— Кэззи! Кэззи! Не туда, Кэззи! — заорал я. Я не мог поверить своим глазам: Кэззи выиграл спорный мяч и понёсся не к тому кольцу.
Это случилось вскоре после того, как в Сан-Франциско оборвалась наша шестиматчевая победная серия. Более того, после этого мы проиграли два матча подряд и теперь приехали в Балтимор, пытаясь избежать третьего поражения. В начале четвёртой четверти Дик Ван Арсдейл завладел мячом после спорного и отдал его Кэззи. Тот рванул к чужому кольцу. Мяч отскочил от его ноги и ушёл за пределы площадки, так что мы уже никогда не узнаем, собирался ли он бросать.
Разговор в раздевалке после матча был уморительным. Особенно учитывая, что выиграли мы всего два очка — 111:109.
— Я знал, что бегу не туда, — настаивал Кэз. — Я слышал, как Ред орёт. Я не собирался бросать.
Эм Брайант посмотрел на Кэззи так, будто хотел сказать: «Ты это серьёзно?»
— Конечно, не собирался, — сказал он Кэззи. — Ты уже присел для броска.
Игроки рассмеялись.
— Послушайте, — крикнул Расселл остальным. — Вы что, правда думаете, что я собирался бросать этот мяч? Стыдно вам.
Уолт Фрейзер поднял голову.
— Но ты ведь с мячом не развернулся обратно, — с невозмутимым видом заметил он.
— Поверьте, я бы не стал бросать, — продолжал настаивать Кэззи. — Да они вообще неправильно расположились перед спорным.
Это привело к спору между Ридом и Брэдли и позволило Кэззи незаметно улизнуть.
Это был хороший знак. Игрокам было весело. Им нравилось быть вместе. Конечно, победы этому помогают. К тому времени Брэдли уже полностью вернулся в игру и получал много игрового времени — как и Кэззи, Ван Арсдейл, Барнетт и Рид. Команда набирала ход. Побеждали мы пока не так часто, но наша защита, особенно прессинг, становилась всё лучше.
Фрейзер по-прежнему проводил на площадке всего около восемнадцати минут за матч, но прогресс был очевиден. Мне понравилось, как он изматывал Эрла Монро в Балтиморе. Тогда я ещё не знал, что это станет началом чего-то большого в НБА — Фрейзер против Монро. Несколько вечеров спустя в Детройте он помог нам сдержать Дэйва Бинга и Эдди Майлза. В тот вечер я дал ему двадцать восемь минут и решил, что после перерыва на Матч всех звёзд он будет играть больше. Намного больше.
К Матчу всех звёзд 1968 года мы подошли с результатом 23–28. Восток разгромил Запад — 144:124, причём матч проходил в Гардене. Наш Барнетт, как мы и ожидали, проявил себя отлично: за двадцать две минуты реализовал 7 бросков из 12. Не хуже сыграл Рид — 7 из 14 и восемь подборов за двадцать пять минут.
Примерно тогда же объявили, что в следующем сезоне лига расширится. В неё вступали Милуоки и Финикс. «Никс» это не понравилось. Клуб выступал против расширения. Сейчас был совсем не тот момент, когда нам хотелось отдавать кого-либо из своих игроков.
Сила нашей команды заключалась в её глубине. Столько лет мы мучились и пытались отстроить команду заново. И теперь, когда у нас наконец начало что-то получаться, нам предстояло потерять трёх игроков, причём одного из нашей первой восьмёрки. Защитить от драфта расширения можно было только семерых, и для нас это представляло гораздо большую проблему, чем для остальных команд.
Мне всё это совершенно не нравилось. Не нравилось беспокойство, которое возникнет среди игроков, как только начнут гадать, кого оставят, а кого нет, — а гадать начали сразу же. Не нравилась мне и сама мысль о том, чтобы тяжёлым трудом выстраивать командную защиту и нападение, а потом лишиться важной части команды.
В то время я довольно свободно распоряжался составом. Случались матчи, в которых девять игроков проводили на площадке по шестнадцать и более минут. Они становились настолько хороши, что порой я им вообще был не нужен. Однажды они это доказали. Меня впервые удалили с матча «Никс» в качестве тренера, Рид принял команду, и мы победили.
