«Его больше нет».
— Миссис Лонис Байас, 19 июня 1986 года
ТОНИ
Утром 19 июня 1986 года, в последние мгновения сна, меня охватил страх. Стук в дверь моего товарища по команде Дэвида Грегга ворвался в самый конец какого-то леденящего душу сновидения, которое я так и не смог толком вспомнить. Полоска света, пробивавшаяся из-под двери, то и дело мерцала от тени Дэвида. Он метался из стороны в сторону.
Стук становился всё отчаяннее, и в мгновение ока я оказался у двери. Было ясно, что Дэвид не просто дурачится. Я сосредоточился, повернул ручку и резко распахнул дверь. Дэвид буквально ввалился в мою комнату, схватил меня за руку и попытался что-то объяснить. Он был настолько взволнован, а я настолько одурманен странным сном, что его слова сливались в сплошной поток, словно скороговорка аукциониста из фильма ужасов. Он продолжал метаться из стороны в сторону, тараторя без остановки, а я сквозь сонную, полубессознательную пелену сумел разобрать лишь отдельные слова: «Ленни», «припадок» и «больница Лиленд».
До меня не доходил смысл его слов, но вид дрожащего, бессвязно говорящего Дэвида, который на рассвете буквально бросался из стороны в сторону, произвёл на меня впечатление. Что-то случилось. Что-то ужасное. Дэвид выскочил из моей комнаты в общежитии «Аллегейни-холл», а я лихорадочно натягивал одежду, пытаясь понять, что происходит. Стук кулаков в другие двери превратил весь наш жилой блок в настоящий сумасшедший дом.
«Припадок?» Я мог представить себе только неконтролируемую дрожь и закатывающиеся глаза.
«Эпилепсия?» Нет, с Ленни такого быть не могло.
Что, чёрт возьми, вообще происходило?
В коридоре мы с другим первокурсником, Дэйвом Дикерсоном, наперебой задавали друг другу вопросы.
— Что сказал Дэвид?
— У Ленни мог случиться припадок?
— Когда Ленни вернулся домой?
— Ты его видел?
Вопросов было множество, а ответов не было вовсе. Единственное, что мы оба знали наверняка, — название больницы «Лиленд Мемориал». Поэтому мы бросились к моей двухместной машине и помчались туда. Дикерсон указывал дорогу, а я срезал повороты и резко переключал передачи. Путь, который обычно занимал восемь минут, мы преодолели за пять. Всю дорогу мы продолжали перебирать всевозможные объяснения, не располагая ни единым фактом. Ничего не имело смысла. Тело Ленни было идеально отлаженным механизмом.
Припадок?
Может, у него на что-то аллергия. Точно! На церемонии наверняка подавали крабов и другие морепродукты. Врачи выпишут лекарства, снимут симптомы, и всё будет хорошо.
Пищевое отравление?
Конечно! Наверняка среди закусок, которыми Ленни угощался, наслаждаясь роскошной жизнью после торжеств по случаю драфта НБА, попалось что-то испорченное. Вот почему мы не видели его в среду и так и не услышали рассказов о Ларри Бёрде и других легендах «Селтикс», вошедших в Зал славы.
Ему стало плохо в самолёте по дороге обратно в Мэриленд!
Вот почему мы его не видели. Наверняка он заболел, устал, а организм просто не принял какую-нибудь сырую рыбу или стейк с кровью.
Это припадок. У молодых людей бывают припадки.
Это эпилепсия. Ему просто нужно подобрать правильное лекарство.
Эти пять минут бешеной езды, наполненные попытками придумать самые благополучные объяснения происходящему, не давали нам окончательно сойти с ума. Но я никак не мог забыть выражение ужаса на лице Дэвида Грегга. Он был белый как призрак.
Мы подъехали к больнице, и игра в догадки, отчаянные попытки ухватиться за надежду закончились.
Дикерсон выскочил со своего сиденья ещё до того, как моя машина окончательно остановилась, и быстрым шагом направился к главному входу.
А я не мог пошевелиться. Я так крепко вцепился в руль, что пальцы словно приросли к нему. Мне было страшно разжать руки, страшно выйти из машины и оказаться в мире жестокой правды. Перед глазами стоял Ленни, широко улыбающийся в своей новой кепке «Селтикс». Я словно слышал его громовой голос, шутки и смех в раздевалке. Вспоминал, как вскочил со скамейки, когда он забил сверху спиной к кольцу, закрепив нашу важнейшую победу над Северной Каролиной. Мне доводилось слышать, что в критические моменты перед глазами человека может промелькнуть вся его жизнь. В те несколько секунд, пока я неподвижно сидел в машине, перед моим мысленным взором в каком-то оцепенении проносились образы Ленни Байаса.
