И тогда, и сейчас дружба всегда была для меня одной из самых важных вещей в жизни. Мне встречалось немало людей, с которыми я, возможно, хотел бы подружиться, но они не соответствовали моим весьма строгим требованиям. Они просто не умели быть друзьями. Иногда я шучу: «Чтобы пробиться в мой узкий круг друзей, должно случиться идеальное совпадение всех моих требований!» Несмотря на все шансы против этого, Ред Ауэрбах оказался одним из тех немногих людей, с кем у меня сложилась особенная дружба. И главное, что нас сблизило: ещё до знакомства мы оба уже знали, что значит быть другом.
Некоторые считают, что друзья во всём должны быть на равных — иными словами, сколько я получаю от тебя, столько же и ты должен получать от меня. Но это вовсе не обязательно. То, что нужно тебе и что могу дать я, может сильно отличаться от того, что нужно мне и что можешь дать ты. Дружба определяется тем, что вы отдаёте друг другу, а не тем, что получаете друг от друга. Но никакой волшебной формулы здесь нет. В лучшем случае есть несколько ориентиров, которые помогают не сбиться с пути.
Один из самых важных — научиться позволять другому человеку быть твоим другом. Звучит довольно просто, правда? Но на деле это встречается не так уж часто. Для этого нужны желание и готовность узнать о человеке всё, что только можно, понимание того, что прежде всего вы оба люди, и способность позволить ему оставаться самим собой — без всяких условий.
Однажды я разговаривал с близким другом, у которого возникли проблемы в браке. Позже мне довелось поговорить с его женой, и она сказала: «У нас сейчас трудности». Поскольку я уже знал об этом, я спросил: «Можно задать тебе личный вопрос?»
— Конечно. Спрашивай.
— Он тебя любит?
— Да.
— Ты в этом хоть немного сомневаешься?
— Нет.
— А наоборот? Ты его любишь?
— Да.
— И в этом никаких сомнений?
— Никаких.
— Тогда тебе нужно сделать одну вещь. И сделать её можешь только ты.
— Какую?
— Ты должна позволить ему любить тебя.
— Не уверена, что понимаю, о чём ты.
— Он не сможет любить тебя, если ты ему этого не позволишь.
Она всё ещё смотрела на меня с недоумением.
— Он не сможет любить тебя, если ты ему этого не позволишь. Если ты считаешь, что, для того чтобы любить тебя, он должен стать другим человеком, ничего не получится. Ты должна позволить этому парню, который тебя любит, любить тебя таким, какой он есть. Ты не можешь его переделать.
— Никогда ничего подобного не слышала.
Пока она обдумывала мои слова, я немного над ней подшутил:
— Один мой приятель говорит о браке так: «Женщины выходят замуж за мужчин в надежде их изменить. Мужчины женятся на женщинах в надежде, что те никогда не изменятся».
Мы оба рассмеялись. Я знаю, что эта поговорка о браке — типичное мужское клише, и уверен, что она работает в обе стороны. Поэтому я люблю при встрече спрашивать своих женатых и замужних знакомых: «Ну что, переделка уже закончилась?» Если ты способен принять человека таким, какой он есть, и радоваться ему, не пытаясь контролировать или изменить его, у вас могут сложиться по-настоящему прочные отношения.
Очень скоро я понял, что Ред именно так ко мне и относится. Он был старше меня и был моим тренером. Но одно из первых качеств, которые я в нём оценил, заключалось в том, что он никогда не давал понять, будто считает своим долгом меня опекать. Меня бы это глубоко оскорбило. Вопреки тому, во что многие верят до сих пор, он никогда не выставлял себя моим наставником — ничего подобного в наших отношениях не было. Он также никогда не намекал и тем более не говорил, что является для меня кем-то вроде отца: «Ты мне как сын. Я о тебе позабочусь». Я и сам никогда так к нему не относился. Это было бы неуважением к моему отцу.
Когда я приехал в Бостон, я уже был мужчиной, а не мальчишкой, который ничего не знает о жизни. И у меня был лучший отец, о каком только можно мечтать. Мне не нужен был ещё один отец, который станет обо мне заботиться, не нужен был старший брат, наставник или покровитель. Я даже не искал друга — наша дружба возникла сама собой. Мне нужен был тренер. Ред понял это сразу. А главное, я чувствовал, что он принимает меня таким, какой я есть, и ему не нужно подчинять меня своей воле или переделывать, чтобы меня тренировать. Именно на этой благодатной почве со временем и расцвела наша дружба.
Язык нашей дружбы был сдержанным. Я редко употребляю слово «любовь», потому что в нашей культуре оно слишком затёрто. Я предпочитаю говорить «привязанность». Мы с Редом выражали свою привязанность друг к другу поступками, а не словами. На протяжении тринадцати лет площадкой для этого служил баскетбол — именно он подготовил почву для нашей дружбы.
С Олимпийских игр я вернулся в ноябре 1956 года. К тому времени, когда я подписал контракт с «Селтикс», я уже пропустил тренировочный лагерь и первые двадцать пять матчей регулярного чемпионата. К тому же мне пришлось три недели просидеть без баскетбольного мяча в руках, и это меня беспокоило. Когда я наконец приехал в Бостон, то ожидал очередных непростых отношений с тренером. Я по-прежнему держался настороженно и был готов огрызнуться в любой момент: «Если увидите, что я дерусь с медведем, полейте мёдом меня, потому что проблемы будут у медведя!»
Я думал о том, каково будет играть с партнёрами, которые меня не знают, когда состоится мой первый матч и чем всё это вообще обернётся. Я посмотрел одну игру в Бостоне — тогда я впервые в жизни увидел «Селтикс» на площадке, — а потом мы отправились в Нью-Йорк, где в пятницу вечером я посмотрел ещё один матч. После этого Ред сказал, что в воскресенье я дебютирую в игре, которую будут показывать по телевидению. После столь долгого простоя я понимал, что вряд ли буду выглядеть хорошо: я был не в форме.
