказал, почему спорт высших достижений требует не только характера и физической подготовки, но и точной диагностики, грамотного контроля нагрузок и постоянного медицинского сопровождения.
Безуглов объяснил, какую нагрузку испытывает организм футболиста во время матча и почему спортивному врачу необходимо уметь принимать решения за считанные минуты. Также он рассказал о современных подходах к лечению мышечных травм и восстановлению после разных типов нагрузки.
Отдельно поговорили о сне и питании спортсменов, контроле обезвоживания и подготовке к соревнованиям. По словам Безуглова, день старта — не время для экспериментов с рационом, добавками или выбранным темпом. Отдельная часть интервью посвящена ошибочным диагнозам, необоснованным запретам на занятия спортом, допингу и риску попадания запрещенных веществ в спортивные добавки.
Новый выпуск подкаста «Гибкий ЗОЖ» уже можно посмотреть на сайте «Спорт-Экспресса» и в официальном сообществе издания во «ВКонтакте».
«Уже много лет работая врачом в сборной, занимая какие-то должности, я дежурил в больнице по ночам»
— Я всех сегодня приветствую. Я очень всегда волнуюсь, когда я беру интервью у каких-то известных людей. Для меня, наверное, значительно интереснее брать интервью у профессионалов, которые занимаются здоровым образом жизни. И сегодня так сошлось, что и одно, и второе сошлось. Поэтому у нас в гостях Эдуард Безуглов, почти доктор медицинских наук.
— Без полугода.
— Мы желаем, чтобы это звание наконец-то тебя нашло. Ты главный врач нашей сборной по футболу практически десять лет. Ну, чуть меньше девяти лет. Был?
— Был, да, с первого года.
— Ну и, соответственно, у тебя есть книги, у тебя есть телевизионные шоу. И вообще, ты один из тех врачей, которые рассказывают про то, как не надо делать. И говорят про то, как делать надо. И за это большое тебе спасибо. Итак... О чем мы? Ты родился в Чечне. Это когда я читала, собственно, справку о том, что я о тебе еще не знаю, вот, я действительно не знала о твоем месте рождения. Скажи, пожалуйста, а вот ты родился в Чеченской Республике в 81-м году, и потом у тебя начинается такая большая врачебная карьера. Как это произошло? То есть вот ты родился и в пять лет понял: все, я буду врачом? Или что он тебе отдал?
— Ну, объективно говоря, прямо с первых праздников детских, новогодних, я был доктором Айболитом, да. То есть понятно, там зайчик, понятно, да, но потом уже доктор Айболит. У меня дядя, до сих пор здравствующий, Хайрбек, он был хирургом. И с самого раннего детства он был для меня прямо образцом для подражания. Он до сих пор живет в Махачкале, он дагестанец. У меня брат двоюродный в Махачкале работает хирургом, тетя работает много лет в медицине.
— То есть у тебя одна половина семьи живет в Дагестане, а ты родился в Чечне?
— В Чечне, потому что мы там все жили. Потом начались известные события, кто-то уехал в Дагестан, кто-то уехал в Россию. Я прямо с самого детства... У меня вообще варианта не было никакого: только медицина, только медицина. Я поступал только в медицинский. Для мамы, бабушки любой другой выбор был бы прямо предательством. Но я не жалею, конечно.
— Я поняла. А скажи, пожалуйста, ты знал, кем ты хочешь быть? Ну, по врачебному направлению. Потому что, насколько я понимаю, это такая непростая вещь, и решается она на третьем-четвертом году.
— Сейчас у меня дочь заканчивает университет, ребята поступают, кружок научный веду, и все говорят перед первым курсом: «Я буду психиатром», «Я буду хирургом». Все это ерунда, 300 раз меняется. Я вообще собирался быть хирургом, потом акушером-гинекологом, ходил на кружки, писал статьи, дежурил в роддоме. Но потом просто в одно мгновение все поменялось, и я пошел в ординатуру по хирургии. Ну, как мальчик. Хотя мне очень нравилась психиатрия. Очень нравилась психиатрия. Крутейшая наука. Кто погружен, мне кажется, прямо... Это лучшие врачи, мне кажется. Они знают о нас все.
— Мало кому известно, но две сестры моего отца являются психиатрами, врачами-психиатрами.
— Это прямо специальность — уникальный шаг.
— Да, и они обе работали главврачами психиатрических больниц, разных абсолютно. И сама я психолог, поэтому могу честно сказать, что эта профессия нам точно не чужда. Я очень люблю их спрашивать. Я говорю: «А что такое шизофрения? А как оно было? А что это такое?» Вообще, обычно говорят, что шизофрения — это все, что не диагностировали правильно. Все, что не является абсолютно точно каким-то заболеванием, которое было установлено, практически все списывают на эту болезнь, потому что она очень мало изучена. Но это неважно. Ты выбрал профессию — резать людей. Долго ты этим занимался?
— Да, я был в ординатуре на кафедре академика Гостищева, потом несколько лет работал в 67-й больнице. Это такая вообще кузница кадров многих российских врачей. Мы всегда встречаемся после. И я уже, когда ушел в спорт, в спортивную медицину, это восьмой год был, я много лет еще дежурил по ночам в 67-й больнице. То есть до 17-го года, уже много лет работая врачом в сборной, занимая какие-то должности, дежурил с субботы на воскресенье, с пятницы на субботу. Мне это очень нравилось, очень нравилось. Получал огромнейшее удовольствие.
— Я не представляю себе, когда хирурги говорят о том, что: «Ты себе не представляешь, я там 12 часов оперировала». Я думаю: «Боже мой, я 11 часов бежала Ironman, мне показалось, что это вечность. А вы 12 часов оперировали — как это вообще возможно?»
— Ну, это, на самом деле, дежурство. Потому что, естественно, больница, огромная больница, огромный поток пациентов. Там вот сложность была больше в этом. Да, потому что... Ну, но, но, но... Блестящий коллектив.
— То, что очень быстро необходимо было.
— Ну, там, конечно, голова должна работать быстро. Всегда, конечно, были там старшие товарищи, которые помогали. Но это такая крутая школа. Сейчас вот молодые ребята приходят в футбол, врачи, и там, ну, зашить не могут, там, не знаю, что-то вскрыть не могут, ну, потому что их нигде этому не учили. То есть надо для этого дежурить, много лет дежурить и так далее, да. То есть у нас на тренировках там была ситуация: губами столкнулись, рассекли голову. Ну, надо там шесть-семь швов. Ну, везти в больницу? Ну, футболисты не поймут. Привезут в больницу. Как футболисты?
— Мне кажется, хоккеисты не поймут, а вот футболисты, мне кажется, поймут.
«Футбол — очень тяжелый вид спорта»
— Ксения, я хочу сказать, что самое большое заблуждение, которое почему-то хоккеисты двигают в массы, — что они такие все красавчики маскулинные, хотя, несомненно, у них культ силы есть, а футболисты все-таки нежные. Нет, футбол — очень тяжелый вид спорта. Если вы посмотрите анализы футболиста после окончания игры, просто анализы: это С-реактивный белок, лейкоциты, лактат.
— С-реактивный белок повышается?
— Повышается в разы. Лейкоцитоз достигает 20 тысяч, миоглобин достигает 500. То есть я вам честно скажу, что лактат, средний лактат может достигать... Максимум средний лактат может достигать 15-17 миллимоль. Может достигать.
— Да вы что?
— Конечно. Это тяжелейшая игра с огромным количеством столкновений и ускорений. КФК (биохимический маркер для оценки уровня адаптации к физическим нагрузкам — прим. редакции «СЭ»). Триатлонисты, я думаю, КФК тоже смотрят. Вот мы просто каждую игру смотрим через два дня — цифра в 3000-4000 никого не удивляет. Поэтому здесь это тяжелый вид спорта. У нас ребята играли и с переломами, играли и с чем угодно. Поэтому хоккеисты — красавчики, но футболисты тоже очень мужественные спортсмены. Чтобы вы понимали, по данным FIFA, то есть это такие международные... Каждый второй футболист, выходящий на поле в матчах чемпионата мира по футболу, получает какое-то обезболивание. То есть каждый второй. Это касается и U-17, и взрослых. То есть когда Серхио Рамоса на конференции спросили: «Когда вы в последний раз испытывали боль?», он ответил: «Я в последний раз не испытывал боль, когда я пришел в футбольную академию в семь лет. Вот тогда я не испытывал боль, все остальное время я ее испытываю». Поэтому футбол, хоккей, несомненно, чтобы меня потом не побили, да... Хоккей, несомненно, футбол — это виды спорта очень высококонкурентные и виды спорта настоящих мужчин.