Меня трясёт, но в конце концов я заставляю себя выйти из машины. «Лиленд» больше похож на клинику, чем на больницу. Если бы Ленни требовалась экстренная медицинская помощь, его бы сюда не привезли. Мой измученный мозг пытается убедить меня, что с ним наверняка всё в порядке, иначе мы сейчас ехали бы в «настоящую» больницу в центре Вашингтона.
Вокруг тихо. Неподалёку от входа я замечаю полицейскую машину без опознавательных знаков.
За стеклянными дверями мелькают какие-то фигуры, и наружу выходят наши товарищи по команде Джефф Бакстер и Кит Гэтлин, о чём-то напряжённо разговаривая. Кит держит руки на голове, а Джефф сжимает пальцами переносицу. Они замечают нас, и одного взгляда на их искажённые мукой лица мне хватает, чтобы понять: что бы ни происходило, ничего хорошего ждать не приходится.
Похоже, этот припадок действительно серьёзный.
Мы торопливо проходим через входные двери в зал ожидания и видим наших товарищей по команде, разбредшихся по всему помещению. На их лицах страх и тревога. Никто по-прежнему ничего не знает, и вопрос «Что случилось?» снова и снова звучит среди собравшихся, перемежаясь вздохами, испуганными возгласами и стонами отчаяния. Я пытаюсь остановиться и поговорить с каждым, хоть немного успокоить ребят, самому найти хоть какое-то утешение, заставить свои страхи уступить место надежде.
Проходит, кажется, целая вечность, но никаких новостей так и нет. Только бесконечные догадки. Ничего не имеет смысла. Мы цепляемся за поговорку «Отсутствие новостей — хорошая новость», и постепенно наше вынужденное самоуспокоение перерастает в уверенность. Что бы ни случилось с Ленни, это временная и незначительная неприятность. Иначе просто быть не может.
Никакой припадок не помешает Ленни выйти отсюда вместе с нами. В конце концов, он же «Тот Самый Парень». Всё, чего он когда-либо добивался, делало его ещё более выдающимся, талантливым, сильным и удивительным по сравнению с остальными. Разве мог какой-то припадок, каким бы загадочным и пугающим он ни был, свалить его с ног?
Мысль о том, что Ленни может умереть, даже не приходит мне в голову. Во-первых, такие молодые парни, как мы, бессмертны. А во-вторых, я боготворил Ленни уже три года, и после двенадцати месяцев, проведённых в спортзале, где я бегал и тренировался с отягощениями бок о бок с лучшим спортсменом студенческого баскетбола, я точно знал: Лен Байас неуязвим.
Припадок — это страшно, но от него ведь наверняка можно оправиться.
Миссис Байас торопливо входит в больницу и вместе с врачами направляется по коридору, чтобы узнать, что с её сыном. Каждая минута до её возвращения кажется часом. Внезапно двери распахиваются, и по моему лицу пробегает лёгкий поток воздуха, который я словно ощущаю до сих пор. Когда миссис Байас направляется к нам, напряжённое ожидание высасывает из меня последние капли адреналина, благодаря которому я ещё держусь и не позволяю себе сломаться. На три мучительно долгие секунды я замираю, пытаясь прочитать что-нибудь по её движениям. Передо мной мать моего друга. Она держится спокойно и уверенно, словно готова развеять ужас, сковавший всех в зале ожидания.
Поднимаясь, чтобы выслушать миссис Байас, я шепчу короткую молитву: «Пожалуйста, пусть с Ленни всё будет хорошо».
Миссис Байас разводит руки и отчётливо произносит:
— Его больше нет.
Она говорит так спокойно и умиротворённо, что на мгновение я даже испытываю облегчение. Я неправильно понимаю её слова. Мне кажется, что «его больше нет» означает, что Ленни перевели в другую больницу или что он уснул под действием лекарств. Проходит секунда, пока во мне нарастает сомнение и я пытаюсь осмыслить услышанное. А в следующую секунду время останавливается. До меня наконец доходит: «ЛЕННИ БОЛЬШЕ НЕТ». Все пять чувств словно разом отключаются. Потрясение парализует мой разум и тело, я не могу дышать. Всё вокруг замирает. Мой друг не может умереть.