В воскресенье, переодевшись в игровую форму, я немного нервничал — в голове крутилось слишком многое, хотя, разумеется, я держал всё при себе. Но, возможно, это всё-таки было заметно — по крайней мере Реду. Когда мы пошли по коридору к арене, где меня впервые должны были представить новым партнёрам уже в форме «Селтикс», Ред сказал:
— Слышал, ты бросать не умеешь. Переживаешь из-за броска?
— Не особо. Но я об этом думал.
— Тогда давай договоримся. Прямо сейчас. Когда в будущем будем обсуждать твой контракт, я никогда не стану говорить о статистике. Мы будем обсуждать только то, победили мы или нет и как ты сыграл. Вот и всё, что меня волнует. Не переживай из-за того, сколько очков наберёшь, — мне на это наплевать. Я хочу от тебя только одного: делай то, что делал всегда. Играй в свою игру. И я не стану рассказывать тебе, как это делать. Просто играй так, как умеешь.
Меня это удивило. За предыдущие три с половиной года ни один тренер не проявлял по отношению ко мне такой мудрости и понимания. Это произвело на меня ещё большее впечатление потому, что в те времена тренеры вообще редко разговаривали с игроками настолько откровенно. Со стороны Реда это был огромный кредит доверия. Подумайте сами: к вам в команду приезжает какой-то парень чуть ли не с другого конца света, и все задаются вопросом: «А он вообще умеет играть?» — потому что по всем общепринятым меркам он вообще ничего не умеет! Для всех я был загадкой — никто не понимал, что со мной делать. Ред ни разу не видел, как я играл в колледже. Всё, что он обо мне знал, было с чужих слов, а отзывы сводились к одному: «Расселл не умеет бросать».
Но в этом как раз и заключалась прелесть подхода Реда. Прошлое его не интересовало. Как выяснилось, Ред, подобно большинству умных людей, понимал: прежде чем верить в чью-то репутацию, всегда стоит разобраться, откуда она взялась — кто её создал и почему. Особенно в спорте, где за человеком может закрепиться ложная репутация и преследовать его всю карьеру. Реда репутации не интересовали. Его волновало только одно: «Что этот парень может дать нашей команде сегодня?»
Конечно, тогда я этого о нём ещё не знал. Поэтому в тот момент я думал, что ему, по сути, нужен игрок, которому не требуется много бросков — может, пять-шесть за матч, — но который неплохо подбирает. В NBA тогда ещё не учитывали блок-шоты — такой статистики вообще не существовало. Никто ещё не понимал, насколько они важны. Наверное, даже Ауэрбах. Но он доверял мнению Билла Райнхарта, а потому решил довериться и мне.
Тот короткий разговор с Редом в коридоре очень ясно дал мне понять несколько вещей. Во-первых, он отбрасывал общепринятые, заранее сложившиеся представления о том, что вообще должен делать центровой. Во-вторых, вместо того чтобы, как другие тренеры, пытаться заставить меня делать то, чего ожидал от меня он, Ред позволял мне делать то, чего я ожидал от самого себя. Иными словами: «Будь собой. Я принимаю тебя таким, какой ты есть». В-третьих, он не только верил, что я знаю, что делаю, но и дал мне свободу заниматься тем, чем никто не позволял мне заниматься со школы: играть в свою игру. Это был наш первый разговор о моей игре, а он уже показывал мне своё отношение: «Я пока недостаточно хорошо тебя знаю. Но я потрачу время, чтобы узнать, и мы разберёмся с этим вместе». Я всё ещё держался настороженно — к такому отношению нужно было привыкнуть, а на это требовалось время, — но ценил его готовность быть настолько открытым. Я подумал: «Какой приятный контраст».
Ещё один разительный контраст я увидел уже в своём первом матче. В начале первой четверти судья свистнул мне помеху мячу на нисходящей траектории. Но никакой помехи там не было — я до сих пор вижу тот эпизод перед глазами. Позже я узнал, что Ред, как и я, терпеть не мог задир — людей такого рода я вообще не переношу. И вот того судью Ред воспринял именно как задира. Поэтому он выскочил к нему и принялся орать и ругаться, как сам любил говорить, «на всю катушку». В итоге получил технический фол. И всё это — ради новичка. Поэтому после игры в раздевалке я специально подошёл к Реду и поблагодарил его: впервые в жизни тренер вот так за меня вступился.
— Хочу поблагодарить тебя за то, что ты за меня вступился.
Он выплюнул размокший кусок сигары.
— Не благодари, — проворчал он. — Это моя работа. Я не могу ждать, что игроки будут сражаться за меня, если сам не буду сражаться за них. К тому же, если каждый раз, когда против нас принимают спорное решение, я буду поднимать страшный шум, в следующий раз они, может, дважды подумают и изменят решение, потому что будут знать: иначе я опять не слезу с их задницы!
Тогда я сразу понял: как мой дед и отец, Ред всегда имел причину для каждого своего поступка. В то время я ещё не знал, что впоследствии это сыграет свою роль в паре неприятных происшествий на Юге. Но то, как в первой же игре он вступился за меня перед судьёй, подсказало мне, что, возможно, этому человеку можно доверять.
Это был многообещающий первый шаг в наших отношениях. Но я всё ещё относился к нему скептически. И по-прежнему находился во власти собственных предубеждений насчёт того, чего следует ждать от тренера. Хотя уж кому-кому, а мне не стоило так мыслить — ведь именно с предвзятыми представлениями обо мне я боролся уже много лет. Но за последнее время накопилось слишком много негативного опыта, чтобы избавиться от него в одно мгновение. Поэтому, когда наши отношения не превратились сразу в противостояние, а Ред, похоже, был готов принимать меня на моих условиях, я не столько обрадовался приятному сюрпризу, сколько решил немного подождать. Я подумал: «Ладно, это хороший знак. Но посмотрим, не случится ли чего дальше».