«У нас очень большая проблема с поиском врачей для сборной»
— Хорошо. У меня тогда вопрос. Вот огромное количество времени ты дежурил, работал хирургом, тебе все нравилось. Почему спорт? Сначала понятно, что у тебя есть семейная, династийная история медицинская, поэтому у тебя не было никакой другой мысли — пойти в другую, выбрать иную профессию. Но, тем не менее, это было твоим призванием изначально. У меня вот сестра тоже сказала что-то там, не знаю, в десять лет, что она будет психологом. Тогда еще этой профессии вообще не существовало, ну, как вот распространенной. Все были очень удивлены. Вот она поступила, она была одним из первых наборов в МГУ, когда они, насколько я понимаю, обновляли или только создавали психологический факультет.
— Клиническая психология.
— Да-да-да. Она была там буквально в самых начальных рядах. Это тоже ее призвание, абсолютно точно. Очень завидую людям, которые сразу понимают, куда им нужно пойти. Как ты в этой профессии, которая тебя уже очень сильно увлекала и в которой ты, в общем, нашел себя, исходя из тех эмоций, с которыми ты рассказываешь о хирургической деятельности, — как все неожиданно поменялось, и в 2008 году ты пришел в спорт, а в 2012 году стал врачом сборной?
— В то время в спортивную медицину приходили прямо случайно. То есть была такая группа...
— Не могу сказать, что это специально.
— Нет, но сейчас, например, я преподаю на кафедре, у нас там набор в год ординаторов, десятки ординаторов приходят.
— У нас очень большая проблема с поиском врачей для сборной.
— Я хочу сказать, что в нашей стране я могу, опять же, навлечь гнев слушателей: врачей, соответствующих стандартам наших лучших сборных, полтора человека на всю страну.
— Вот-вот. И мы их делим.
— И поэтому, например, в «Локомотиве», где я работал, сейчас в ЦСКА, мы воспитываем врачей, мы их берем и несколько лет готовим под себя, потому что по-другому практически невозможно.
— Что же в 2008 году случилось?
— И вот тогда случайно шел с одним из пациентов своих на гастроскопию, встретил коллегу Петра Игоревича Лидова. Он говорит: «Слушай...» А мы с ним в футбол играли вместе. «Тебе футбол нравится?» Я говорю: «Ну, понятно, нравится». — «Хочешь в футболе поработать?» Я говорю: «Ну, не хочу». Но в «Локомотиве» руководство поменялось, ищут врача. Я говорю: «Да я-то... Где я, где врач?» — «Давай отправим резюме».
— Где ты, где врач, действительно?
— Спортивный, да. Отправили резюме, и через неделю вызвали на собеседование. Побеседовали, и так получилось, что вот как раз в том году я стал работать в «Локомотиве» вместе с двумя заслуженными врачами СССР — Савелием Алексеевичем Мышаловым, у которого Олимпиад было больше, чем у меня, в принципе, прожитых лет на тот момент, Александром Ивановичем Ярдошвили, тоже нашим ведущим спортивным врачом. Но мы так сначала пикировались, потом подружились и много лет дружили потом. И вот абсолютно случайно. «Локомотив» того времени дал возможность полностью развиваться. То есть руководство «Локомотива» говорило: «Учитесь, ездите, посещайте конференции, изучайте все». Такая база была, которая позволила потом уверенно существовать в любой организации. Но мне тогда было 26 лет. Да, мне кажется, я был самым молодым врачом в первой команде.
— Ты знаешь, что в 26 лет тебе кажется, что тебе под 30, и поэтому это еще какая-то такая... Это значимая цифра.
— Нет, я скажу больше. Я в 30 думал, что вот я сейчас в порядке. В 35 я понял, что в 30 был опасным парнем. Но сейчас я в порядке. В 40 я понял, что в 35 я был опасным. Поэтому это очень важный момент, чтобы врачи... Конечно, для врачей очень важно, особенно в спортивной медицине, все время развиваться. Потому что сведения, которые... Новые исследования, которые проводятся, вал исследований — и то, что было актуально пять лет назад, сейчас принципиально... Ну, принципиально даже не используется. То есть доказано, что даже обратные могут быть какие-то эффекты.
— А можешь привести какие-то конкретные примеры?
— Ну, опять же, например, моя любимая тема, тема моей диссертации — кандидатской, докторской, — лечение мышечных повреждений. У нас в стране как лечат мышечные повреждения? То есть обязательно должна быть капельница. Если у нас в стране капельница не используется, значит, что-то не так. Обязательно физиотерапия, электрофорез, магниты. Если нет физиотерапии, значит, лечение плохое.
«В основе лежит корректная диагностика»
— А скажи мне просто, я, безусловно, дам это сказать: магниты — это правда вещь, которая в целом... Мне кажется, что это очень приятная процедура, когда тебя никто не трогает и ты можешь спать.
— И когда ты здоров. Знаете, с магнитами... Опять же, есть такие магниты маленькие, не буду бренд называть, но все его знают. Когда пациенты приходят, любого уровня достатка, мы там обсуждаем. И меня в конце все спрашивают, говорят: «А у меня дома магнит есть, можно его использовать?» Я говорю: «Какой? Вот этот бренд?» И я понимаю, что миллиардер, домохозяйка, учительница — у них у всех дома есть этот магнит. То есть маркетологи этого бренда... Я не видел рекламу в жизни никогда. Он есть у всей страны. Вот здесь у них есть аудитория, и я потом назову — вот у двух людей точно будет. Я потом домой прихожу, жене рассказываю об этом с улыбкой. Она говорит: «У нас тоже этот магнит есть». То есть маркетологов вот этого бренда надо прямо взять. Вот поверьте, они готовы, мне кажется, продать все что угодно. Айфон легко продать. Ну, то есть да, понятно. А ты попробуй этот магнит продать. Поэтому физиотерапия... И сейчас вот как раз доказано, с точки зрения доказательной медицины, что нет никаких доказательств того, что любая физиотерапевтическая методика может ускорить заживление мышечной ткани. А в основе лежит что? Корректная диагностика и строго структурированный протокол упражнений. Все. То есть для лечения мышечного повреждения, условно, как у Криштиану Роналду, смотрим там самый высокий уровень, нужен корректный диагноз. С этим огромные проблемы у нас в стране, огромнейшие проблемы.
— То есть какая конкретно мышца у тебя повреждена?
— Даже какое место мышцы. Мышечно-сухожильный переход, сухожилие, мышечное брюшко — сроки лечения отличаются в разы.
— У мышцы тоже есть брюшко?
— Да, да, брюшко есть, к сожалению, у всех, да. Надо признать, да, брюшко-то — наш бич. Поэтому, то есть, там очень-очень много факторов. Там есть, например, в мышце такое место, так называемый Т-переход, сроки лечения которого в три-четыре раза больше, чем в любом другом месте. И у нас... У нас даже статью опубликовали, что ведущая российская футбольная команда, когда травму человек получает, делаем ему МРТ. Ну, где мы делаем? В Казани, «Рубин», «Зенит», ЦСКА — в хороших местах. Описание МРТ в половине случаев не соответствует действительности.
— А как вы это устанавливаете?
— Ну, мы сами смотрим, плюс у нас всегда есть консультанты. То есть если мы мышцы смотрим постоянно, мы боимся...
— Ну, то есть ты смотришь на снимок, понимаешь, что вообще не там, читаешь заключение и понимаешь, что...
— Вообще мимо, вообще мимо. Причем даже классификации, которые используются в мире, по которым можно прогнозировать срок лечения, их просто не описывают.
— Это просто не то.
— Да, ну просто мимо, просто мимо, да.
— Я поняла. Хорошо. Если поставлен корректный диагноз и если есть какой-то микроразрыв, или какая-то травма мышечная, или просто микронадрывы... То есть у тебя вот там, не знаю, пробежал ты полную дистанцию Ironman, допустим.
