Друзья, мы продолжаем публиковать перевод автобиографии Брайана Робсона. В 3-й главе вы узнаете об эпохе знаменитого Рона Аткинсона в роли менеджера «Вест Бромвич Альбион», его взаимоотношениях с Брайаном Робсоном и про переход «Капитана Марвел» в стан «Красных дьяволов».
Глава 3 - Зов «Юнайтед»
Лето 1977 года было похоже на каторгу. Я выжимал из себя максимум, чтобы подойти к новому сезону в наилучшей форме. Все усилия окупились: к первой игре лодыжка была в порядке, как и предсказывали врачи, а вера в себя — крепка как никогда. «Вест Бромвич Альбион» вернулся в Первый дивизион, и я чувствовал, что готов вносить более регулярный вклад в игру. Эта личная цель стала реалистичнее, когда я узнал, что один из моих конкурентов в полузащите покинул клуб. Джонни Джайлс, наш играющий тренер, решил вернуться на родину, чтобы занять пост в «Шемрок Роверс».
Нашим новым боссом стал воспитанник «Альбиона» Ронни Аллен — герой команды, выигравшей Кубок Англии в 1954 году. Он был главным скаутом Джайлса и быстро освоился в новой роли. Мы хорошо стартовали, и я получил желаемое постоянное место в составе, но в середине сезона всё снова изменилось. Ронни принял крупное предложение и уехал в Саудовскую Аравию, а временно исполняющим обязанности стал капитан клуба Джон Уайл. К тому моменту результаты пошли на спад, и я стал одной из жертв последующей перетряски состава. Такова была ситуация в начале 1978 года, когда нам представили четвёртого за несколько месяцев тренера.
Рон Аткинсон заставил всех обратить на себя внимание, выведя «Кембридж Юнайтед» из Четвёртого дивизиона во Второй за 2 сезона. Он привлекал к себе немало внимания — и внушительной физической статью (не зря его прозвали «Большой Рон»), и самой силой своей личности. Рона никак нельзя было назвать застенчивым и замкнутым. В футболе и в медиа он стал известен как «Флэш», «Мистер Боджанглс» и под другими подобными прозвищами — и почти не пытался сдерживать этот броский публичный образ. Во многом он строился на его ироничном, жизнелюбивом отношении к жизни, но по сути он был простым, справедливым, своим в доску парнем.
Как только он появлялся на «Хоторнс», всё вокруг будто загоралось. Он был энергичным и весёлым — совершенно не таким, как прежние тренеры, которых я знал в клубе. Он скорее походил на одного из ребят, а не на босса. Но, разумеется, для клуба, игроков и болельщиков главным было одно: сможет ли он добиваться результатов. И он взялся доказывать, что сможет. Он был настоящим футбольным человеком, и когда дело доходило до работы, он становился предельно серьёзным. В помощники он взял Колина Эддисона — ещё одного яркого, открытого человека. У меня с Роном в итоге сложились отличные рабочие отношения, и позже я снова оказался с ним в «Манчестер Юнайтед». Но нельзя сказать, что мы с ним сразу нашли общий язык. Он не включил меня в состав на полуфинал Кубка Англии, и я был не в восторге. Мы проиграли тот матч 3:1 «Ипсвич Таун», который в итоге и взял трофей.
Моё настроение улучшилось на поздних этапах сезона, когда Рон вернул меня в состав, и я начал показывать ему, на что способен. Но мне по‑прежнему нужно было чувствовать, что у меня есть будущее в «Альбионе». Мне был 21 год, и я отчаянно хотел развиваться. Рон сказал мне, что если я серьёзно возьмусь за дело и продолжу работать над своей игрой, то мне предстоит играть важную роль в «Альбионе». Мы квалифицировались в еврокубки, и впереди было много поводов для оптимизма. Он настойчиво повторял, что мне некуда уходить — разве что в Китай!