Мы с Редом были совершенно разными людьми. И всё же мы нашли общий язык в деле, которое оба знали очень хорошо. Нам не требовалось доказывать друг другу, кто из нас лучше. Мы понимали, что должны работать вместе, потому что успех каждого зависел от другого. Ред должен был делать своё дело по-своему, а я — своё по-своему. К счастью, вопрос никогда не стоял «либо так, либо этак». Более того, если бы он не был готов принять мою манеру игры и то, как я держался как мужчина, я вполне мог в итоге поиграть за несколько разных команд. Но мы оба понимали: мой успех делает успешнее его, а его успех — меня. В конечном счёте наш настоящий успех заключался в способности — даже не проговаривая этого вслух — сотрудничать всеми возможными способами ради успеха команды.
Уже через неделю после моего приезда Ред понял, что на площадке я пытаюсь не просто доказать, что умею играть. Он увидел: вопреки всем общепринятым представлениям о том, как должен действовать центровой, я играл совершенно иначе. Я собирался стать главной оборонительной силой профессионального баскетбола, и мы оба это понимали. Ред всегда был тренером, ориентированным прежде всего на нападение. Большинство тренеров с таким подходом попытались бы встроить меня в свою атакующую схему и заставить играть так, как до меня в этой системе играли другие центровые.
Ред этого не сделал. Вместо того чтобы цепляться за неизменную стратегию, по мере того как он узнавал мою игру, он корректировал собственный подход, чтобы использовать мои сильные стороны — прежде всего в защите. Для меня это было комплиментом, но выигрывала от этого вся команда. Меня также удивляло, что его совершенно не беспокоили многочисленные необычные тонкости моей игры, которые я оттачивал годами, — те самые навыки, которые пугали или ставили в тупик двух моих предыдущих тренеров. Его интересовал результат, и, наблюдая за моей игрой, он пришёл к выводу, что эти результаты не случайны.
Ред последовательно придерживался этого принципа: разберёмся по ходу дела и при необходимости подстроимся. За шесть лет до моего появления, когда Ред получил Боба Коузи на специальном драфте, между ними состоялся интересный — и для меня весьма показательный — разговор. После Holy Cross Коузи был местным героем, известным по всей Новой Англии благодаря своей невероятной работе с мячом, в том числе передачам из-за спины и между ног, которых тогда не делал практически никто — кроме Маркуса Хейнса из «Глобтроттерс», да и у него это было прежде всего частью шоу. В первый год Коузи в «Селтикс» он раздавал множество таких эффектных, почти цирковых передач. В какой-то момент он решил спросить Реда, не возражает ли тот.
— Куз, мне плевать, как ты отдаёшь передачу. Хочешь — хоть через задницу её пропускай. Только убедись, что кто-нибудь её поймает.
Для Реда имел значение только результат — каким способом ты его добился, его не волновало.
Сказать, что Ред Ауэрбах был исключительно уверен в себе, — значит сильно преуменьшить. Он обожал играть в джин-рамми. Я не припомню никого, кто регулярно выигрывал бы у Ауэрбаха большие деньги в джин. Причина заключалась в том, что он был математиком высочайшего уровня. Он прекрасно понимал эффективность уравнений, особенно когда речь шла о решении задач. Только в баскетболе вместо чисел Ред подставлял в эти уравнения людей: берём вот этих людей, соединяем это с этим, то — с тем, и вот так получаем ещё одну победу.
Например, по ходу сезона Ред начал давать мне отдых ровно на две минуты в конце первой четверти. Я садился на дальний край скамейки, но он неизменно орал:
— Расс! Тащи свою задницу сюда, ко мне!
Он хотел делиться со мной тем, что видел на площадке со своей точки обзора на скамейке. Он никогда не объяснял, зачем это делает, но я прекрасно понимал. Он давал мне информацию, которую я не мог получить, находясь на площадке на позиции центрового, — иными словами, помогал мне совершенствовать свою игру, не пытаясь приказывать мне или силой загонять в жёсткую систему.
Эти несколько минут рядом с Ауэрбахом были совсем не обычными. Это напоминало трёхмерное кино: всё неслось на тебя с такой скоростью, что ты едва успевал реагировать. Однажды вечером я сидел рядом с ним, и один из наших игроков забил. Соперник ввёл мяч из-за лицевой, и Ред вдруг сказал:
— Чёрт!
Я сразу насторожился.
— Что? Ничего же не происходит.
— Сейчас тот парень получит открытый бросок!
Я поднял глаза и увидел, как один из соперников мчится по дальней боковой линии. И точно: ему отдали мяч, и он получил открытый бросок. Ред увидел всё это ещё до того, как комбинация начала складываться.
— И что, чёрт возьми, ты там увидел?
По сути, он ответил:
— Вот этот парень обычно делает это, тот — вот это, защита реагирует вот так, значит, тот парень останется совершенно свободным.
Во время матчей он постоянно просчитывал подобные вещи в голове — не ради развлечения, а чтобы находить для нас всё новые способы побеждать. Для меня трудно было придумать что-нибудь лучше.
В другой раз я снова сидел рядом с ним, и Ред вдруг буркнул:
— Чёрт! Проиграем 125:123!
А матч ведь только начался — прошло минуты четыре, не больше. Когда всё закончилось, на табло было 125:122.
— Да чтоб тебя, Ред. Какого чёрта ты это знал?
— Во второй половине, когда обе команды устанут, произойдёт вот что. Когда игроки устают, первым делом они начинают экономить силы в защите...
И дальше он продолжал объяснять и объяснять. Он включил влияние усталости в какое-то сложное уравнение, по которому вычислил итоговый счёт, и, хотя играть оставалось ещё больше сорока минут, вывел свою собственную формулу:
Ауэрбах = mc².