Это была наша первая домашняя игра за семнадцать дней. Мы только что вернулись из поездки, в которой провели десять матчей, и играли против Сан-Франциско, оставшегося без Нейта Термонда. Я получил два технических, а в НБА это означает автоматическое удаление. При этом по-настоящему моим был только второй. Первый я получил, пытаясь защитить Рида.
Они с ЛаРуссо опять сцепились. Думаю, Уиллис так и не забыл удар, который Руди нанёс ему годом ранее. На этот раз Рид выставил локоть и свалил ЛаРуссо с ног. Я вскочил и принялся орать на судей, требуя, чтобы они заставили этого парня отцепиться от Уиллиса. Отчасти это была дымовая завеса. Я хотел отвлечь судей, если получится.
За 2:43 до конца третьей четверти я получил технический. А за 2:43 до конца четвёртой — второй, и снова из-за ЛаРуссо. На этот раз судьи засчитали ему попадание, несмотря на фол, и мне это решение не понравилось. Эрл Стром выписал мне сразу два технических фола и жестом показал, что я удалён с площадки. Я назначил тренером Рида.
— Что мне разыгрывать? — спросил Уиллис, отнесясь к новой должности со всей серьёзностью.
Я сказал ему делать с командой всё, что захочется. Кто-то из ребят предложил её продать. Оставшиеся минуты Уиллис отработал тренером на славу. За шесть секунд до конца, когда мы вели три очка, он взял тайм-аут. Хотел предупредить ребят о трёхочковом[1].
Это было умно. Я знаю, все считают, что профессионалы и без того должны постоянно помнить о таких вещах. Но на деле всё устроено иначе. Игрокам приходится постоянно напоминать. Ничего нельзя принимать как само собой разумеющееся. Когда матч входит в решающую стадию, надёжнее всего взять тайм-аут и обсудить ситуацию.
Поэтому я стараюсь приберечь несколько тайм-аутов на последнюю минуту или около того. Если есть возможность, я не хочу оказаться без них. Лучше иметь тайм-аут, чем не иметь. Правда, иногда и он не помогает, даже когда тебе кажется, что использовал его правильно.
Помню один матч «Никс» против Филадельфии в Гардене. Не стану называть игрока, потому что не хочу ставить его в неловкое положение. Но за несколько секунд до конца, когда «Никс» вели три очка, был взят тайм-аут.
— Не фолить и не давать сопернику набрать три очка! — предупредили всех во время тайм-аута.
Эти слова ещё словно звучали в воздухе, когда тот самый игрок плотно накрыл Хэла Грира, бросавшего издалека. Произошёл контакт, мяч залетел в кольцо, Грир получил право на штрафной, реализовал его и перевёл игру в овертайм. Разумеется, «Севенти Сиксерс» победили. И по сей день тот игрок «Никс» утверждает, что поступил правильно, пытаясь максимально осложнить Гриру бросок.
Но раньше всё было иначе. Лес Харрисон был нашим владельцем и тренером в Рочестере, и тайм-ауты мы брали главным образом для того, чтобы передохнуть. Никаких комбинаций у нас не было. Всё строилось на импровизации — на том, во что мы играли во дворе и в колледже. Ну, знаете: отдал пас — открылся под ответную передачу, резко сменил направление движения, использовал заслоны партнёров, чтобы оторваться от защитника.
А вот талант Лес распознавать умел. Он знал, что самые техничные баскетболисты приезжают с Востока. Поэтому команду он комплектовал игроками, хорошо владевшими мячом, в основном из Нью-Йорка и его окрестностей, а больших находил на Среднем Западе и Юге. Внутри команды и без того существовало чувство единства, но Лес по-своему помогал его укреплять.
Он великолепно умел поддерживать хорошее настроение у ребят. А когда мы проигрывали, умел сплотить нас. Для игроков он был готов на всё. Если дела шли плохо, он говорил:
— Давайте поужинаем, потом вернёмся в гостиницу и устроим турнир по пиноклю[2].
Мы играли в пинокль, а он заказывал нам сэндвичи. Наверное, Лес всегда считал, что команда должна прежде всего хорошо питаться в поездках. Помню, как мы ездили на предсезонные матчи на машинах.