— Там анализы — прямо сказка после них. Вот надо утром взять анализы и прозреть сразу.
— Да-да-да. Я сдавала спустя полтора суток, наверное, потому что я себя достаточно комфортно уже чувствовала. И мне казалось, что вообще-то надо уже как-то и потренироваться.
— Вернуться, да?
— Да-да-да. Ну, это же всегда такая штука. И у меня тренер говорит: «Просто глянь, просто сдай анализы и просто глянь».
— Там освежающая картинка.
— И я так думаю: «Ой, да, конечно».
— КФК, АЛТ, АСТ.
— Да, у меня там прямо было все.
— Они прямо стереотипные, анализы. Если люди не знают, не подготовлены психически, то можно и суициднуть...
— Ну, в общем, короче, я понимаю, что пока я сбегаю по времени немножечко.
«Качественная диагностика должна быть рутиной»
— Так что является корректным при лечении? Вот кто-то садится в ледяную бочку, например.
— Тоже хороший вопрос, если говорить про восстановление.
— Ну, восстановление, микротравмы.
— Опять же, знаете, те же холодовые ванны. Сейчас, опять же, относительно новые сведения: после силовой тренировки, когда анаболизм раскручивается, они не нужны. После истощающей тренировки, где катаболизм преобладает, они нужны. Но, опять же, какая температура, какая длительность, какая степень погружения, нужен ли контраст: тепло — холодно?
— Ой, вообще классно. А если еще после этого себе налить бокал пива, вообще будет хорошо.
— Нет, ну это вообще рай на земле.
— У нас просто гибкий ЗОЖ, понимаешь?
— Рай на земле. Кстати, бокал, по данным УЕФА, опять же, 0,3 пива два раза в неделю пользы не принесет, но хуже не сделает.
— Ага, я поняла.
— Поэтому, может, неправильные слова говорю, но тем не менее.
— Не-не-не, у нас вообще вот это...
— Но самое-то главное, что все данные, которые мы используем в своей работе, — это данные из исследований, окей. Но во всех исследованиях принимают участие не элитные спортсмены. Если бы мы, условно, взяли членов сборной России по триатлону, хотя бы человек 15, и как-то с ними поработали с точки зрения науки, какие-то данные... Считаешь, что это не триатлон? Ну, там обычный финишер Ironman, и буржуи обычные, и учителя. Ну, такой же спортсмен элитный, как Юрий Гагарин. Поэтому нет исследований с участием элитных спортсменов, и это неудивительно. Ну, он тренируется, у него свой график, у него своя ментальность. На самом деле дело вообще не в этом. Да, поэтому здесь, если спросить, сколько надо сидеть в воде и надо ли сидеть, окей, да, сколько по времени — точно вам не скажет никто. Какая температура — ну, точно не скажет. Принцип.
— Хорошо, что должно произойти? Вот ты посидел в холодной воде — и что должно произойти?
— Ну, как минимум, должна уменьшиться на следующий день мышечная болезненность.
— Нет, просто мне интересно: вот если ты врач, предположим, у тебя сборная, ты тренируешься на базе... Безусловно, у тебя на многих базах Российской Федерации, если мы говорим про крупные базы, есть ванны со льдом или очень холодная вода. Как врач может понять, какая температура, сколько по времени? Это же все индивидуально. Потому что нам-то, конечно, это суперважно ввиду того, что у нас длительные тренировки. То есть у нас силовых не очень много.
— Ну, опять же, мы идем в своей работе по пути образования спортсменов. Спортсмены-то у нас не папуасы. Они умные ребята.
— По ощущениям точно, да.
— Тем более циклические виды спорта: триатлон, легкая атлетика. Читают, думают. Мы их образовываем. То есть мы, например, футболистам специальные блоки делаем: что надо делать после тренировки, как есть в день игры, как есть накануне игры, почему важно спать.
— Мне все интересно.
— Например, опять же, доказано, что употребление киви перед сном улучшает качество сна. У нас всегда на выездах, чаще всего поздний ужин у команды, всегда киви есть. Я повара спрашиваю: «Сколько киви съедают?» Ну, там три-четыре, тренер съедает, ну окей. Лекцию прочитали, мини-лекцию футболистам, и они теперь знают, сколько надо съедать. Восемь килограммов киви. То есть, казалось бы, мы ничего не заставляли. Мы показали, что для качественного сна необходимо вот это, вот это, вот это, вот это, вот это. Все. Как контролировать нагрузки? Цвет мочи — самый простой вариант. Правильно? Правильно. Ну, в туалетах повесили таблички, где по цвету мочи можно определить...
— Насколько ты устал.
— Ну, степень обезвоженности.
— Да, конечно.
— Футболист приходит, говорит: «Знаете, у меня там темное». Мы там точно проверили, добавили. И вот эти мелкие нюансы...
— То есть когда спортсмен может заниматься своим диагностированием и консультироваться с врачом на основе каких-то...
— Это прямо рутиной должно быть, да. То есть, например, тренировка закончилась, там тяжелая тренировка, с силовым компонентом. Сыр — это еще и протеин. Можно есть обычный продукт. Знаете, мне мамы некоторых юношей говорят: «Нет, протеин, креатин — это химия. Я буду им сама готовить». Я говорю: «Никаких вообще вопросов нет». Мам хватает раза на три.
— Ну да.
— То есть запеканочка, контейнеры... Через два дня: «Господи, пусть этот протеин пьет, и все будет нормально». Есть правила, которые надо соблюдать. У нас, кстати, например, ЦСКА такой, знаете, клуб... Я всегда говорю: очень воспитанных людей у нас, кстати, клуб. У нас ребята такие очень воспитанные, вежливые. У нас есть плакаты: как правильно сидеть за столом, правила поведения за столом, правила поведения в поездках. Прямо плакаты висят.
— А есть правило, когда вот никому и ничего? Это вот если к вам подошел какой-то журналист и спрашивает у вас. Правила поведения в соцсетях есть.
— У нас, кстати, очень жесткие правила. У нас до этого их не было, а потом мы стали понимать, что, если об этом не рассказывать, то очевидно, что ты предугадать совсем не сможешь, что человек скажет или что он не скажет, или будет ли он убегать от блогера, не будет. В общем, поэтому да, это важно. У нас все регламентировано. И, опять же, важный момент — сон. То есть когда мы говорим про добавки, восстановление: если нет качественного сна, нет корректного питания и тренер некорректно периодизацию проводит, никаких шансов. Ничего не поможет, вот ничего не поможет.
«Если нет качественного сна, ничего не поможет»
— Скажи, пожалуйста, тогда, что такое для спортсмена качественный сон? Сколько он должен спать и нужен ли дневной сон, если мы говорим про тренировочный цикл? Даже если это любители, все равно в кемпе ты тренируешься в достаточно большом объеме.
— Ключевой момент, конечно, — длительный ночной сон. То есть, условно, два раза по пять часов: ночью проснуться на полчаса и опять заснуть — это точно будет хуже, чем девять часов непрерывно. Да, лучше ложиться, конечно, в одно и то же время, но у спортсменов с этим проблем нет. Но это очень прямо важно. Мы спортсменам рекомендуем просыпаться без будильника. Но, на самом деле, тренер может сказать: там, игра закончилась, поздно закончилась, они плохо спят, плохо спят. Давайте тренировку на следующий день сделаем не в 12 часов на базе, а сделаем в три часа, да, в два. Ну, чтобы он просто без будильника проснулся, то есть чтобы его не будить.
Очень важный момент — сон перед соревнованиями. Ну, если говорить про триатлон, условно, со стартом.
— Сна перед соревнованиями нет вообще.
— Вот-вот. Если соревнование, например, в воскресенье утром, условно, то ключевой момент для сна — это не с субботы на воскресенье, потому что ты нереально засыпаешь, а с пятницы на субботу. И мы даже в командном чате пишем: «Дорогие футболисты, сегодня день, когда вы должны пораньше лечь спать. Если необходимо что-то для этого дать, мы дадим. И проснуться завтра без будильника, полностью выспаться».
Что касается дневного пересыпа — так называемый пересып, да, собственно, — там какой нюанс? Дневной пересып не должен влиять на структуру ночного сна.
— То есть не должен быть долгим?