Я восхищался не только тем, как Ред просчитывал игровые ситуации, но и тем, как он относился к своим игрокам. Его не интересовало, как держать нас под контролем. Он хотел помочь нам стать лучше, как команда. И тон задавал сам: всегда относился ко всем в клубе как к коллегам, каждый из которых заслуживал одинакового уважения. Одним из проявлений этого уважения было то, что перед матчем он начинал разговор с вопроса, что мы сами хотим делать в нападении сегодня. Для меня и это было в новинку — ещё одна черта гения Реда, благодаря которой я всё больше ему доверял. Забавно, однако, что на публике Реда считали таким деспотом, что рядом с ним Винс Ломбарди выглядел чуть ли не мальчиком из церковного хора. Но на самом деле Ред был совсем не таким. Он тренировал взрослых мужчин и прекрасно понимал, в чём заключаются обязанности и ответственность человека, который тренирует взрослых мужчин. Когда считал нужным, он спуску нам не давал. Однажды репортёр спросил его: «Как вам удаётся ладить со всеми этими звёздами?» Ред ответил: «Их десять, а я один. Вот пусть они со мной и ладят». Я бы и сам рассуждал точно так же. Но даже когда Ред был с нами жёсток, он всегда спрашивал наше мнение. Более того, большинство людей никогда не знали о Реде одной вещи: он уважал то, что каждый в команде разбирался в своём деле не хуже него.
Когда он говорил с нами о тактике, то обычно в кругу говорил примерно так: «Я не знаю всего. Я не могу выйти на площадку и сделать это за вас. Это должны делать вы и тем самым помогать мне. Но вот как, по-моему, нам стоит играть. А вы что думаете? Мне важно знать ваше мнение, потому что от стратегии не будет никакого толку, если вы сами в неё не верите». Для меня это был совершенно новый подход. Во-первых, тренер чего-то не знает? В те времена тренеры никогда в таком не признавались — чего-то не знал всегда игрок. Во-вторых, тренер спрашивает, что мы думаем? Невиданное дело. Здесь Ред был уже не просто интересным тренером — он был интересным человеком. Для меня это подходило идеально, потому что я и так всегда говорил то, что думаю, хотя предыдущим тренерам это обычно очень не нравилось. А теперь меня самого просили высказать мнение!
Так Ред узнавал своих игроков и понимал, что каждый из них может дать команде. За мной он, конечно, наблюдал особенно внимательно, но поначалу не совсем понимал, что со мной делать. Я с ним этого не обсуждал. Не объяснял ему свой метод — просто выходил на площадку и делал своё дело. Одним из ключей к нашим отношениям было то, что многое друг о друге мы узнавали через наблюдение, разговоры, умение слушать и просто постепенно впитывая друг друга. Возможно, в таком способе было больше честности и содержания, чем можно получить из любых прямых разговоров.
Через некоторое время, наблюдая за Редом, я понял несколько важных вещей. Его целью было делать всё возможное, чтобы его команда выигрывала, и моей целью было то же самое. Я понял, что могу помочь ему добиться своего, а он может помочь мне добиться моего, если мы будем работать теснее. Ред уважал каждого игрока таким, какой он есть, и выслушивал каждого отдельно. Но, строго говоря, одинаково со всеми он не обращался. Он понимал, что все мы разные: у нас разные контракты, разные физические и умственные способности, разный характер, привычки и способы подготовки. Кроме того, ему приходилось учитывать и наши разные личные интересы. В профессиональном баскетболе никогда не бывает достаточно игровых минут и бросков, чтобы удовлетворить всех в каждом матче. Мы изначально не были одинаковыми игроками, поэтому такое понимание «равенства» в команде бесполезно. Ред это знал.
Он был блестящим математиком и не менее блестящим психологом. Как психолог, Ред в основном слушал своих собеседников. Так он получал больше информации о своих игроках и их целях. Я так часто видел, как он это делает, что, когда он разговаривал со мной, я всегда понимал, что он делает. Он не оценивал мои потребности — они не имели значения. Он не спрашивал себя: «Что из себя представляет этот человек?» Он спрашивал: «Как я могу помочь этому парню внести свой вклад в работу команды?» Я очень рано это усвоил. Он слушал, мотивировал и давал нам возможность проявить себя, что в конечном итоге способствовало развитию нашей карьеры.
Большинство людей никогда не знали о Реде ещё одной вещи: он любил делать то, что я называю «маленькими проявлениями доброты». Однако зачастую это происходило неожиданно. Он никогда не афишировал это и не говорил: «Вот что я для тебя делаю». Он просто делал. В начале 1960-х один из наших форвардов, Джим Лоскутофф, так серьёзно повредил колено, что ему понадобились две операции. Когда Лоси вернулся к тренировкам после второй операции, он, естественно, боялся по-настоящему нагрузить колено. Врачи сказали Реду, что, если Лоси не будет жёстко разрабатывать колено и не разрушит образовавшуюся рубцовую ткань, его карьера закончится. Но Лоси не решался работать настолько интенсивно: было очень больно, и он боялся снова травмироваться. Тогда Ред придумал небольшое упражнение, которое назвал «Принеси». Сам он вставал на линии штрафного спиной к Лоси, стоявшему под кольцом, и бросал мяч то в одну, то в другую сторону, крича: «Чтобы больше одного раза не отскочил!» Лоси приходилось изо всех сил бежать за каждым мячом и нырять на паркет.
Так продолжалось пару недель. Поначалу, наблюдая за этими изнурительными занятиями, я не понимал, что происходит. Ред казался непривычно жестоким, потому что Лоси смертельно боялся снова повредить колено. К тому же каждый раз, когда он нырял за мячом, на деревянном паркете у него появлялись болезненные ссадины. Лоси начал ненавидеть Реда за эти мучения. Он говорил: «Когда закончу карьеру, клянусь, вернусь сюда и задушу его за это!» А потом однажды рубцовая ткань наконец разошлась, вместе с ней ушли боль и страх, и это продлило карьеру Лоси. Так что «жестокие» тренировки Реда с «Принеси» на самом деле были блестящими маленькими добрыми поступками, только замаскированными.