Арни Джонсон, Бобби Уонзер, Лес и я ехали в одной машине, и Лес предлагал устроить пикник. Арни отлично готовил. Мы останавливались, Лес покупал стейки и всё необходимое, и мы наедались до отвала. Это были времена, когда на питание нам выдавали четыре доллара. Сейчас игроки НБА получают девятнадцать долларов в день — больше, чем в любом другом виде спорта. Конечно, тогда мы пили содовую за два цента. А сегодня игроки пьют шабли или пуйи-фюиссе.
Когда я впервые отправился на выезд с Рочестером, Лес вместо денег на питание сказал нам заказывать в гостинице всё, что захотим, и просто записывать счёт на него. Все оторвались по полной. Больше такого не повторялось. После этого было по четыре доллара в день — если не считать пикников и сэндвичей за игрой в пинокль.
Я многому научился у Леса. Он показал мне, что тренер может до определённой степени быть близок со своими игроками. Научил, что баскетбол может приносить удовольствие, а не превращаться в пытку. Показал, что между тренером и игроками могут быть общение и диалог — но игроки при этом всегда должны быть готовы выйти на площадку.
Я не против угостить кого-нибудь пивом или оплатить ужин. В подходящий момент я и сам люблю подурачиться вместе с игроками. Единственное, где я провожу черту, — это гостиница. Я всегда настаиваю, чтобы игроков селили отдельно от тренера, массажиста и журналистов. Обязательно на другом этаже.
Я считаю, что игроки имеют право на такую свободу. Думаю, им хочется спокойно приходить и уходить, не натыкаясь на меня, Дэнни Уилана или журналистов, которые ездят вместе с нами. Играть, тренироваться и постоянно путешествовать и без того достаточно тяжело, поэтому в свободное время они заслужили право отдыхать как им вздумается. Никаких ночных проверок у нас нет.
Это их деньги и их жизнь. Они вправе распоряжаться ими как хотят. Всё, чего требует от них «Гарден», — помнить о своих обязанностях и выполнять работу, за которую им платят. Профессиональный баскетбол — тяжёлый вид спорта, самый тяжёлый, и самый ценный ресурс здесь — время.
Вот что меня действительно волнует — время. Люди из «Гардена» тратят своё время, Уилан тратит своё время, болельщики тратят своё время, журналисты тратят своё время — так почему игроки должны быть исключением? Время — едва ли не единственное, в чём я по-настоящему строг.
Я не считаю справедливым, когда весь автобус сидит и ждёт одного человека. Не считаю правильным, когда все игроки вовремя приходят на тренировку, а один заявляется с опозданием. Нужно убедить игроков, что нельзя попусту тратить время. Если ты безответственно относишься ко времени, то будешь безответственно относиться и к игре. Безответственность порождает ещё большую безответственность.
Наши небольшие штрафы в «Никс» мы превратили в предмет для шуток. Впрочем, помню один случай, когда Беллами было совсем не до смеха. У него была привычка прилипать к телефону в каждом аэропорту. Если мы улетали из Нью-Йорка, он висел на телефоне и последним заходил в самолёт. Если возвращались домой — он опять висел на телефоне и опять заходил последним.
Не то что Боуман. Тот всегда поднимался на борт первым, потому что хотел занять переднее место у прохода, где можно было вытянуть ноги. Беллсу было всё равно. Наверное, он владел акциями телефонной компании.
В каком-то аэропорту — уже не помню в каком — Беллами, как обычно, разговаривал по телефону. Клянусь, когда его видели в последний раз, он находился не дальше чем в ста футах от выхода на посадку. Но мы сели в самолёт, двери закрылись — а Беллами нет. Он остался в аэропорту. Ему пришлось самому оплачивать перелёт и вдобавок заплатить штраф в пятьдесят долларов. Это был самый большой штраф, который я когда-либо назначал, хотя он полагался автоматически, так что лично я тут, по сути, был ни при чём. Беллами заплатил без споров и объяснений. Уверен, это был самый дорогой телефонный разговор в его жизни. Хотя так ли это?
У Беллса всегда был хороший вкус. Он хорошо одевался, хорошо ел и вообще жил на широкую ногу. Он купил большой дом в Балтиморе, где они с женой Хелен жили, пока он играл за «Нью-Йорк». Деньги Беллами тратить умел — например, во время поездки в Эвансвилл, когда командой руководил Макгуайр.