— Да. То есть если вы днем спите два часа и потом из-за этого не можете уснуть ночью — нет. То есть 30-45 минут, считается, не более 45 минут. И доказано, что такой пересып вечером влияет, например, позитивно на выполнение скоростной работы, технических действий.
— Ну, я не знаю: если я сплю во время тренировочного кемпа днем, то очевидно, что у меня следующая тренировка проходит, как будто утренней не было. Либо не было, либо значительно легче воспринимается организмом.
— Как только спортсмен начинает сон контролировать... Кажется: ну сплю и сплю. Тем более когда ему 20 лет, 25 лет.
— Я вообще не представляю, как в 20 лет можно вообще задуматься о том, чтобы ты контролировал сон.
— Вот. В 20 лет ты можешь вообще не спать и быть в полном порядке. Это мы сейчас... Я там в 44 года понимаю: я тут недавно три часа ночью не спал, причем режим сильно не нарушал, просто не спал. Потом два дня меня как плитой придавило. Я понимаю, что там без шансов вообще. Но когда они начинают контролировать... И, кстати, доказано, что качественный сон позитивно влияет на травматизм. При недостаточном по качеству и продолжительности сне травматизм в футболе возрастает, по некоторым данным, на 60-70%.
— Ого!
— Да, то есть это прямо важный момент, конечно.
«Ключевой момент в питании — это углеводы»
— Понятно. То есть самовосстановление — это хорошо. История про питание. Вот ты говоришь про перед тренировкой, после тренировки. Перед игрой как футболисты питаются? Точнее, как ты рекомендуешь питаться спортсменам, особенно если мы говорим про спортсменов-профессионалов? Потому что, вне зависимости от того... Наверное, только какие-нибудь спринтеры могут сказать о том, что у них нет длительности в выступлениях. Все остальные люди... Сколько я ни разговаривала с профессиональными танцорами, я говорю: «Ну у вас же песня-то длится, господи, две с половиной минуты». Она говорит: «Да, но мы-то 30 раз ее танцуем, потому что у нас же разные круги, разные вот эти...»
— Да, там репетиция колоссальная.
— Ну да. То есть у них даже в турнирный день они там как-то что-то шесть часов вот это вот делают практически с небольшими перерывами. Долгая физическая нагрузка, интенсивная нагрузка, нагрузка, которая граничит со здоровьем, потому что это соревнование. Как нужно питаться?
— Здесь как раз между футболистами и условными триатлетами много общего. Почему? Потому что как раз основное топливо, основной энергетический субстрат — это гликоген. У футболистов то же самое. То есть главный субстрат в футболе — это гликоген.
— Что сейчас говорят некоторые спортсмены? Говорят: «Я вообще без углеводов, я на жирах».
— Я думаю, было. Ну, это, мне кажется, старая тема. Мне кажется, это уже переварили, может, до них только сейчас дошло.
— Вот, может быть, да.
— Ну, знаете, пик такой был. Австралийские коллеги наши исследования проводили, в том числе с участием триатлетов, марафонцев. Ну, уже доказано, что тема закрыта. Есть, знаете, такая книга Хатчинсона, по-моему, такого журналиста-ученого, «Выносливость» называется. Надо просто прочитать. Там прямо очень доступно, очень круто описано все. Одна из моих любимых книг, прямо вот...
— О, рекомендуй.
— Да, он как раз сопровождал, помните, проект был — из двух часов марафон выбежать.
— Все, мы укажем.
— Да, нет, прямо очень-очень крутая книга. Прямо вот там все как положено написано, в том числе и про жиры. Это фантазеры. Жиры, несомненно, должны быть в рационе спортсмена, потому что, ну, холестерин — предшественник тестостерона.
— Как и у любого человека.
— Конечно. Ну, есть данные по поводу, например, «Ливерпуля»: там 100 граммов жиров, источником которых являются орехи, растительные масла, понятно. Белок — до двух граммов у спортсменов, 100%.
— До двух граммов на килограмм?
— На килограмм веса тела в сутки, да. Ну, как раз поэтому с «Ливерпулем» — у них вообще 2,5 грамма. Но ключевой момент — это углеводы. То есть шесть-восемь граммов на килограмм веса тела в течение двух-трех дней до матча. То есть если человек весит 80 килограммов, то это получается... Даже умножим на шесть: это 80 на 6 — 480 граммов углеводов в сутки. Это очень немало. Попробуйте съесть. Это шесть-семь порций спагетти в день. Одному футболисту недавно показал, он говорит: «Николаич, так я вообще от холодильника отходить не буду». Ну, надо привыкать.
И важнейший момент: депо гликогена в печени — окей, там граммов 100 выходит, да, в мышцах — 400 граммов. Но сейчас футболисты, опять же, очень следят за питанием в день игры, накануне игры.
— Это как?
— Но, опять же, они об этом знают.
— Мы похожи. Циклики вообще все в целом похожи на день матча, условно. Марафонцы, триатлеты, пловцы на длинные дистанции, велогонщики. Мы все... Как бы вот это весь любительский спорт, по факту. Если мы говорим даже про теннисистов, которые едут на турнир, это все равно несколько матчей, это все равно взрывные нагрузки и достаточно много нагрузок во второй-третьей пульсовой зоне, потому что ты же останавливаешься все-таки когда-нибудь. Как вот перед соревнованием, перед турниром, что надо есть?
— Ключевые моменты... Мы сейчас не рассказываем про тейпер и так далее, нюансы. Ключевой момент: все же депо надо восполнить. Депо — это гликоген. То есть мышцы, печень. В любом случае надо восполнять. С тейпером, без тейпера, с гликогеном — другая же история. Точно же будет белок. Опять же, важный вопрос: не надо, я представляю, ничего менять. Не надо ничего фантазировать. Есть у человека привычное питание. Все, конечно, надо пробовать на тренировках.
Если мы приезжаем куда-то в экзотическое место... Я помню, марафон в Берлине бежал. Накануне я зашел в ресторан, а там пиво, рулька. Я посидел, подумал и исполнил литр пива и рульку. Из трех часов выбежал. Может быть, было бы быстрее.
Знаете, многих любителей очень сильно подрубает, что...
— Можно, но зачем?
— Лечишь спортсмена, говоришь, типа: вот он готовится к Московскому марафону, из пяти часов собирается выбежать. «Вот как я два дня пропущу? Да мне сказали, что все пропадет». Ну, из пяти часов можно пройти. Профессионал, наоборот: сказал — делает. Поэтому здесь главное — депо по энергетическим субстратам восполнить. Ни в коем случае не исключать полностью жиры. Ну и понятно, на них нельзя полностью переходить, это очевидно.
— То есть ты начинаешь есть макароны и периодически с какими-то вкраплениями мяса?
— Ну вот мясо, рыба, растительные источники белка побольше и вкрапления, наверное, жира, да. То есть там горсть семян, растительные масла. У нас авокадо очень любят футболисты.
— Депо углеводное ты как заполняешь?
— Ну, опять же, если говорить про футбол: бурый рис, запеченный картофель, спагетти, овощи. Но, опять же, у каждого здесь свой ритуал. Алексей Смертин давал интервью и рассказывал, что полдень перед игрой — это прямо такой священный прием пищи. Там спагетти, рис, чуть-чуть курицы — и все. Вот они поели, поклевали — все.
Там знаменитый вратарь Петр Чех съедал стейк с кровью. Макелеле выпивал, не знаю, стакан молока. Сейчас кому скажешь...
— Ну да. Это плацебо.
— Это просто надо писать, что это плацебо. На чемпионате Европы по футболу в 19-м году мы были со сборной России, выступили неудачно, к сожалению. Ну, в футбол мы выступаем чаще неудачно, чем удачно. Третья игра, мы готовимся, всех нас трясет, раздевалка — можно топор повесить. А в раздевалке сборной Уэльса музыка играет и так далее.
Наши футболисты идут на разминку, и мимо них идет Гарет Бэйл, великий футболист, в «Реале» играл, тогда стоил больше, чем сборная России по футболу вместе взятая. Он идет, у него такой, знаете, «Пикник» такой длинный и банка Red Bull. Идет, наши смотрят: «Николаич, как там? На разминку — Red Bull, «Пикник»». Разминка заканчивается, он уходит со второй банкой, другой уже с Bounty идет. Наши: «Как? Он же бежать не сможет». В итоге он нас изуродовал там так. Все нормально у него было. Поэтому у каждого свой ритуал. И не надо рассказывать, что вот это правильно, это неправильно. Он стоит 100 миллионов. Он топ-футболист. Ну, как-то он до этого уровня добрался, да. Мы сидим на диване, рассказываем, какой он был непрофессионал. Конечно, ничего там хорошего нет. Но если ритуал есть, вот с ритуала здесь не слезть.