С самого начала Ред тренировал меня через наблюдение, умение слушать и разговор. Он быстро понял, что я очень закрытый человек, говорю мало и чувствителен к тому, как со мной разговаривают. Поэтому, когда мы садились что-то обсуждать, в комнате больше никого не было. Это всегда был личный разговор один на один, и я очень ценил это как знак уважения. Он не давал понять, что обладает надо мной властью, поэтому не было никакого давления, к которому я привык: никаких «Вот так я хочу, чтобы ты играл» или «Я тренер, и ты будешь делать, что я говорю». Более того, за все годы нашей совместной работы он ни разу ничего мне не приказал. Его подход был таким: «Как нам сделать это вместе?» Он исходил из мысли: «Расселл — хороший игрок. Что я могу сделать, чтобы помочь ему выигрывать матчи?» Этого уже было бы достаточно. Но он шёл дальше: «Это человек, который мне нравится и которого я уважаю».
Когда мы начали лучше узнавать друг друга как игрок и тренер, он стал задавать мне вопросы о баскетболе. Так он оценивал мою психологию, темперамент, что мной движет и что мне нужно, чтобы играть как можно лучше. Он никогда не садился со мной и не говорил: «Давай обсудим твою философию игры». Но он очень старался, чтобы все наши разговоры были на равных: «Что думаешь об этой комбинации? Сработает?» Мы практически никогда не разговаривали как тренер и игрок. Мы всегда разговаривали как мужчины. Для него это было очень важно, и он понимал, что для меня — тоже.
Можно сказать, что мы относились друг к другу как к равным, но я стараюсь избегать слов «равный» и «равенство». Иногда в них слышится намёк на то, что человек, который каким-то образом считает себя выше, великодушно терпит рядом с собой человека «ниже». Получается почти самодовольно: «Как либерально с моей стороны считать тебя равным!» А это уже само по себе подразумевает неравенство, потому что не признаёт другого человека просто человеком. За все наши отношения с Редом не было ни малейшего намёка на то, что он снисходительно обращается со мной как с «равным», будто делает мне особое одолжение, которым вправе распоряжаться. Поэтому вместо того чтобы говорить, что мы работали вместе как равные, я всегда называл нас «коллегами». У нас была работа в «Селтикс», и в рамках этой работы у каждого было своё задание, но, чтобы всё получилось как надо, мы были нужны друг другу.
Даже став коллегами, мы не превратились в друзей в какой-то один день. Для этого понадобилось тринадцать лет совместной работы — вдумчивой и осознанной — ради цели, которой мы оба хотели достичь. За это время мы поняли, что разделяем одни и те же базовые ценности — как профессионалы и как мужчины — и что можем помогать друг другу и принимать помощь друг от друга. Мы никогда это специально не анализировали и не обсуждали. Просто постепенно научились чувствовать друг друга и позволили отношениям идти своим чередом.
Вот один тонкий пример из самого начала. Однажды днём в мой первый сезон мы с Редом вместе вышли из Boston Garden после тренировки. К Реду поспешил взволнованный парень и сказал: «Вы Ред Ауэрбах! Тренер „Селтикс“! Я ваш большой поклонник! Вы отличный тренер! Подпишете?» Он протянул Реду программку «Селтикс», и тот расписался. Потом парень протянул её мне. «На, — сказал он. — Ты тоже подпиши». Я огрызнулся: «Чушь! Со мной так разговаривать нельзя!» — и ушёл. Моя реакция шла ещё из детства: я не позволю никому навязывать мне свою волю.
Другой тренер мог бы быть шокирован и осудить игрока за то, что тот так грубо огрызнулся на болельщика, особенно на публике. Но только не Ред. Он отнёсся к этому совершенно спокойно, и никаких последствий для меня не было. Для меня это означало одно: «Ред уверен в себе и чувствует себя в своей шкуре так же комфортно, как я — в своей». Мы никогда не обсуждали тот случай. Но Ред любил рассказывать эту историю во время своих выступлений, потому что она неизменно вызывала смех. Я не привык к такой уравновешенности со стороны тренера. И подумал, что, возможно, это ещё один признак того, что он принимает меня на моих условиях, хотя пока толком меня не знает.
В своей профессии мы оба были страстными, целеустремлёнными и полностью сосредоточенными на результате. За её пределами оба по природе держались немного отстранённо и не отличались особой общительностью. Ни один из нас легко с людьми не сходился. Поэтому, поскольку наша связь возникла благодаря баскетболу, вне площадки мы проводили вместе совсем немного времени и редко разговаривали на общественные темы. Мы считали, что к нам это отношения не имеет. У него была семья, у меня была семья. У него был свой круг друзей, у меня — свой, и это были совершенно разные люди. Одной из главных страстей Реда был джин-рамми. После того как я стал капитаном команды, мы, наверное, сыграли друг с другом тысячу партий, но я ни разу не участвовал в его еженедельных играх в загородном клубе.
За пятьдесят лет нашей дружбы мы так и не узнали многого о личной жизни друг друга. Мы никогда не обсуждали то, чем не хотели делиться. Не задавали личных вопросов из любопытства и не лезли в чувствительные темы. Он не рассказывал мне, как родители воспитывали его в Нью-Йорке, а я многого не рассказывал ему о собственном детстве. Ни один из нас не знал, республиканец другой или демократ. Я не знал, ходит ли он в синагогу, а он не знал, хожу ли я в церковь. Большинству людей это, возможно, покажется странным, но для нас это было совершенно естественно. Мы были такими, и нас это устраивало.
Важной частью фундамента нашей дружбы было то, что мы ничего не хотели друг от друга, кроме самой дружбы. Поэтому нам не требовалось рассказывать друг другу о себе всё. Это было скорее как если бы мы говорили: «Ты здесь, рядом, — и этого достаточно». Мы оба понимали, что действительно важно — и в баскетболе, и в жизни, — а что значения не имеет. Именно так мы и преодолевали наши различия.