Команда вылетела из Нью-Йорка в плохую погоду. Нужно было добраться до Сент-Луиса, там пересесть на самолёт до Лексингтона, а оттуда лететь в Эвансвилл. Когда они прибыли в аэропорт в Кентукки, выяснилось, что на обычном рейсе до Эвансвилла мест на всех не хватает.
Кому-то пришла в голову блестящая идея нанять целую флотилию лёгких самолётов Piper Cub. Начали выяснять. Оказалось, «Никс» действительно могли арендовать частные самолёты и успеть на игру вовремя. Беллами подошёл послушать, как Фрэнки Блаушильд договаривается об аренде.
— Сколько стоит самолёт? — спросил Беллс у парня за стойкой.
— Сто семьдесят пять долларов.
— Беру, — сказал Беллами.
В итоге понадобились всего два самолёта. На них отправили передовую группу. Остальные смогли улететь обычным рейсом, потому что в последнюю минуту освободились места.
Брэдли наверняка запомнил Эвансвилл… точнее, предыдущий вечер в Цинциннати. В матче против «Роялз» я вообще не выпустил его на площадку. Кто-то заметил, что, вероятно, Билл впервые в жизни просидел весь матч на скамейке. Мне самому это, если честно, даже в голову не приходило. В последнее время он играл плохо, и я хотел, чтобы он пришёл в себя.
Но плохо играл не только он. Мы побеждали недостаточно часто. У нас было примерно на пять поражений больше, чем побед, и это никуда не годилось. Я считал, что больше всего давление сказывается именно на Брэдли. Хотел, чтобы он посидел и посмотрел один матч со стороны, даже если из-за этого мы проиграем.
Но мы победили — благодаря Кэззи и ещё нескольким обстоятельствам. Кэззи забил один из своих решающих бросков на последних секундах овертайма. В то время у него как раз пошла игра. Побеждали мы нечасто, зато наша защита становилась всё лучше. Я это замечал. Замечали и другие.
— Мы гордимся своей защитой, — сказал Джонни Керр, который тогда тренировал «Чикаго». — Но защита «Никс» жёстче нашей. Мы не так хорошо чувствуем происходящее на площадке, как они. Мы не умеем так предугадывать действия соперника.
А вот что говорил Герин:
— «Никс» очень сильно прибавили. Теперь в защите они встречают тебя по всей площадке.
Такие слова обнадёживали. Хотя мне они были не особенно нужны. Лучше меня никто не видел, насколько внимательнее и осознаннее стали действовать игроки в защите. Мне нравится это слово — «осознанность». Думаю, именно в ней ключ ко всему. Если бы какой-нибудь учёный придумал, как разливать её по бутылкам и делать всем инъекции, мир стал бы весьма интересным местом.
Другие команды всё пристальнее присматривались к нашим игрокам. Эдди Доновану всё чаще звонили с предложениями об обменах. Они были готовы забрать Беллами, Ван Арсдейла, Комайвза, Брайанта и даже Уолта Фрейзера. Мы и сами интересовались несколькими игроками из других команд. Но стоило Эдди назвать их имена, как разговор обычно уходил совсем в другую сторону.
«Детройт», например, искал центрового. Какие центровые были у нас? Беллами и Боуман. «Пистонс» интересовались Беллами. Тогда Эдди, как всегда во время разговоров с «Детройтом», отвечал, что нас интересует только Дэйв Дебушер. Могу сказать совершенно точно: «Никс» хотели заполучить Дебушера с того самого дня, когда «Пистонс» выбрали его на драфте. В 1962 году они получили его как территориальный выбор, иначе за него им наверняка пришлось бы побороться с конкурентами.
Все эти годы, когда Донован разговаривал с «Детройтом», он неизменно упоминал Дебушера. Даже когда Дэйв был играющим тренером. Мы любили подшучивать над ним, предлагая ему самому обменять себя в «Никс». Он прекрасно знал о наших попытках заполучить его, поскольку был тренером и имел доступ к подобной информации.
— Я мог бы помочь «Никс», — сказал Дебушер вскоре после того, как я возглавил команду.
К тому времени его уже сменили на посту тренера, и он оставался только игроком. Снова поползли слухи об обмене Беллами, к тому же приближался дедлайн.