— Если он работает.
— Конечно, конечно. Тем более опытные люди все это как раз и знают.
«День старта — единственный день, когда экспериментов быть не должно»
— Хорошо. Вот ты встал с утра, например, и у тебя турнир. И ты понимаешь, что тебе, с одной стороны, нужны силы, с другой стороны, тебе хорошо бы бежать. Тебя не должно залить, но ты не должен стартануть и после этого сразу же схватить гипогликемию. Чем питаются?
— Точно завтрак должен быть. Иногда есть соблазн такой, типа, не позавтракать. А марафоны, триатлон — рано просыпаешься.
— Да, я запихиваю в себя кашу практически.
— Но завтрак должен быть железобетонно. Ну, чаще всего это какая-то каша на воде, тост с медом, джемом, сладкий чай.
— Кашу на воде я не могу, я ем только на молоке. Это ужасно. Я боюсь людей, которые могут есть овсянку на воде. Я думаю: «Боже мой, ну вам и так бежать, плыть, вот это вот все, еще овсянка на воде — зачем?»
— И едят овсянку на воде без добавок сладких. Это, конечно, такая каста аскетов, которых, ну, очень мало, очень мало. Богом поцелованы.
— Это люди, которые не едят после шести.
— Ну да, да. И интервально голодают. Нет, ну, опять же, надо поесть. Если вы с молоком хорошо переносите — окей. Ну, вы знаете себя, да. Но есть надо точно.
— Нет, я интервально голодаю. И я могу вам честно сказать, что вот эти вот 16 часов, а потом ты думаешь: ты вот все, вот ты сегодня прямо... Да.
— И добавил.
— Да, это же не овсянка на воде. Потому что, понимаете, если бы после овсянки на воде была рулька, я бы это держала, но она не идет, к сожалению.
— Я несколько раз Бостонский марафон бежал. Рано просыпались, доезжали. Пока там свой старт ждал, там же кормят всем подряд: пончиками, печеньями. Я вообще себе ни в чем не отказывал.
— Вот это вообще к черту.
— Я там бежал не на результат, потому что ни в чем себе не отказывал. Но, опять же, должен быть стандарт. Знаете, Ксения, самое главное — все давно описано. Бицепс качается вот так. Есть 500 упражнений, которые могут вот так бицепс накачать. Но качается он вот так. Депо гликогена восполняется вот так. Есть тысяча способов сделать это ярко, красиво, с презентациями, со слайд-шоу. Можно много терминов использовать непонятных, но суть останется прежней.
И поэтому важный момент, кстати: надо учитывать стереотипы, которые наши. Была модная тема, мы как раз с вашими коллегами разговаривали до эфира. Я половинку Ironman делал еще лет, наверное, уже 15 назад. В Эстонии я сделал. С третьей попытки сделал в Бахрейне и Турции. Тогда были люди, которые Ironman привезли в Россию, скажем так. У них были тренеры из Штатов, из Италии. Но они не понимают нашей специфики: что у нас один трек, что у нас выезд из этого трека до Лосиного Острова и назад — это минимум два ДТП случится. У нас зима.
— Полтора часа заедешь.
— Тогда Кленово не было, кстати. Тогда не было Кленово.
— Оно было открыто, потому что по качеству этого дорожного полотна я точно понимаю, что оно было еще в Советском Союзе.
— Но, опять же, у нас одно Кленово. Поэтому, когда итальянцы пишут какие-то объемы, я, например, их читал. Но я понимал, что эти объемы... Ну, мне надо же закончить с работой, бросить семью — и я эти объемы буду делать. Поэтому здесь как раз надо понять: мы живем в Москве, в России. У нас своя ментальность, свои традиции, свой образ жизни, свое питание. Это тоже надо учитывать. Но база всегда одна. Ну, хоть умри: спать, есть, не фантазировать.
— Почему я задаю такие достаточно понятные вопросы? Потому что огромное количество псевдонауки, и, насколько я понимаю, твоя книга была посвящена этому во многом. Потому что есть огромное количество людей, которые говорят: надо есть белок перед стартом, ну, например. Ну или, предположим, лучше вообще не есть, а как бы есть уже по дороге, значит, вот на самом старте, например, допустим. Или еще какие-нибудь другие вещи.
Допустим, те же самые... Вот ты сказал про Red Bull, да. У меня был случай, когда у меня действительно два человека в разных городах на забеге попали в кому, потому что они просто выпили четыре или пять энергетиков перед стартом. Оба молодые парни, оба бежали на личники. И ты такой: «Мой хороший, а зачем ты это сделал?» Все проснулись, все было в порядке. Слава богу, спасибо спортивным врачам, которые дежурили на наших мероприятиях. «Ну, потому что я хотел пробежать быстрее. Мне показалось, мне сказали, что вот кофеин — это важно». А то, что там есть таурин, еще куча всякого разного другого, других механик, и то, что в таком объеме это просто граничит с жизнью, — ну, как бы никто об этом, конечно, не думал.
Поэтому перед стартом ты ешь кашу, или спортсмены едят кашу, дальше есть какой-то перерыв.
— То есть привычный рацион.
— То есть ничего не экспериментируешь.
— Вот день старта — это единственный день, когда точно экспериментов быть не должно. Кстати, это касается и плана по бегу. Потому что тренер пишет план, исходя из твоих особенностей. Толпа побежала — ты побежал.
— Да-да, вот это классика жанра, да. Вроде силы есть, и там вроде рельеф.
— И ты думаешь: «Да я уж как-нибудь там, да». Да, вот это классика жанра. Здесь главное — негативный сплит. Как я вторую половину пробегу быстрее, чем первую? Ну, это же там уже тяжело будет, надо будет добавить, да? Поэтому я сейчас вот фору дам, а там уже на моральном.
— А там уже, да-да-да.
— Ну, это все мои ошибки, все мои эти ошибки совершали. Я первый марафон в Риге бежал — такая же ошибка. Ну, все было, ну... Все как положено. Я думаю, у всех одинаково все происходит.
— Да, мне кажется, что это именно так.
— А по поводу питания: потом, опять же, хорошо переносимый вами продукт, углеводный. Кто-то банан может съесть, гель углеводный — почему нет? Кстати, на самом деле ничего в них нет.
— Но испробованные, пожалуйста, на тренировках, я вас очень прошу.
— Конечно, все пробуем только на тренировках, 100%.
— Иначе вы будете бежать в голубой кабинке, а голубых кабинок не так много на старте, я вам как организатор говорю.
— И, как по закону подлости, они всегда находятся не там, где хочется, где надо.
— Есть такая штука.
«Все восстановление происходит во сне»
— Хорошо, как восстанавливаться после таких нагрузок? Как восстанавливаются футболисты?
— Есть срочное восстановление, когда матч заканчивается. Но, в основном, мы закончили... Ну, если мы как в марафоне...
— Ты сам что делаешь?
— Ну, делал. Я последний раз в Нью-Йорке бежал в 21-м году. Все, потом паузу пока взял. Жду лишь 50 плюс — и вернусь, и буду выглядеть.
— А в Дагестане-то какой трейл!
— Ну да, там мне сам бог велел вернуться, согласен. Да, согласен, согласен. Ну, я один раз трейл бежал. Я с третьего километра понял, что это последний раз в жизни я его бегу, а деваться некуда, потому что по прямой надо было бежать. Я рад бы сойти, а там по прямой. Поэтому это в Анапе было.
— Это прекрасная дистанция. Да, это идеальный вариант.
— Да, рад бы сойти, но сойти там... Здесь восстановление — самый главный момент. Это, ну, питание, понятно. Не очень хочется кушать. И гидратация, то есть жидкость. Опять же, не переборщить. Но обычно я делал как? Вес до соревнований, вес после соревнований. То есть он до соревнований весил 97, после — 94. Три килограмма минус. Значит, умножаем на 1,5, в течение трех-четырех часов, не раньше, восполняем себя по жидкости. Опять же, хорошо переносимая еда. То есть не должно быть ничего жирного, тяжелого. То есть бешбармак не надо есть.