Мне всего восемнадцать.
Я рухнул на стул, и стены вокруг нас словно обвалились. Боль пронзила мне грудь. Я закрыл лицо руками, а в ушах зазвенел ровный, непрерывный сигнал кардиомонитора, который раздаётся, когда жизнь обрывается. Из всего, что говорили в зале ожидания, в памяти не осталось ничего, кроме двух слов миссис Байас, сливавшихся с этим воображаемым звуком.
Новость о том, что Ленни срочно доставили в больницу, разлетелась с невероятной скоростью, хотя тогда ещё не существовало ни интернета, ни Твиттера. Журналисты, собравшиеся у входа, не позволили нам с Дикерсоном выбежать наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Когда мы повернули обратно в вестибюль, Дэйв обнял меня за плечи, и я почувствовал, как бешено колотится его сердце. Это окончательно убедило меня, что кошмар происходит наяву. Ленни Байас ушёл навсегда, а вместе с ним исчезла и та жизнь, которой мы наслаждались и которая, как нам казалось, ждала нас впереди.
Я оглянулся на зал ожидания сквозь ладони, мокрые от слёз. Картина товарищей по команде, охваченных горем и отчаянием, навсегда врезалась мне в память. Она чудовищно противоречила всему, что мы пережили вместе за прошедший год. Такого просто не могло случиться.
Последние слова были произнесены. Семья Байас ушла, чтобы пережить своё горе вдали от посторонних глаз, а мы, оставшиеся в больнице «Лиленд Мемориал», сидели в оцепенении, понимая, что этот кошмар никогда не закончится.
Ленни Байас был мёртв.
Его больше не было.
В тот день, когда умер Ленни, мне было трудно дышать. И вот уже больше тридцати лет почти каждый день наступает мгновение, когда мне снова становится трудно дышать от печальных воспоминаний, навсегда оставшихся со мной после того, как я слишком рано потерял человека, ставшего мне братом. Под тяжестью осознания случившегося я закрыл глаза и мысленно вернулся в другое, счастливое время. Я снова сидел на заднем сиденье нашей семейной машины, ехавшей по межштатной автомагистрали I-95 после поездки в Колледж-Парк, и слышал, как мой юный голос объяснял родителям, почему посещать другие университеты — пустая трата времени. Я уже всё решил.
Я хотел играть за Мэрилендский университет вместе с великим Леном Байасом.
УОЛТ
Семья Байас и игроки «Террапинс», которые утром 19 июня 1986 года находились в больнице «Лиленд Мемориал» и отчаянно надеялись на лучшее, пережили невообразимое. Смерть рано или поздно приходит за каждым, но потрясение от внезапной гибели человека, особенно молодого и сильного, невозможно осмыслить. Оно навсегда оставляет близких в плену того жестокого мгновения. Мы храним в сердце память о семье Байас, но, говоря об уроках Лена, прежде всего хотим рассказать о стойкости человеческого духа.
В моём представлении его смерть связана с легендой о возрождении феникса. Лен Байас превратился в прекрасную звезду и сиял настолько ярко, что собственное пламя поглотило его. Но из этого пламени восстаёт новый феникс. Его дух продолжает жить в нас, и благодаря этому духу, этому образцу совершенства мы устремляемся навстречу своим мечтам.
Нестерпимая боль от потери Лена породила во мне неиссякаемый источник слёз, которые я никак не мог сдержать, и поток чувств, захлёстывавший меня ещё долгие десятилетия. Какая-то часть меня до сих пор боготворит Лена Байаса, и я всегда буду скорбеть о столь яркой жизни и блестящей карьере, оборвавшихся так рано. Но другая, закалённая, словно сталью покрытая часть моей души восприняла его смерть как знак, как урок, призывавший меня вести более безопасную и здоровую жизнь. Она же указала мне далёкую цель, ради которой я смог отбросить сомнения и страхи и твёрдо встать на путь, впоследствии ставший делом всей моей жизни.
Возможно, для шестнадцатилетнего подростка это звучит слишком серьёзно, но мой земляк и герой, любимец всего сплочённого сообщества округа Принс-Джорджес, пережил немыслимое. Чтобы справиться с парализующим горем, я поклялся стать похожим на «Того Самого Парня», олицетворявшего для меня безупречную грацию и силу.