Ещё одно качество Реда, которым я восхищался, — а это очень важная часть того, что значит быть мужчиной и быть другом, — заключалось в его умении слушать. Если я говорил ему что-то важное для меня, например как игрок, он не просто внимательно слушал, но впитывал услышанное, а потом действовал с учётом этого, пытаясь каким-то образом помочь мне или команде. На самом деле лучшего слушателя я в жизни не встречал. В этом и заключался один из секретов его успеха: прекрасные уши. Именно слушая, он впервые понял, что большинство вещей мы воспринимаем одинаково. Ещё одним важным элементом было то, что всё, что Ред делал по отношению ко мне, было продуманным. Обычно друзья время от времени срываются и говорят или делают что-нибудь грубое или невежливое. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда Ред сказал или сделал по отношению ко мне что-то грубое или невежливое. Он всегда обращался со мной чутко и осторожно, потому что дорожил моим уважением.
В настоящей дружбе бывают подъёмы и спады. Со временем другой человек неизбежно будет делать вещи, которые тебе не нравятся. Но это скорее холмы, а не горы. Ты просто говоришь себе: «Я бы и не хотел, чтобы было иначе, потому что он такой человек». Другому не нужно поступаться собой или что-то в себе менять, чтобы быть твоим другом. Нельзя строить дружбу на иллюзиях. Свою формулу дружбы я выражаю так: как твой друг я стремлюсь к тому, чтобы моя дружба положительно влияла на качество твоей жизни. Если мне это удастся, это улучшит и качество моей собственной жизни.
Ещё одной важной составляющей наших ранних отношений, благодаря которой мы так хорошо сошлись, стало открытие, что главным общим интересом для нас была трудовая этика. Мы оба были ориентированы на результат — наше самолюбие удовлетворяла хорошо сделанная работа. Я пришёл туда чего-то добиться и точно знал чего. Он тоже пришёл туда чего-то добиться и тоже точно знал чего. К счастью для нас обоих, мы поняли, что наши главные профессиональные цели полностью совпадают: выигрывать чемпионаты. Ред ценил моё отношение к работе, которое я перенял у отца. Когда мне было лет шесть, отец усадил меня и сказал: «Сынок, я не знаю, кем ты станешь, когда вырастешь. Но вот о чём я хочу, чтобы ты всегда помнил. Если устраиваешься на работу и тебе платят два доллара в день — дай им работы на три доллара. Потому что, если они платят тебе два, а ты даёшь им три, значит, ты для них ценнее, чем они для тебя. И если ты всегда будешь так поступать, то сможешь посмотреть любому человеку прямо в глаза и послать его к чёрту. Потому что ты работал, а он платил». Именно с таким отношением к работе я пришёл к Реду Ауэрбаху и в «Селтикс».
Одним из поворотных моментов моей карьеры и моих отношений с Редом стал двенадцатый матч моего дебютного сезона — в Сент-Луисе. Первые одиннадцать матчей я выходил со скамейки. А здесь впервые оказался в стартовой пятёрке. Перед игрой Ред спросил Коузи, который тогда был нашим капитаном:
— Что думаешь, Куз?
Коузи ответил:
— Меня будет держать Слейтер Мартин. Я могу опуститься с ним в низкий пост и либо набрать на нём фолы, либо получить много лёгких бросков.
Я был всего лишь новичком, но идея мне не понравилась. Если разыгрывающий уходит в низкий пост, где обычно играет центровой, все остальные оказываются не на своих местах и просто стоят без дела — это очень плохой баскетбол. Но Коузи всё-таки пошёл в пост, а я оказался не у дел и торчал где-то в стороне, пока Слейтер Мартин его там мутузил. Судьи при этом фолов не свистели, так что нас просто разносили. В следующем тайм-ауте Билл Шерман предложил сам уйти в пост против своего защитника. И я снова оказался не на своём месте, стоял без дела и уже по-настоящему злился, потому что у Шермана результат получился ровно тот же.
Ко второй четверти мы проигрывали примерно восемнадцать очков, и Ред взял очередной тайм-аут. В те годы игроки «Селтикс» во время тайм-аутов никогда не садились — мы всегда стояли вместе в кругу. Но я отошёл к скамейке и сел. Все посмотрели на меня, пока Ред наконец не спросил:
— Расселл! Почему ты не в кругу?
— Я играю центрового. А сегодня центрового играют все остальные. Мне не обязательно стоять в кругу, чтобы понимать, как не мешаться у них под ногами.
В те времена новички не разговаривали с судьями и уж тем более не перечили тренерам. Новичков тогда ещё вообще не считали полноценными людьми. Но Ред несколько секунд подумал и сказал:
— Ладно. Центрового играет только Расселл.
Вот так просто. Я был совершенно ошеломлён. Ни один другой тренер в лиге не поступил бы подобным образом. Любой другой сказал бы:
— Подними задницу со скамейки, иди в раздевалку и переодевайся! Здесь я тренер!
Но теперь сам Ред оказался в очень непростой ситуации. Рядом стояли ещё девять игроков и слышали весь наш разговор. Как они отреагируют на то, что он вот так мне уступил? Не подорвёт ли это его авторитет в команде? Всё это ему пришлось учитывать мгновенно, прямо на месте. Его ответ показал мне, что Ред принял решение: «Расселл — лошадь, на которую я ставлю». Для меня это был критически важный момент — именно тогда наши отношения начали по-настоящему строиться. А что, если бы Ред счёл меня наглым, конфликтным или подрывающим его власть? Это легко могло закончить мою карьеру в «Селтикс», толком не дав ей начаться. За мной могла закрепиться репутация проблемного игрока, и меня потом гоняли бы из команды в команду.