— Даже если очень хочется отпраздновать.
— На следующий день можно, да. Опять же, нет ничего плохого в том же пиве. Ну, еще, кстати, на марафонах же... Там Романов, я знаю, безалкогольное дают же, да, по-моему?
— Ну, в России выдают безалкогольное, и на полумарафонах мы тоже выдаем безалкогольное. Алкогольное выдают обычно либо после полного Ironman, выдают такую большую пинту, но...
— Еще бы они не давали после полной «железки», конечно. Мне кажется, такая мотивация на марафоне: да, финишируете — пиво?
— Слушай, я бежала... Когда я бежала Ironman, ну, как бы длинную дистанцию... Я не бежала Ironman, я бежала длинную дистанцию триатлона. Это ровно то же самое по дистанции, просто без шильдика.
— Без возгласа «сделал» и татуировки на голени после.
— Да, обижаешь меня. Все, хорошо. Не обижаешь меня.
— Ну, не на голени — это интеллигентно тебе.
— Нет, ну я же девочка, у меня же юбки, ну куда? Короче, это был третий круг. Я понимаю, что мне еще четвертый бежать, а это еще десятка, и я понимаю, что как бы... «Что вообще я здесь делаю? Мне ноги в кровь стерты, мне вообще жарко, мне плохо». И это то состояние, когда ты понимаешь, что даже километр еще — это уже очень много. Но при этом, когда ты начинаешь, единственное, что заставляет тебя идти или бежать в данном случае, — это то, что ты до этого уже так замучился и настрадался, что в целом просто не закончить дистанцию — ну, свинство.
И мы бежали вдоль Лужнецкой набережной, там был круг, и там сидел такой, ну, вот такой стандартный московский алкоголик, вот, такого немножко бомжеватого вида. Он сидел, у него была огромная банка пива. Мне кажется, что она перечке обновлялась, что я долго бежала. И все пробегающие ему завидовали. Да, и он ее так попивал и смотрел на тебя абсолютно благостным взглядом. Вот, иногда он говорил: «Давай, давай, давай, давай». И я в этот момент думала: «Почему? Ну почему? Ну почему?» И когда я пересекла финишную черту, единственное, что мне хотелось, — это, конечно, вот эту большую банку пива, для того чтобы я тоже села где-нибудь.
— Не-не, они там разбираются, организаторы, что требуется пост, сто процентов. Но самое главное здесь — непонятно что, когда мы финишируем все дистанции, марафон и так далее, мы клянемся себе, что точно в последний раз, такого же не повторится. Обязательно. Да, два-три дня проходят — опять начинаешь готовиться.
Главное, чтобы в следующий раз все три дня, четыре дня провести правильно. Все же сон, сон, сон, сон. Без какого-то экстрима знаете, потому что все же рабдомиолиз, потому что тяжелое поражение мышечной ткани бывает чаще всего во время войн. Это описано еще как раз, первый раз было массово описано во время бомбардировки, после бомбардировки нацистской Германией Лондона, когда много людей под завалами оказались. И вот поражение мышечной ткани — рабдомиолиз, который грозит развитием почечной недостаточности.
— То есть слишком много токсинов выделяется?
— Клетка мышечная страдает, гипоксия, проницаемость повышается, да. И смертность при острой почечной недостаточности достигает 30%. Поэтому здесь классический рабдомиолиз — КФК больше 1000. КФК больше 1000 и 80% финишеров в айромене. То есть рабдомиолиз там не возникает. Но когда еще на фоне дистанции обезболивающий принимают, когда какая-то стимуляция происходит, риск есть. Риск есть, и самое главное, что это может потом проявиться.
И моча там не всегда черной бывает, потому что она темной становится. Не всегда там слабость бывает. Закончил себе Ironman. Моча темная, слабость есть — есть и есть. Все, присутствует рабдомиолиз, по большому счету. Кому в голову приходит? Конечно. Но надо о нем все же помнить, и поэтому очень-очень аккуратно, на низком пульсе. То есть следующая неделя должна прям будет recovery, recovery, recovery.
Я потом всегда рекомендую какие-то тесты стереотипные иметь. Даже циклики тоже могут — какой-то тест субмаксимальный, который показал бы, что да, вот сейчас чуть восстановился. Поэтому это прям важный момент. Но сон, сон, сон, сон, сон. Мы считаем: у нас в команде ключевой момент — сон. Мы любой ценой пытаемся их усыпить, как бы это ни звучало цинично: мелатонин, специальные у нас капсулы есть, питание есть специальное. Все для того, чтобы спали, потому что все восстановление происходит во сне, как бы банально ни звучало.
— Не-не-не, это очень-очень-очень полезный совет.
«Многим спортсменам врачи запрещают тренировки, а там нет патологии»
— Хорошо, скажи мне, пожалуйста: вот у тебя такая огромная спортивная карьера, если мы говорим про врачебную карьеру, которая, безусловно, продолжается. Ты можешь выделить несколько случаев, когда ты удивился тому диагнозу, который в итоге был поставлен человеку? Ну вот ты понимаешь, что вот это там, не знаю, на сто процентов или, не знаю, на 80 % - вот точно вот это. Ты смотришь анализ, думаешь: «Да ладно? Да серьезно, что ли?» Было такое?
— Ну, опять же, знаете, у нас другие ситуации бывают, когда человеку говорят, что все, точно-точно, спорта нет никогда, ни при каких обстоятельствах. Но это является абсолютно вариантом нормы. То есть я хорошо общаюсь с Леонидом Михайловичем Макаровым. Ну, я считаю, выдающийся спортивный кардиолог мирового уровня. На нашей конференции задал вопрос. Он работает в центре ФМБА, возглавляет центр синкопального состояния при аритмии. Я говорю: «Сколько...» Задал специальный вопрос для аудитории: «Сколько человек в год приезжает из регионов с полным отводом от занятий спортом по сердечной патологии? И сколько из них не имеет этих отводов?» Он задал цифру — 80 %. То есть из крупных регионов приезжают спортсмены региональных сборных, в том числе, которым говорят: «Все, точно спортом заниматься нельзя с этой проблемой». Приезжают, а там нет вообще патологии.
— Да вы что?
— И обратная ситуация. В 2016 году последние данные есть, позже, по-моему, не было данных: в России на уроке физкультуры умерло 211 детей от патологии сердца. Все они имели допуск, и все они имели патологию, которая не должна была этот допуск позволить им получить. То есть две крайности.
— То есть это неправильное диагностирование.
— Да, там гипердиагностика. И, поверьте, таких людей... Ну, ко мне в год — это не мой профиль — ну, три-четыре человека, знакомых, друзья обращаются: сыну запрещают заниматься спортом из-за сердца. Я к нему отправляю, они после мне отписываются: прошли все обследование, никаких противопоказаний нет. А если там, несомненно, какие-то есть особенности, ну, можно следить. Есть особенности.
Конечно, это прямо... Сейчас же мы вначале с вами говорили: сейчас почему-то отрывы длинной приводящей мышцы... У меня в этом месяце три случая было, причем люди такие, которые имеют доступ к хорошей медицине, скажем так. У нас же есть клиники, где цены — как картинка в магазинах. Они имеют возможность у них обслуживаться. Он оторвал себе мышцу. Блин, ну, обычный человек, любитель, триатлоном занимается ставить. Он звонит, говорит, типа: «Вот мне сейчас операцию...»
— Это мы.
— Да, сейчас операцию будем делать, анкеры, хочу восстановиться. Я говорю: «А что за операция?» Он длинноприводящий оторвал, надо срочно операцию делать. Я говорю: «А зачем длинноприводящую операцию делать?» И футболистам даже много лет не всем делают. Прошло ровно три недели — он спокойно за мной стоит, у него ничего не болит, у него все хорошо, потому что есть куча данных в мире, что, если сила не выпадает, не надо ничего делать. Ну, казалось, в Ж-21 (категория до 21 года в женском беге — прим. редакции «СЭ») в Москве в некоторых позициях, надо признать, конечно, отстаем.