Возможно, подростки по самой своей природе особенно восприимчивы к переменам, ведь они постоянно живут в ожидании чего-то нового, обладая огромным потенциалом и предчувствуя неизвестное событие, которое укажет им направление. Одни ищут движение или идею, к которой могли бы примкнуть, но никто не выбирает трагическую гибель кумира в качестве толчка к переменам. Подобная катастрофа, обрушившаяся на шестнадцатилетнего парня, только начинающего выходить из подросткового возраста, оставляет последствия на всю оставшуюся жизнь.
1986 год стал началом моего личного бунта, внутреннего восстания против отчаяния и позора.
В семь лет я, скорее всего, просто не сумел бы понять, что означает смерть Лена.
В десять лет я, возможно, какое-то время погоревал бы, а затем нашёл себе нового героя.
В тринадцать лет меня раздирали бы противоречия, я задавал бы вопросы и размышлял о сделанном выборе.
В двадцать один год у меня уже хватило бы взрослого жизненного опыта, чтобы направить своё горе в определённое русло.
Но мне едва исполнилось шестнадцать. Я робко приближался к взрослой жизни, подвергал сомнению собственные принципы и пытался найти дорогу в неопределённое будущее. Масштаб трагедии указал мне направление. Смерть Лена Байаса стала тем самым событием моей юности, которое заставило меня сказать себе: «Вот чему я посвящу свою жизнь».
Одних мальчишек, превращающихся в мужчин, побуждает к действию желание служить своей стране. Других ведёт вперёд стремление осуществить детские мечты. Кто-то встречает девушку своей мечты, и жизнь внезапно обретает новый смысл. Мой земляк и герой умер молодым, и потеря человека, столь важного для меня и оказавшего на меня такое сильное влияние, изменила мой образ мыслей. Лен Байас помог мне осознать своё предназначение — и тем, как он жил, и тем, как умер.
Потеря Лена Байаса окончательно связала мою судьбу с Мэрилендом. Благодаря ему я гордился тем, что родом из этого штата, а «Террапинс» стали моей любимой баскетбольной командой. Он поднял нас на вершину всеобщего восхищения, а его трагическая смерть в момент величайшего триумфа причинила всему сообществу болельщиков «Террапинс» такие страдания, какие постороннему человеку невозможно представить. Я решил, что единственный способ хоть немного облегчить собственную боль и всеобщее горе — открыть новую страницу, вернув Мэрилендскому университету былое величие.
Лен Байас пробился в Колледж-Парк из соседнего Лэндовера, где находился его дом. Если он сумел это сделать, значит, смогу и я. Я собирался пройти тот же путь из Темпл-Хиллз в «Коул-филд-хаус» и помочь возродить разгромленную команду «Террапинс».
Мы обожали Лена, словно он был членом нашей семьи, и, как бывает, когда внезапно отнимают любимого близкого человека, какое-то время не могли сдвинуться с места. Настолько личной и мучительной была эта потеря. Какое-то время царила одна лишь печаль, и не существовало ни целительного средства, ни человека, к которому можно было бы обратиться за утешением. На улицах, в газетах и по телевидению Лена и Мэриленд беспощадно поливали грязью. Я всё надеялся, что кто-нибудь выступит и напомнит людям, кем на самом деле был «Тот Самый Парень» и сколько Лен сделал для нашего сообщества, для нашей гордости и чувства собственного достоинства. Для некоторых это горе оказалось невыносимым. Они отвернулись от прежнего кумира, похоронили воспоминания о его удивительных достижениях и нашли себе другого героя.
Я решил заявить о своей позиции, начав играть в баскетбол за Мэрилендский университет.
Другими словами, я решил стать таким, как Лен Байас.
Представление людей о тебе становится для них реальностью, куда бы ты ни отправился — от моего родного Стоуни-Крика в Виргинии до самого Тимбукту. Мой товарищ по команде умер после употребления кокаина, а значит, любой встречный может решить, что я тоже употребляю кокаин. В его воображении я не просто наркоман, а законченный «крэковый торчок», воплощение той чудовищной стороны наркотика, который Голливуд привык изображать безобидным спутником развлечений. Это клеймо парализует человека и уничтожает саму возможность считаться невиновным. Я никогда не употреблял кокаин, но когда разгорается пожар, факты уже никого не интересуют. В огне сгорают все.