— У них не получается одновременно использовать двух больших, — добавил Дэйв, имея в виду Рида и Беллами. — Если бы мне пришлось уйти, я хотел бы оказаться в Нью-Йорке. Но Детройт — мой дом, и меня устраивает то, где я сейчас.
Это было в феврале 1968 года. Надо признать, мистер Дебушер довольно неплохо разбирается в баскетболе. У нас действительно были проблемы с одновременным использованием Беллами и Рида. Оба были центровыми и постоянно мешали друг другу. Беллс любил играть в центре, Уиллис — тоже. Я выпускал их вместе, когда считал, что это сработает, и разводил по времени, когда считал, что так будет лучше.
Я понял, что мы наконец куда-то движемся, когда нам удалось обыграть «Селтикс» в Бостоне в матче регулярного чемпионата. Причём мы не просто победили: по ходу встречи уступали двадцать очков, но сумели отыграться и выиграли 110:108. «Никс» побеждали там в одном из матчей плей-офф 1967 года, но в регулярном чемпионате проиграли в Бостоне двадцать пять встреч подряд — серия тянулась с 22 декабря 1962 года. Поэтому эта победа, пусть она и не имела особого значения для положения в таблице, доставила игрокам огромное удовольствие.
Рид, Беллами, Ван Арсдейл, Барнетт, Комайвз и Брайант немало натерпелись от «Селтикс» в Бостоне. Они помнили матч, в котором за 8:45 до конца вели двадцать одно очко — и всё равно проиграли. Поэтому победить «Селтикс» на их площадке было чем-то особенным.
— Лично я, — сказал Фрейзер, который только пришёл в лигу, — никогда не любил «Селтикс».
Он не любил их потому, что они слишком много побеждали. И таких, как он, в НБА хватало.
Вечер 12 февраля 1968 года запомнился надолго. Мы провели последний матч в старом «Гардене». Мы переезжали из трущобы стоимостью пять миллионов долларов в комплекс стоимостью сто двадцать миллионов. И попрощались со старым залом на славу: разгромили «Севенти Сиксерс» с Чемберленом — 115:97. Фрейзер был просто великолепен. Он собрал пятнадцать подборов, сделал пятнадцать передач, набрал двадцать три очка и так измотал Грира своей защитой, что за сорок одну минуту тот сумел набрать всего пятнадцать очков.
— Может быть, меня запомнят благодаря тому, что я сделал сегодня, — сказал Фрейзер, которому было всего три года, когда первые «Никс» начали играть в «Гардене» в 1946 году.
— Вот так и надо уходить, — сказал Рид. — Сыграть с чемпионами, разгромить их и покинуть здание. Уйти красиво, с гордо поднятой головой.
Барнетт забросил последний мяч, но не придал этому особого значения, пока кто-то не спросил, хочет ли он забрать мяч себе или его следует отправить в Зал славы.
— Я об этом даже не думал. Но раз уж вы всё равно будете писать, сделайте хотя бы вид, что бросок был драматичным, — сказал он журналистам.
Был ли в его жизни момент поважнее?
— Ага, — улыбнулся он. — День зарплаты.
Большинство игроков «Никс» были слишком молоды, чтобы понять всю ностальгию, связанную со старым «Гарденом». А у меня с ним было связано множество воспоминаний. Я играл там в студенческий баскетбол за Нэта Холмана в CCNY, где получил лучшее образование, какое только может получить игрок или тренер. Играл там в профессиональный баскетбол за «Рочестер Роялз». Работал в этом здании скаутом и тренером «Никс». Я провёл там много лет своей жизни.
Но, пожалуй, навсегда мне запомнится прежде всего ночь знаменитого блэкаута 9 ноября 1965 года. Помню, мы должны были играть с «Сент-Луисом». Я приехал в офис рано — около часа дня. Сельма приехала со мной в Нью-Йорк, но сначала отправилась в кино. Позже она собиралась встретиться со мной и посмотреть матч.
Сельма добралась до моего офиса примерно в половине шестого или в шесть. Я был в кабинете Эдди Донована, мы разговаривали, когда внезапно погас свет. Мы понятия не имели, что произошло. Решили, что в здании перегорел предохранитель. Наверное, в тот момент все жители города подумали то же самое. Возможно, впервые в истории жители Нью-Йорка оказались совершенно единодушны хоть в чём-то.