Но решение Реда не имело отношения ни к его самолюбию, ни к моему. У нас обоих эго было устроено одинаково: если его команда выигрывает чемпионат — значит, он великий тренер; если моя команда выигрывает чемпионат — значит, я великий игрок. Ему не нужно было доказывать, что именно он здесь тренер. Ему не нужно было переделывать меня, чтобы получить от меня максимум. Его волновало только одно: «Как я могу помочь этой команде победить?» И это никогда не менялось.
До конца той выездной серии центрового всегда играл только я. И это стало для меня ещё одним сигналом от Реда: он ценил мой взгляд на игру и понимал мою ценность для команды. А у меня появилось ещё больше желания отвечать ему тем же.
Никто об этом не знал, но я очень внимательно изучал особенности игры всех своих партнёров — их сильные и слабые стороны, чтобы понимать, как помочь каждому играть лучше. В нападении я использовал своё умение пасовать, отдавая мяч каждому именно туда, откуда ему было удобнее всего бросать. Чем лучше я пасовал, тем чаще мы побеждали. Но получалось у меня это настолько хорошо, что в какой-то момент мне вообще перестали давать мяч. Меня это раздражало, но я ни разу об этом не заговорил. Да и не пришлось — Ред сразу заметил проблему. Он понял, что придумал комбинации для всех игроков команды, кроме меня. Он также знал, что в любой команде существует своя иерархия по количеству бросков. Есть первый номер по броскам, второй, третий: этому положено столько-то попыток, этому — столько-то, этому — столько-то. Остальным достаётся то, что осталось. А поскольку до моего прихода у нас больше всех бросали Коузи, Шерман и Хейнсон, Ред понимал, что меня они, скорее всего, отправят в категорию тех, кому достаются объедки. И он, как и я, понимал: если мы хотим стать чемпионской командой, я должен принимать активное участие во всём, что происходит на площадке.
Поэтому на первой же тренировке после возвращения из поездки в Сент-Луис Ред объявил:
— Я добавляю ещё одну комбинацию.
Он рассуждал примерно так: «У нас есть этот центровой, и он довольно хорош. Как нам этим воспользоваться?» В итоге рассчитанное им уравнение превратилось в комбинацию, специально предназначенную для моего броска. Мы назвали её «Шестёркой» — по номеру на моей форме. Но вместо того, чтобы просто навязать её мне, Ред работал со мной как с коллегой.
— Ладно, Расс, — сказал он. — Ты центровой. Нам нужно, чтобы ты чаще бросал. Эта комбинация тебе подойдёт?
Он разобрал её с нами, мы включили её в наш игровой арсенал, и я стал получать больше возможностей для броска.
Я три года играл в колледже, потом выступал за олимпийскую сборную — и ни в одной из этих команд не было ни одной комбинации, рассчитанной на мой бросок. Ни одной, где кто-нибудь сказал бы: «Так, давайте выведем Расселла на бросок». Такого просто не существовало. Никто никогда не говорил: «Дайте мяч большому». Поэтому все рассуждали примерно так: «На него не разыгрывают комбинации. Значит, он, наверное, не умеет бросать». А теперь у меня появился тренер, который действительно хотел, чтобы я бросал. И самое интересное заключалось в том, что это не было для меня какой-то «наградой» и не означало: раз я новичок, нужно почаще давать мне мяч. Всё дело было в глубоком понимании Редом человеческой психологии — особенно того, как столь разные и столь успешные люди могут наиболее эффективно работать вместе.
Ред понимал, что психологически каждому игроку необходимо бросать в каждом матче — независимо от того, хорошо он бросает или плохо. Одному нужно двадцать бросков за игру, другому достаточно двух. Он внимательно следил за нами — за нашей сосредоточенностью, языком тела, — выискивая малейший признак того, что кто-то думает: «Мне сейчас нужен бросок». И стоило ему это почувствовать, если партнёры сами не замечали, он со скамейки назначал комбинацию, чтобы этот игрок получил возможность бросить. Я заметил это ещё в дебютном сезоне и поражался его проницательности. Я понимал, что он делает, потому что и сам замечал многое из того же.
Например, когда Билл Шерман доходил до своего порога «мне надо бросить», его бросковая рука начинала дрожать, словно у наркомана во время ломки. Никто другой этого не замечал — даже Ред. Поэтому я подошёл к Шерману и сказал:
— В следующий раз, когда назначат мою комбинацию, встань вот там.
Когда разыграли мою комбинацию, он занял это место, я отдал ему мяч, и он забил. После этого рука у него дрожать перестала.
В каждом матче после поездки в Сент-Луис Ред продолжал закреплять этот новый подход, пока тот не стал частью командной культуры. Если какое-то время никто не давал мне мяч для броска, Ред кричал со скамейки:
— Шесть!
Или во время тайм-аута говорил что-нибудь вроде:
— Так, Расселл задницу рвёт, добывая нам подборы и создавая броски. Давайте и большому дадим побросать.
Я понимал, что во время каждого матча он постоянно оценивает каждого из нас, пытаясь найти любую мелочь, которая поможет нам победить. Я был новым элементом, поэтому моё уравнение он всё ещё рассчитывал. Перед ним был высокий худой парень, который играл совсем не так, как остальные центровые, но при этом мог достаточно жёстко действовать на своей позиции, чтобы против других больших центровых у нас больше не было дырки в середине — теперь там тоже появилась сила.
И теперь Ред приходил на каждую тренировку с одной мыслью: «Так, давайте выясним, в чём сильные стороны этого парня». Именно тогда у нас с Редом и командой началось то, что я называл «периодом переговоров». Происходило это примерно так. На тренировке Ред спрашивал меня:
— Расс, а что ты теперь хочешь делать с «Шестёркой»?
Для меня это было впервые — тренер спрашивал, что хочу делать я. Ещё интереснее было то, как он почувствовал, что мне хочется добавить к этой комбинации разные варианты. Словно между нами была отдельная телефонная линия — без помех, и мы всегда находились на одной волне.