— Ого, какой ты высокий! В баскетбол играешь?
— Да.
— За какую команду?
— За Мэриленд.
— А-а.
После снисходительной ухмылки собеседник отворачивается. Приговор уже вынесен, и моя виновность не вызывает сомнений. Если человеку хватает воспитания, уходя, он бросает через плечо ничего не значащее «удачи».
В течение того единственного, удивительного сезона, который изменил всю мою жизнь и который я провёл в одной команде с Ленни Байасом, болельщики расспрашивали меня об играх в конференции Атлантического побережья и призывали нас разгромить Северную Каролину и Дьюк. Но 19 июня 1986 года тень смерти Ленни легла на всех нас, поставив под сомнение нравственность каждого человека в Мэрилендском университете и порядочность его товарищей по команде.
Там, где прежде была радость, теперь в лицах незнакомцев мы видели недоверие. Там, где раньше были надежды и большие перспективы, теперь во взглядах, обращённых на нас, читалось: «Виновен, потому что был рядом» и «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». После всего одного сезона три года спортивных сражений и славных побед, которых я с таким нетерпением ждал, оказались омрачены. Впереди меня, казалось, не ожидало ничего, кроме обвинений и неудач.
Приспущенные флаги штата отражали настроение всей страны. Для меня, моих товарищей-первокурсников и всей спортивной семьи «Террапинс» в первые дни после потери нашего брата эти флаги стали постоянным напоминанием о новой жизни, наполненной стыдом и подозрениями.
В глазах людей, не желавших задумываться о случившемся, каждый представитель Мэрилендского университета нёс свою долю ответственности за смерть Ленни Байаса, а также за крушение и позор прославленной спортивной традиции. Ко всем студентам-спортсменам Колледж-Парка относились как к «обычным подозреваемым», но баскетболисты превратились во «врагов общества номер один».
Общественное мнение обладает огромной силой, и изменить укоренившееся отношение бывает чрезвычайно трудно. Поэтому мой путь к жизни после смерти Ленни Байаса начался с борьбы против огромной толпы разгневанных людей, на лицах которых читались сомнения и недоверие. Подавленность взяла верх, и я замкнулся в себе. Каждый день одиночества превращался в очередные двадцать четыре часа, проведённые под гнётом потрясения. Мой друг умер, академический скандал лишил меня права выступать в сезоне 1986/87, и мой мир рухнул.
Мне восемнадцать лет, а моя жизнь уже закончилась.
Моё шестнадцатилетнее сердце разрывалось от боли, когда на следующее утро я плакал, слушая, как по радио снова и снова повторяют трагическую новость. Единственным утешением оставались воспоминания о том, как я стоял в очереди на броски из-под кольца в «Коул-филд-хаусе», а где-то рядом был «Тот Самый Парень». Поэтому мысленно я до сих пор стою в той очереди, и Лен всегда рядом со мной. Каждое утро, когда я просыпаюсь с этим ощущением, лишь укрепляет мою решимость сохранить его до конца жизни.
В день смерти Лена Байаса баскетбольные площадки опустели, а цепи, заменявшие сетки на кольцах, безмолвно висели на ветру. В Темпл-Хиллз ни у кого не было сил выйти поиграть в баскетбол, потолкаться под кольцом, обменяться колкостями и взлететь над площадкой в том счастливом безумии, которое дарит игра. Округ Принс-Джорджес черпал вдохновение в своём земляке и герое, а его смерть словно выпустила из всех нас воздух.
Мы потеряли местную суперзвезду, лучшего баскетболиста, когда-либо надевавшего красную форму «Террапинс». Это было несправедливо и жестоко. Парализующая боль от этой потери навсегда вплелась в ткань моей жизни, став раной, которая будет болеть до самого конца.
Лену было всего двадцать два, но, на мой взгляд, ему уже не нужно было проводить ни одного баскетбольного матча. Он победил. Он добился своего и показал мне дорогу. Сердечная боль оттого, что его больше нет рядом, что я не могу поблагодарить его и уже никогда не стану ему младшим братом, превратила мои юношеские стремления и страсть в прочную основу убеждений, которая поддерживала меня и направляла всю дальнейшую жизнь.
Горе, злобные разговоры о моём родном округе Принс-Джорджес и изображение Мэрилендского университета и его студентов-спортсменов преступниками и изгоями американского спорта обрушились на меня и мою семью словно град пылающих стрел. Чтобы отразить этот натиск, я должен был поступать правильно.