Мы сидели и ждали, когда включат свет, пока наконец по радио не узнали, что произошло. Игроки всё звонили и звонили. В конце концов мы сообщили им, что матч отменён. На моей памяти это была первая игра, отменённая из-за темноты.
Мы с Сельмой примерно до восьми часов наблюдали за пробкой на Восьмой авеню, а потом решили ехать домой. С нами было ещё трое. Харриет Спейт, секретарь. Фрэнк Серагер, отвечавший за главные игровые часы и табло, и Джимми Вергелес из отдела по связям с общественностью. Все они жили на Лонг-Айленде, по дороге к нашему дому.
Мы набились в машину, и я сел за руль. Я свернул на Пятидесятую улицу и поехал на восток. Мне нужно было добраться до моста Куинсборо на Пятьдесят девятой улице. Стояла кромешная тьма, а улицы были забиты машинами и людьми. Электричества не было, поэтому не ходили ни метро, ни поезда. Оставалось либо добираться наземным транспортом, либо заселяться в гостиницу — если, конечно, вам посчастливилось найти свободный номер.
Радио у нас работало всё время, и в какой-то момент мы услышали довольно тревожную новость. Объявили, что всем следует отключить жидкотопливные котлы. Когда электричество снова появится, включённый котёл может взорваться. Тут нам с Сельмой стало совсем не по себе.
Как мы собирались добраться до Сидархерста, если не могли даже выбраться из центра? В одном отношении нам повезло. Наша дочь Гейл была в Фэрли-Дикинсон, поэтому за неё можно было не беспокоиться. Теперь оставалось волноваться лишь о том, удастся ли нам вообще добраться домой и не обнаружить на его месте пустоту. Одно мгновение — и от дома останется пепел.
Я на ощупь пробирался по улицам.
— Знаете, — сказала Харриет, — по-моему, мы в парке.
В парке? Какой ещё парк посреди улицы?
— Мне кажется, это парк, — настаивала она. — Я вижу скамейки.
Совсем спятила, подумал я.
Но надо же! И правда скамейки. И я действительно еду по парку. Прямиком через самую его середину, по пешеходной дорожке. В тех обстоятельствах я сделал единственное, что мог: поехал дальше. Каким-то образом мне удалось выбраться оттуда, не прихватив с собой ни одной скамейки.
Я понятия не имел, где нахожусь. Просто продолжал ехать. Сделал ещё один поворот — и что бы вы думали? Я оказался прямо у въезда на мост, впереди всего потока машин. Я ухмылялся, словно гений.
— Ты и тренируешь точно так же, — заметила Сельма, успев подколоть меня, прежде чем снова приняться переживать из-за нашего котла.
Стоило перебраться через мост и выбраться из города, как дальше дорога была свободна. Думаю, домой мы добрались около одиннадцати вечера. Наверное, мы были единственными людьми, которые обрадовались, увидев, что электричество всё ещё не появилось. Сельма бросилась в подвал отключать котёл. Я поднялся наверх, в спальню.
Я вошёл в гардеробную и машинально дёрнул за шнурок выключателя. Свет загорелся.
— Сельма! — заорал я. — Смотри, у нас в гардеробной свет!
Я уже решил, что у нас единственных во всём городе появилось электричество.
— Блэкаут закончился, болван, — сказала Сельма.
Хотите верьте, хотите нет, но эта чёртова авария закончилась ровно в тот момент, когда мы отключили котёл, а я дёрнул за шнурок в гардеробной.
Спасибо, что читаете «Баскетбольную полку»! Ваши комментарии и реакции дают понять, что эта работа не проходит зря. А донаты помогают «Баскетбольной полке» пополняться новыми книгами. 📚 Также подписывайтесь на наш Telegram-канал @basketpolka, где в настоящий момент публикуется книга про Хокинса. А здесь доступна книга на русском «Майкл и я. Наша игровая зависимость… Мой крик о помощи!»
[1] В оригинале используется выражение three-pointer («трёхочковый бросок»). Однако в НБА трёхочковая линия появилась только в сезоне 1979/80. Вероятно, речь идёт о двухочковом броске с фолом, что позволяло набрать три очка за одну атаку.
[2] Пинокль — популярная в США карточная игра, сочетающая составление комбинаций и розыгрыш взяток. Обычно играют вчетвером, используя колоду из 48 карт.
Комментарии