От чёрно-белого «Рекорда» до олимпийской арены: путь болельщика длиной в десятилетия
Личная история о том, как детская мечта и любовь к спорту пережили годы, страны и расстояния.
Когда я был школьником, мы жили в типовом девятиэтажном панельном доме. Тогда он казался мне огромным, хотя внутренние стены квартир были настолько тонкими, что любой звук свободно проходил сквозь них. Особенно — звук нашего чёрно‑белого телевизора «Рекорд», который в восьмидесятые годы прошлого века стоял почти в каждой квартире.
Я рос довольно спортивным мальчиком и особенно любил уроки физкультуры. Никогда не забуду, как мы сдавали лыжные нормативы на заснеженной набережной Камы: Пермская средняя школа № 32, где я тогда учился, находилась совсем недалеко от реки, и это было идеальное место для таких занятий.
Мне нравилось не только заниматься спортом, но и смотреть трансляции соревнований по телевизору. Во время Олимпийских игр, которые занимали почти всё эфирное время, я с нетерпением ждал окончания учебного дня, чтобы скорее вернуться домой и прильнуть к экрану.
Мои родители днём были на работе, поэтому большую часть времени я проводил перед телевизором один. Тем не менее нередко бывали моменты, когда мы собирались у нашего тогдашнего «Рекорда» всей семьёй — это были трансляции соревнований по фигурному катанию.
К моему сожалению, в этих состязаниях самое интересное начиналось далеко не сразу. Сначала показывали тех, кто точно не претендовал на медали. Мне казалось, что они катаются бесконечно долго, и я терпеливо ждал, зная, что советские спортсмены, чьи имена тогда были у всех на устах, выйдут на лёд только ближе к концу. А это означало, что соревнования затянутся до позднего вечера.
И вот, когда комментатор произносил: «На разминку выходят сильнейшие пары…», родители, глядя на мой сонный вид, отправляли меня спать, объясняя это тем, что утром нужно рано вставать в школу. Внутри у меня всё обрывалось — я так ждал этот момент. Но со временем я придумал маленькую хитрость: просил оставить дверь в комнату приоткрытой, и родители соглашались, думая, что я просто боюсь темноты.
Это было неправдой — я не боялся темноты. Я боялся пропустить наших. Когда на лёд выходила пара из Советского Союза, я, лёжа под одеялом, крепко сжимал кулаки и не разжимал их, пока не слышал долгожданное: «Оценки… шесть ноль, шесть ноль…». Тонкие стены нашей квартиры пропускали почти всё, но приоткрытая дверь позволяла слышать музыку и голоса комментаторов так ясно, будто я сидел рядом с родителями. Нередко эта музыка была настолько красивой, что мне не составляло труда увидеть в воображении всё, что происходило на льду: скольжение, вращения, прыжки. И когда в конце звучал гимн СССР, на моём лице появлялась улыбка, и мне казалось, что в тот момент не было в мире счастливее человека, чем я, потому что я радовался не просто победе — я радовался тому, что самые сильные фигуристы были именно из моей страны.
Я помню, как однажды пообещал себе, что когда‑нибудь обязательно увижу такие соревнования вживую. Тогда это казалось почти несбыточной мечтой: всё, что показывали по телевизору, было где‑то далеко, в другом мире, недоступном обычному школьнику из Перми.
Годы шли, а я всё так же следил за соревнованиями по телевизору — уже без родительских напоминаний о том, что пора спать. Но желание однажды увидеть всё собственными глазами не отпускало меня, пока в какой‑то момент я не понял: если не решусь сейчас, то не решусь никогда. Тогда я и отправился в Милан — на Олимпиаду. Самую что ни на есть настоящую. Чтобы оказаться среди таких же увлечённых спортом болельщиков, как и я.
Заняв своё место на трибуне Milano Ice Skating Arena, я взглянул на лёд — и вдруг понял, что передо мной открывается вся картина целиком. Не то, что выбирает оператор, не то, что решает показать режиссёр телетрансляции. А всё сразу: лёд, борта, судьи, тренеры у кромки, спортсмены, настраивающиеся на начало своей программы ещё до того, как их увидит весь мир. Это живое, полное деталей зрелище завораживало так, как телевизор со своими рамками экрана никогда не мог.
На этой Олимпиаде не оказалось тех фигуристов, которых мне особенно хотелось бы увидеть. Но я всё‑таки выбрал для себя пару — они представляли страну, когда‑то бывшую частью той большой страны, где прошло моё детство. И именно за них я болел.
Едва они вышли на лёд, внутри будто что‑то дрогнуло. А во время их проката я вдруг заметил, что снова крепко сжимаю кулаки — точно так же, как делал это больше сорока лет назад. Я просидел так до самого объявления оценок. Разумеется, я не услышал тех самых, навсегда отпечатавшихся в памяти, «шесть ноль, шесть ноль», и не мог рассчитывать, что в случае их победы над ареной прозвучат знакомые аккорды гимна. Но ребята выступили достойно — и это было главное.
Когда всё закончилось и лёд снова опустел, я вдруг понял, что прожил не просто очередной день — я прожил своё давнее обещание самому себе. Там, на трибуне, среди тысяч людей, я почувствовал, как прошлое и настоящее сошлись в одну точку: мальчишка, который когда‑то лежал под одеялом, сжимал кулаки и слушал, как из соседней комнаты доносятся голоса комментаторов, потому что боялся пропустить наших спортсменов, и взрослый человек, увидевший мечту своими глазами. И в этот момент я ясно ощутил: время проходит, страны меняются, но мечты, которые мы носили в себе в детстве, не исчезают. И именно они приводят нас туда, куда мы так давно хотели попасть.
— Григорий Маркин
Рада, что вы исполнили свою мечту!