На занятиях: полная сосредоточенность.
Дома: полная сосредоточенность.
На площадке: полная сосредоточенность.
Я сосредоточился на том, чтобы стать таким, как Лен Байас.
Каждый день мучительно долгого лета 1986 года вся страна словно говорила одним голосом, обрушивая на Мэриленд и Лена Байаса оглушительный хор обвинений. Его изображали чудовищем, а Колледж-Парк и, по сути, весь округ Принс-Джорджес — болотом, породившим этого монстра. И, конечно же, «правда» непременно должна была всплыть наружу, после чего нас всех следовало наказать, независимо от того, совершили мы что-нибудь дурное или нет.
Смерть Лена Байаса нанесла сокрушительный удар по духу нашего сообщества и бушевала в моём сердце, наполняя его скорбью и страданием. Но, как я впоследствии понял, ничто не длится вечно, и постепенно начали появляться признаки возрождения. Их нужно было искать, но они существовали. На уличных площадках баскетболисты по-прежнему спорили, кому во время неофициальных матчей достанется право называться «Байасом». Настоящие игроки понимали, какая сила заключалась в этом имени.
Я больше не воспринимал баскетбол просто как игру. Я чувствовал необходимость господствовать на площадке, сокрушать соперников и вновь поднять престиж округа Принс-Джорджес на ту вершину, куда нас вознёс Лен. Смерть Лена Байаса в двадцать два года настолько потрясла меня, что я уверовал: я обязан всё изменить к лучшему. Я должен был играть в баскетбол за Мэрилендский университет и получить там диплом.
Четыре славных года Лен Байас вдохновлял всё сообщество «Террапинс», вновь заставил каждого любителя баскетбола в стране обратить внимание на Мэрилендский университет и доказал всем остальным величие мэрилендского баскетбола. Но хватило всего одного дня после его смерти, чтобы Колледж-Парк и округ Принс-Джорджес в штате Мэриленд превратились в нежелательных изгоев академического и спортивного мира. Легендарного тренера Лена, Чарльза «Лефти» Дризелла, заменили, а решение назначить Роберта «Боба» Уэйда его преемником оказалось непопулярным.
Избитым обвинениями и оставленным без поддержки сторонникам Мэриленда приходилось стискивать зубы и расправлять плечи, чтобы выстоять под непрекращающимся потоком слухов, обвинений и откровенной клеветы, накатывавшим на них, словно океанская волна. Всё, что писали в газетах или показывали по телевидению о Мэриленде, неизменно становилось главной новостью, несло уныние и причиняло глубоко личную боль.
Я — часть округа Принс-Джорджес. Я люблю «Террапинс». Я люблю Мэриленд, и Мэриленду требовалось, чтобы вся семья болельщиков «Террапинс» пришла ему на помощь. Ему были необходимы сила и поддержка каждого жителя округа. Я считал себя добровольцем, человеком, способным изменить положение к лучшему, если я буду поступать правильно и подавать окружающим положительный пример.
Подобно тому как Лен превратил свою злость на конференцию Атлантического побережья в стимул играть со сверхчеловеческой силой во время своего громкого заявления о себе, я направил собственное разочарование на укрепление внутренней стойкости. Чтобы противостоять мрачному образу «Того Самого Парня», который рисовали окружающие, я решил подражать Лену в его лучшие, самые яркие моменты. Я играл на тех же площадках, где играл он, бросал по кольцу до темноты, всюду носил с собой мяч и делал всё то, что, как мне рассказывали, делал он сам, оттачивая своё мастерство. И во всём этом у меня была одна цель: вслед за Леном Байасом поступить в Мэрилендский университет и вернуть моему Мэриленду радость баскетбола.
УРОКИ ЛЕННИ. ПУТЬ ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ ЗВЕЗДЫ. Глава 1. МЕЧТА
Спасибо, что читаете «Баскетбольную полку»! Ваши комментарии и реакции дают понять, что эта работа не проходит зря. А донаты помогают «Баскетбольной полке» пополняться новыми книгами. 📚 Также подписывайтесь на наш Telegram-канал @basketpolka, где в настоящий момент публикуется книга про Хокинса. А здесь доступна книга на русском «Майкл и я. Наша игровая зависимость… Мой крик о помощи!»
Комментарии