Наш тур по самой густонаселённой стране мира летом 1978 года стал настоящей легендой. Восемнадцатидневная поездка включала пять матчей. Но это было куда больше, чем просто футбольное задание: мы фактически выступали послами английского футбола и английской нации. Судя по всему, китайские власти очень хотели, чтобы западная команда посетила их страну, и Футбольная ассоциация Англии с готовностью пошла навстречу. Председатель «Альбиона» Берт Милличип, впоследствии ставший видной фигурой в международном футболе на посту главы ФА, задействовал все нужные дипломатические рычаги, чтобы доверить клубу эту беспрецедентную миссию.
Для всех нас это был поразительный опыт, а для меня — ещё и возможность заглянуть в общество и культуру, которые я и представить себе не мог. Мы побывали в коммунах, где приходилось наклоняться, чтобы войти в крошечные, предельно простые жилища. Всё было маленьким и незамысловатым — стулья, столы, кровати. Дымоход от печи выходил через отверстие в крыше. Люди были невероятно гостеприимны и вежливы. Каждое наше движение фиксировала съёмочная группа программы «World in Action», и, разумеется, нас сразу же повезли на Великую Китайскую стену. Реплика Джона Тревика в тот день ныне почти так же знаменита, как и само грандиозное сооружение: «Раз увидел одну стену — считай, видел их все», — сказал он. Люди до сих пор спрашивают, правда ли он это произнёс, и я уверяю: да, это зафиксировано на камеру.
Нас чествовали на череде затяжных банкетов — и это было кстати, ведь пойти куда‑либо вечером было попросту некуда. Часть блюд оказалась вкусной, часть… ну, не совсем такой, к какой мы привыкли в своём местном китайском ресторане. Я люблю пробовать новое, но морских слизней я не стал. Алистер Робертсон, сидевший рядом со мной, решился: ему подали крупное чёрное существо с длинными усиками. Я поморщился, когда он каким‑то образом проглотил это и крайне охотно запил всё пивом. Однажды мы забронировали столики в ресторане с отличной репутацией и наслаждались ужином, пока нас не стали выпроваживать: заведение закрывалось в девять, и на этом всё — без возражений.
Лучший вечер у нас выдался в Шанхайском цирке. Номера были фантастическими, но по какой‑то причине туда не разрешили проносить камеры. В остальное свободное время мы занимались обычным для футболистов делом — играли в карты.
Изначально мы должны были сыграть четыре матча, но появилась возможность провести ещё одну игру — и Рон спросил, готовы ли мы на это пойти. Ребята единогласно проголосовали за дополнительный матч, и это многое говорит о том, насколько все прониклись приключением. С тех пор я побывал во множестве поездок и объездил почти весь мир, но тур «Альбиона» по Китаю навсегда остался в памяти. О нём до сих пор говорят — и это лишний раз доказывает, насколько особенной была та поездка.
То, что мы столько времени провели вместе в непривычной обстановке, а порой и в деликатных ситуациях, могло бы напрячь отношения в команде, но вместо этого стало отличной возможностью сплотиться — задолго до того, как это стали называть «тимбилдингом». Командный дух был на небывалой высоте. Рон и Колин создали отличную рабочую атмосферу. Мы подходили к тренировкам и матчам максимально профессионально и собранно, но при этом на базе всегда звучали шутки и весёлые подначки. Мы получали удовольствие от футбола — и на то были все основания. Рон выстроил команду, у которой хватало и смелости, и мастерства, чтобы бросать вызов сильнейшим соперникам.
Тони Годден прочно закрепился на позиции вратаря, Дерек Статхэм раскрылся как выдающийся левый защитник, Джон Уайл и Алистер Робертсон по‑прежнему уверенно цементировали центр обороны, Лен Кантелло был образцом класса в полузащите, а Тони Браун просто не мог перестать забивать. Но то, что делало нас одной из самых ярких и обсуждаемых команд страны, — это,так называемые, «Три градуса». Брендан Бэтсон, потрясающий правый защитник, Лори Каннингем, вингер с отличной скоростью и техникой, и Сирилл Реджис, великолепный центральный нападающий, получили это прозвище после того, как мы пришли на открытие ночного клуба Энди Грея в Бирмингеме. Там же оказались настоящие «Three Degrees» — американская женская группа. Такая возможность для фото была слишком удачной, чтобы её упустить: три чернокожих игрока «Альбиона» и три чернокожие певицы с радостью позировали вместе. С того момента у нас появилась своя версия «Трёх градусов».