— Я бы хотел, чтобы партнёры проходили мимо меня под передачи, — сказал я.
Ред подумал и ответил:
— Хорошо, давайте организуем Расселлу проходы.
Мы построили комбинацию так, чтобы форвард проходил вплотную мимо меня с одной стороны, а защитник следовал за ним с другой, и их траектории пересекались крест-накрест, словно лезвия ножниц. Ред спросил:
— Хорошо, Расс, куда тебе удобнее, чтобы пошёл первый игрок?
И снова — совместная работа: никакого приказа, просто вопрос, а решение мы принимали вместе.
Мне очень нравилось, как мы всё это делали. Основных комбинаций у нас было всего шесть. Но, постоянно заставляя нас проявлять творческий подход, Ред выстроил систему так, чтобы в каждой комбинации у всех пятерых была своя важная задача. Благодаря этому вся команда была вовлечена в каждый розыгрыш. Он создавал совершенно осязаемые командный дух, гордость и сыгранность и находил столько способов дать каждому внести свой вклад, что находиться внутри этого игрового потока было невероятно увлекательно. Например, примерно через десять матчей после того, как мы начали использовать «ножницы», игроки, проходившие мимо меня, поняли: если им удастся хотя бы на шаг оторваться от защитника, они получат лёгкий бросок из-под кольца, потому что я отлично пасовал. Вот что значит быть на одной волне со своим тренером! Мы с Редом только начинали узнавать друг друга, а уже думали, как близнецы.
Ни один из моих прежних тренеров не замечал моего умения пасовать. Ред увидел его сразу. Но вместо того, чтобы сказать мне об этом или объявить остальным: «Расселл отлично пасует», он незаметно начал подстраивать нападение под это моё качество. В конце концов многие наши комбинации стали зависеть от моих передач. Работая вместе таким образом, мы создавали варианты на основе тех шести базовых комбинаций, пока их не набралось, наверное, около пятидесяти. Большинство из них Ред выстроил так, чтобы использовать мои сильные стороны, и для меня это было огромным знаком уважения: Расселл — лошадь, на которую я ставлю. Это ещё раз убеждало меня, что Ред понимает мои возможности так же, как понимал их я сам. В колледже я никогда толком не понимал, чего хотят от меня тренеры, поэтому разница была как между ночью и днём. Впервые у меня появился тренер, который не просто ценил все мои способности, но и создал систему, позволявшую раскрыть их полностью — на благо команды. Именно такой ответственности я и хотел, потому что командный баскетбол был тем баскетболом, в который я хотел играть.
Ред продолжал разговаривать со мной, слушать меня и наблюдать за мной на площадке — и постоянно замечал то, чего не видел никто другой. А потом включал это в систему:
— Хорошо, Расс, вот ещё одна идея. Такая комбинация тебе подойдёт?
Я мог ответить:
— Я кое-что в ней подправлю. Но да, с ней я смогу работать.
Он начал уважать мои способности и старался помочь мне и всей команде использовать их по максимуму. Для меня главным в этом подходе было то, что не я подвёл его к таким выводам — мы пришли к ним вместе. Он начинал доверять моим инстинктам и уму так же, как я начинал доверять его. Одновременно между нами начала зарождаться дружба, хотя вслух мы об этом не говорили. Свою признательность я выражал тем, что следовал его примеру и старался превращать наши варианты комбинаций во что-то полезное для команды. Однажды на тренировке Шерман подошёл ко мне и сказал:
— Расс, сегодня в «Шестёрке» я бы предпочёл бросать в прыжке. Сделаю так: сначала начну проходить мимо тебя, потом остановлюсь и отступлю на шаг назад. Защитник по инерции пойдёт дальше, а ты поставишь ему заслон, чтобы он не успел вернуться ко мне, и я брошу. Хорошо?
Если это устраивало меня, то устраивало и Реда — при условии, что в игре это работало. А я постепенно начал брать на себя ответственность за то, чтобы оно работало.
В такой зрелой, гибкой и по-настоящему совместной атмосфере мы продолжали развивать наши варианты и всё дальше уходили в творческий баскетбол. Со временем это стало одной из отличительных черт нашей команды: соперник не мог понять, какая именно комбинация сейчас последует, потому что исходная расстановка выглядела одинаково при любом варианте. Очень скоро они обнаружили, что, когда мы начинали, скажем, «Шестёрку», я уже вовсе не был обязан заканчивать её броском. Если защита показывала нужную реакцию, я мог перейти на вариант с «ножницами». Я мог выбрать любой вариант, вытекавший из «Шестёрки», который в данный момент казался мне подходящим, и поэтому соперники никогда не знали, как именно меня защищать. Снова математика Реда: сложные уравнения, сведённые к простому решению.
Вся эта атмосфера почти целиком была создана Редом. В ней сочетались его природная открытость, наблюдательность, понимание психологии, математический гений и готовность позволять игрокам самим развивать свою игру — при условии, что это повышает шансы команды на победу. Этот уникальный метод начал складываться сразу после той первой выездной серии, когда я сказал Реду: «Мне не обязательно стоять в кругу». Позже я любил над этим подшучивать. Я говорил:
— Ред, я твой Мефистофель. В ту секунду, когда ты сказал: «Центрового играет только Расселл», ты продал мне душу!
Я всё яснее понимал, что Ред — не просто человек, которого я могу уважать и которому могу доверять, но и человек, с которым мы, возможно, однажды станем друзьями. Мы были взрослыми мужчинами, которые работали вместе как взрослые мужчины. Как и в дружбе, принятие другого человека — не подарок, которым вы обмениваетесь. Оно рождается из уважения, и в том, что ты принимаешь другого, нет никакой особой «щедрости». Ты просто чувствуешь: именно так всё и должно быть.
В моем ТГ basketpolka публикуется книга про Конни Хокинса. Здесь ее не будет из-за цензуры (ненормативная лексика). Всем любителям баскетбола добро пожаловать.
Комментарии