pq

это уникальнейший бомбардир, потому что он забил больше. не вижу противоречий с оценкой Капелло. бомбардиры - это бомбардиры, они меряются голами, поэтому Криштиано выше перечисленных вами в их бомбардирском соревновании

так Канселу в последнем матче так и играл, над Бальде. думаю, так и будет

У Гарринчи одна нога была короче другой,
и ему разрешалось бить короткой, правой ногой,
потому что был слабее удар у короткой, правой.
А удара с левой взять никому не хватало сил.
Он на ней специально чёрную ленту носил,
чтобы судьи видели: с левой он бить не имеет права.
Отобрать мяча у Гарринчи соперники не могли,
он умел бежать, не касаясь короткой ногой земли,
и как будто не замечал своего изъяна,
и когда "Ботафого" в Америку прилетел,
на воротах у них никто стоять не хотел,
и тогда они поставили обезьяну.
Когда тренер Гарринчу уже решил убирать в запас,
кто-то вдруг ему неудобный дал под левую пас,
он забылся на миг — и по центру дал с разворота!
И окрасилась кровью стриженая трава.
Обезьяна отбила мяч, но была мертва.
Матч пришлось прекратить — никто не
хотел вставать на эти ворота.
Не бывало в мире бойцов сильнее Брус Ли.
Руки-ноги его на шарнирах будто росли.
Он учился у тайных монахов в школах секретных.
Он с рассветом шёл заниматься,
в темноте покидал спортзал,
и один монах карате ему показал.
Все приёмы, какие есть. В том числе
двенадцать запретных.
А когда Брус Ли решил, что монах
тот умер давным-давно,
за большие деньги сниматься начал в кино —
первый фильм, а за ним второй, а потом — всё больше.
Он в свои картины позвал мастеров других,
и приёмы, какие знал, показал на них,
в том числе и те, которые видеть никто не должен.
Но однажды на студию к ним явился старый монах.
Босиком, худой, в холщовой рубахе, простых штанах,
безоружный. Войдя в павильон, подошёл и просто
посмотрел на Брус Ли. Никто не видал,
чтобы он на Брус Ли напал:
постоял пять секунд — и внезапно Брус Ли упал,
а наутро внезапно умер от рака, не то от отёка мозга.
Но не всё о грустном. Случались и дни светлы.
В шестьдесят четвёртом году
прилетели в Москву Битлы,
выступать в "России" (в тот год играли они отменно).
Но по трапу взошёл курьер Госконцерта. Лицо серо:
Извините, но час назад решило Политбюро:
улетайте назад. Играть не надо. Отмена.
И тогда Джон Леннон встал на плоскость крыла,
вслед за ним остальная тройка свои гитары взяла,
показав бедолаге-курьеру весёлый кукиш,
и они вчетвером заиграли, и над крылом
зазвучала великая песня "Кент-Бабилон",
чьи слова в переводе значат: любви не купишь.
Эта песня летела белым птичьим пером,
заполняла собой Ленинградку, Химки, аэродром.
Они пели, как никогда, для того, чтобы мы узнали,
что любовь не купить — ни за грош, ни за три рубля.
"Рикенбекер" с "Гретчем" добили до стен Кремля.
Мы запомнили их. И за это Хрущёва сняли.
Так галдели мы во дворах. И сквозь этот гам
путь лежал кому — в Афган, кому — в балаган,
где — глотнуть свинца, где — хлебнуть
винца, где — нюхнуть олифы.
Мы росли, и мир не падал к нашим ногам,
но никто из нас не молился чужим богам —
просто время героев исправно рождало мифы.
Час настанет — и нас позовёт старина Харон
прокатиться всем составом за Ахерон,
но надеюсь, всю мелочь, которую мы накопим —
соберём, веселясь, затолкаем Харону в рот,
и, оставив его, пойдём на тот берег вброд,
как когда-то красные шли по сивашским топям.
Не хотелось бы прежде времени гаркать "гоп!",
ну а вдруг: перейдём Сиваш, возьмём Перекоп,
и за ним увидим не тронутых зябким тленом:
по зелёной поляне Гарринча летит с мячом,
насмерть бьётся Брус Ли, и всё ему нипочём,
и, сверкая очками, поёт на крыле Джон Леннон.