Вот одну историю расскажу, смешную. Ну как смешную — трагикомичную. В одной московской команде играл футболист из-за рубежа, по-русски за пять лет ни одного слова не выучил — ему можно. И тут он в кои веки сыграл за свою команду, в кои веки весь матч сыграл. Мы помним, да, какие изменения были после игры, я вначале говорил, важный момент.
И вот он вечером с другом едет по центру Москвы, друг тоже зуб ногой по-русски. А он из страны, где другой часовой пояс. Тут ему мама пишет: «Дорогой там, Серхио, как ты, сыночек?» — «Вот, все, мамулечка, сыграл, все хорошо, покушал, все нормально». С другом едут домой. «Все у тебя со здоровьем хорошо?» Ну, там травмы какие-то были. «Да, мам, все хорошо, но у меня тут что-то изжога была утром, мне врачи таблетку дали, все нормально». — «А сейчас как изжога?» — «А сейчас, — говорит, — чуть покалывает за грудью, все нормально». — «А как, сынок? Ты что, за грудью покалывает? Там же сердце, там, Серхио, не вздумай!»
А в Москве полдесятого вечера, игра поздняя была, ну, в пол-одиннадцатого вечера, по центру Москвы, ну, он перепугался. Маму слушать надо, даже если тебе 25 лет.
— Маму слушать всегда надо.
— По-любому надо: и в 40 лет, и в 50, и в 60. Но мама говорит, типа: «Срочно в больницу». Он заворачивает в больницу, где цена, как в арктиковом магазине. Там в этих больницах какой плюс? На любом языке с тобой поговорят.
— Конечно.
— И тут он — раз, когда он охнул, когда ему депозит дали подписать на 12 тысяч евро, что, если потребуется стент ставить, чтобы депозит был обеспечен. Я ему после этого позвонил, врачу команды. Говорит: «Знаете, я тут нахожусь в больнице, все так красиво, но вот 12 тысяч евро, подписывайтесь, подписывайтесь». Он говорит: «Ты где? Было как?»
Он приезжает, говорит: «Ну, приемное отделение там, ну, вот колется сердцем, ну, колет, все». Берут анализы. Анализы что? Лейкоцитоз, КФК высокий, миоглобин высокий — он отыграл два часа назад.
— Логично.
— ЭКГ, неполная там блокада, футбольное сердце. Кардиолог говорит: «Так, спокойненько: КФК высокий, миоглобин высокий, боль за грудиной. Сейчас будем делать коронарографию, в случае будем ставить стенд». И он, когда сумму просто увидел, врач ему сказал: «Быстро домой, быстро домой. И спать. Спать, все». Он домой, утром тренировался, все нормально.
— Я удивляюсь врачам спортивным, потому что это надо так глубоко понимать и знать вообще своих спортсменов, чтобы сказать, что у тебя не инфаркт, ты просто должен поспать. Очень круто, класс, прям класс.
Мне кажется, что, когда меня сейчас тренируют и когда мне тренер пишет мои планы на неделю, он каждый раз... Естественно, есть созвон с врачом, понятно, что там пульсовые зоны, мы не выходим куда, что делаем, какие нагрузки. Но он всегда говорит: «Пожалуйста, вот только по самочувствию. Я очень прошу». Но, тем не менее, я написала.
Мне кажется, что это, как всегда у спортивных врачей, такая прогулка по грани, когда ты понимаешь, что, с одной стороны, безусловно, тебе нужно сохранить форму и приумножить ее, а с другой стороны, тебе, конечно, нужно, чтобы спортсмена остался жив, здоров и невредим и, в общем, чтобы у него не было каких-то больших травм.
«Допинг в спорте существует, но можно минимизировать риски»
— Если говорить про профессиональных спортсменов и про допинг: ты вначале сказал про обезболивание у спортсменов и про то, что практически все спортсмены-футболисты каким-то образом обезболиваются, и в любом случае на матче есть механизмы, каким образом болевой порог снизить. У нас в триатлоне запрещены практически все обезболивающие, которые есть. Такой большой список вещей, которые совсем-совсем нельзя.
Скажи, пожалуйста, антидопинг каким-то образом трансформировался в России? Потому что, насколько я понимаю, ты в Москве или в Подмосковье еще вице-президент Федерации...
— Федерации для легкой атлетики, да-да. Точно изменения происходят, сто процентов происходят.
— А они ушли вообще?
— Ну, опять же...
— Все говорят: вот норвежцы.
— Ну, норвежцы — значит, есть повестка. Журналисты знают, кому звонить, спикерам, которые рассказывают. На самом деле, то, что про норвежских астматиков, условно говоря, тоже: сальбутамол в определенных дозах не является запрещенным в принципе. Если кто-то его не использует по показаниям, но это, правда, те, кто не использует. Надо признать, что разрешения на физическое использование в России тоже запрашиваются, тоже даются. Поэтому можно эту тему брать, можно стимулировать следующим образом...
— Хорошо, вот да: как антидопинг выглядит сейчас в мире и в России, вот если есть такое?
— Допинг в спорте существует.
— Ну, это очевидно.
— Очевидно, как бы, хорошо или плохо. Ловятся, понятно, далеко не все тоже. Это всегда борьба тех, кто применяет допинг, и тех, кто его ловит, это очевидно.
Есть исследование такое, очень такое, ну, с трагичной историей исследование — исследование Ульриха и соавторов, немцев, которые изучали с помощью анонимных опросников распространенность использования допинга среди спортсменов-легкоатлетов в чемпионате мира в Тэгу и на Панарабских играх в Дохе, в Катаре, в 13-14 годах. Там более половины спортсменов признались в том, что в течение последнего года они употребляли запрещенные субстанции. Там, кстати, россиян точно не было. Проблема есть, точно есть.
Как с ней бороться? Опять же, надо разделить на две части. Те, кто, назовем так, химичен для того, чтобы получить результат, — мы понимаем: там стероиды, модуляторы метаболизма, эритропоэтин, мы все понимаем. Где-то попадает по дурости.
Кстати, есть вот исследование нашего исследователя российского, который просто на рынке купили, на фермерском рынке купили несколько продуктов молочных и мясных, и их потом проверили на содержание мельдония. И в одном молочном продукте, и в одном продукте, в курице, по-моему, был мельдоний. Почему?
— Потому что курица болела вся.
— Нет, потому что на производствах фермерских и промышленных используют препарат, эмиданол называется, который для лечения этих животных, которые, по большому счету, является мельдонием. И этот мельдоний не уходил, даже при пастеризации он не уходил. То есть можно купить молоко на рынке, но это непреднамеренно.
Поэтому мы рассказываем спортсменам, как обезопасить себя на случай вот такой: сохранять этикетки. То есть, в моем понимании, тот, кто не хочет нарушать, сознательно не нарушает, имеет все возможности минимизировать риски. Те, кто нарушают, — эти все истории: «Кто-то нам подсыпал, провокация, мамой клянусь, никогда»... Там же все понятно.
— Как происходит обучение? И продвинулось ли на данный момент исследование по антидопингу? Потому что, когда я читаю вот эти большие-большие списки запрещенных препаратов, я понимаю, что в целом здоровый человек приблизительно раз в неделю что-нибудь...
— Да, употребляет запрещенное, сто процентов. Значительная часть лекарств, продаваемых свободно в аптеках российских, для спорта — употребляют запрещенные. Но, опять же, опять же, есть куча вариантов, когда можно использовать незапрещенную субстанцию. Вот эти истории, что там знала, не знала, — ну, это прямо лукавство.
— То есть все знают?
— Ну, это лукавство. То есть если ты не знаешь вот этого, ну ты же... Тогда зачем ты профессиональный? Ты же профессиональный: на карточку тебе СМСки о зарплате приходят, за второй регион ты выступаешь, кировку ты получаешь, питание ты требуешь, до сбора ты ездишь. А вот эти истории, что я там что-то вроде не прочитал, — ну, это сказки.
Но у нас в клубе, в ЦСКА, мы регулярно читаем лекции, у нас есть плакаты, правила безопасности, мы постоянно получаем информацию. И плюс, например, в ЦСКА у нас простое правило: у нас нет ничего такого в принципе в доступе, что может быть запрещенным. То есть условно у нас может быть сальбутамол, может быть липоталон, которые в определенных вариантах могут быть запрещены. Их нет в доступе, то есть их просто нет в доступе. Поэтому здесь, мне кажется, проблема существует. Те, кто химичен, назовем это так, такие всегда люди будут, окей, но там не надо рассказывать, что это что-то по циклу. Идиотов нет.
Но важнейший момент — это, кажется, загрязненность диетических добавок вот этими субстанциями. Есть ряд исследований, зарубежных исследований, когда исследователи покупали в интернете разрешенные добавки, и загрязненность этих добавок разрешенных неуказанными диетическими субстанциями — около 58 %. Вот как с этим бороться? Запрещать добавки вообще все использовать? Окей, но спорт профессиональный, конечно, да.
— Но просто странно еще получать лабораторные исследования на каждую банку. И это просто физически невозможно.
— Физически невозможно, это очень дорого. Каждая новая партия — это дорого. И плюс, кстати, лаборатория может просто не указать. И вот в этом отношении...
— Не указывают, у меня тоже такое было.
— Да, мы в футболе просто идем по пути, что где-то бренды...
— Типа, путем научного тыка: вот здесь вот не попадается, а вот здесь вот попадается?
— Ну да, мы изучаем, смотрим. Какие-то есть, там, Кельнский список есть, там, бренды крупные. Да, они дороже, да, они дороже.
Мне однажды, знаете, тренер по легкой атлетике молодой девочке принес мешок, прям натуральный мешок. Зашел, говорит: «Вот протеин. Я это купил в Подольске, там, на фуре где-то. Можно его использовать?» Мешок натуральный, 20-килограммовый. Я говорю: «Ну... Даже не знаю, что ответить. Вот не знаю, что ответить».
Или, знаете, когда мы видим рекламу, там, вот, на китайском там что-то написано, потом мы удивляемся, что там что-то находится. Все же, вот, я знаю, что в футболе мои коллеги в сборной много лет используют там четыре-пять брендов. Ну, мы применяем добавки: ну, там, протеин, креатин, да, электролиты, углеводные гели, кофеин. Но мы, ну, завали пробу сотни раз. Ни разу ни одной проблемы не было. Поэтому, с одной стороны, вот такая проблема существует, но, мне кажется...
— С другой стороны, она может быть преувеличена, если мы...
— Да. И, знаете, мне кажется, ну, вы как руководитель Федерации... Я знаю, по легкой атлетике там такие дискуссии были. Если тренер и спортсмены понимают, что руководство не на словах, а на деле категорически против допинга, проблема решена.
Когда человек понимает, что он нарушил, он сразу переходит на другую сторону, и у него не будет больше возможности, ну, скажем так, легализоваться. То есть когда допингер, реально допингер, является стигматизированной личностью его окружения, да, проблема закрывается.
А у нас, получается, в легкой атлетике есть тренеры, у которых семь-восемь человек дисквалифицированы были за стероиды и так далее, а он такой весь нищий, он, господи, даже знать не знает. Откуда 17-летняя девочка в интернете нашла пять стероидов, откуда сама? И написал: «Бог ты мой, охали, охали и продолжаем».
— В стандартном проявлении все-таки мы говорим о том, что, если это действительно вопрос с допингом и с достаточно серьезным допингом, то с высокой долей вероятности, конечно, это делается либо с разрешения, либо с совета, либо с... Ну, короче, в любом случае тренер с высочайшей долей вероятности проинформирован об этом.
— Особенно когда речь идет про детский и юношеский спорт.
— Да, да. Конечно, сто процентов. Это вообще просто не обсуждается.
«Мир движется в направлении долголетия, важно сделать его качественным»
— У меня крайний вопрос по поводу будущего медицины и будущего, в частности, спортивной медицины. Как ты считаешь, вот у нас будет... Если бы мы заглянули на пять-семь лет вперед, куда двигается медицина? Она двигается в то, что это будет, не знаю, искусственное сердце, условно, или у нас все-таки будет генетическая какая-то модификация, которая позволит заживлять все, что не заживляется, восстанавливать все, что не восстанавливается, не стареть, бежать?
— Я вот с коллегами в том числе общаюсь активно: с американскими коллегами, немецкими коллегами, которые, кстати, находятся только на передовой научной мысли с точки зрения технологии, финнами. И вот в общении с ними у меня сложилось впечатление, что, ну, первое — мы смертны. К сожалению, к сожалению, все мы смертны.
— Это, конечно, печально.
— Но мир движется в направлении, скажем так, активного долголетия. То есть когда мы недолго живем... Мы уже долго живем, мы должны качественно жить. Мы должны качественно жить. То есть мы должны жить 90 лет, и 90 лет должны быть наполнены качеством. Вот весь мир сейчас идет туда.
Профилактика саркопении, корректное лечение саркопении, лечение осложнения саркопении — то есть вот в это направление. И, знаете, профилактика... У нас в Советском Союзе была уникальная система профилактики заболеваний, потому что там уникальная вещь. Вот у нас раз в год обладает специализация, мы к ней как к обузе относимся: надо прийти, врачи что-нибудь найдут, опять же, и так далее. То есть мы машину на ТО раз в два года ставим, платим деньги и время теряем. Ни времени, ни денег потратить не хотим.
И вот профилактика будет сейчас, она будет массовая, действительно точная и полезная. То есть не так, что профилактика ради профилактики: давайте, там, зашел к травматологу, типа: «Ну что, здоров?» — «Здоров». Нет, он посмотрит, он актуально оценит, даст актуальные рекомендации, которые подходят именно мне.
Я думаю, что вот такая, с одной стороны, персонализированная, с другой стороны, массовая профилактика позволит нам жить гораздо дольше, гораздо дольше и гораздо качественнее за счет тех технологий, которые сейчас в мире. Сейчас очень много технологий в мире, которые есть, чтобы продлить, скажем, не старость, а качественную жизнь.
— Хорошо. Диагностика качественная — понятно, точечно ты должен решать какие-то свои вопросы. Саркопения, безусловно, профилактика ее и борьба с ней абсолютно точно важна, и поэтому надо всем-всем-всем-всем заниматься спортом. Не без фанатизма, но при этом абсолютно точно здоровый образ жизни является активным образом жизни. Все-таки ты считаешь, что это будет робототехника или генетика? Или что-то другое?
— Я все же взял бы упор в пользу, говоря проще, генетики, фармакогенетики. Потому что вот... хронобиология, фармакогенетика — вот где-то туда. Потому что вот мы смотрим, и вот крен в эту сторону идет, потому что даже генетика... От генетики в общем понимании зависит влияние нагрузки на организм.
Мы оба одинаковые, полностью одинаковые: став тела, все у нас одинаково. Она даже к нагрузкам может по-разному влиять. Чем это опосредовано? Да, факторами среды, несомненно, какими-то, но в основе... Конечно, конечно. И поэтому тоже, кстати, высокий уровень, там, не знаю, холестерина — ну, это по большей мере генетически детерминированное состояние. Поэтому здесь хоть на голове стой.
Вот я на маму свою смотрю: она 59-го года рождения, выглядит лет на 45, она ни разу в жизни не была у косметолога. Так сложилось.
— Когда люди говорят о том, что, ну, там, не знаю, мне, допустим, надо очень мало спать для того, чтобы высыпаться... Ну, просто вот я сплю там шесть-семь часов, я высыпаюсь, мне так хорошо. И когда люди на меня смотрят: «Боже мой, ты вот тут, и вот, вот как ты так вот можешь?» — я говорю: «Вы знаете, но это не то...» Это же не я молодец. Ну, то есть это же не я, Рома, это не я молодец. Это просто когда-то мои бабушки и дедушки вот таким образом сложили гены, что в целом мне нужно меньше, чем...
— Сто процентов. Кстати, мы до эфира разговаривали про финно-угорскую группу. И вот есть такая патология сердечной мышцы, которая характерна для... лиц этой группы, которая приводит к тому, что во время вводных этапов они погибают.
— Да, есть такое.
— То есть это прямо связано для этой группы, характеристики. То есть куча всего, и, конечно...
— Да. Безусловно, если мы будем изучать геном, если мы его будем хорошо и качественно расшифровывать и помогать себе его каким-то образом модифицировать или хотя бы сохранять в первозданном виде...
— Приемлемом виде, да.
— Ну, хотя бы в каком-то виде, в нормальном, да, то было бы хорошо. Спасибо большое.
Комментарии