Я убеждён, что тот эпизод помог сломать предрассудки в отношении чернокожих и цветных игроков в нашей стране — как и вызов Вива Андерсона в сборную Англии, ставшего первым чернокожим игроком национальной команды. Если не считать редких, единичных случаев, сейчас это вообще не проблема в стране. А ведь ещё менее чем тридцать лет назад расизм по‑прежнему позорил нашу игру. Мне приходили письма от людей с вопросом, как я вообще могу выступать за клуб, в составе которого так много чернокожих футболистов. Для игроков не было чем‑то необычным, когда с трибун в них кидали бананы. Помню матч на «Хоторнс», когда фанаты гостевой команды оставили сотни банановых корок на трибуне «Сметвик Энд». С тех пор мы прошли большой путь, но, к сожалению, этого нельзя сказать о некоторых странах Европы.
Брендан, Лори и Сирилл оказали огромное влияние на тот сезон и помогли нам выдавать блестящие отрезки как дома, так и на выезде. В какой‑то момент мы возглавляли Первый дивизион, а по итогам сезона финишировали на третьем месте. Одним из ярчайших моментов стала потрясающая победа над «Манчестер Юнайтед» со счётом 5:3 на «Олд Траффорд». Мы отыгрались с 2:3 и ошеломили огромную толпу болельщиков, собравшуюся на рождественские праздники. Каннингем был в своей завораживающей форме, а «Юнайтед» просто не мог справиться с чистой мощью Реджиса. Мы дошли до пятого раунда Кубка Англии и до четвертьфинала Кубка УЕФА благодаря ряду фантастических выступлений. Самой запоминающейся ночью той кампании стала наша победа над «Валенсией». Мы удержали ничью 1:1 в гостях — а в составе испанцев был герой чемпионата мира, аргентинец Марио Кемпес, — а два гола Тони Брауна принесли нам победу по сумме двух матчей на переполненном «Хоторнс».
Травмы и обязательства перед клубом мешали мне провести несколько матчей за сборную Англии до 21 года, пока в том сезоне, в возрасте двадцати двух лет, мне наконец не выпал шанс. Разрешалось включать двух игроков старше лимита, и я занял место в составе на матч против Уэльса в заснеженном Суонси. Мы победили со счётом 1:0 благодаря голу Гленна Ходдла. В конце сезона я снова был вызван в сборную: вернулся в команду до 21 года для участия в европейском турне, а затем дебютировал за сборную Англии Б в матче против Австрии Б в Клагенфурте. Я вывел «вторую» команду вперёд одним из своих лучших дальних ударов — и всё ради того, чтобы матч в итоге отменили из‑за невероятной грозы.
Но впереди меня ждала куда более важная поездка тем летом — мой отложенный медовый месяц. Ещё раньше я познакомился с Дениз Бриндли в местном пабе: она отмечала там свой двадцать первый день рождения с друзьями. Мы поболтали, и я попросил у неё номер телефона. Пару вечеров спустя мы сходили в кино — и я быстро потерял голову. Она не была восторженной фанаткой футбола. На самом деле она вообще не увлекалась футболом, и меня это даже радовало. Дениз обожала лошадей и куда охотнее проводила выходные на конкуре, чем на трибунах. По воскресеньям я ходил смотреть на неё.
Дениз родилась в Веднсбери, неподалёку от Вест Бромвича, и работала секретарём у бухгалтера. У неё было несколько секретарских должностей. Её отец, Джордж, тоже не особо интересовался футболом. Когда наши отношения стали серьёзнее, мама Дениз, Дорин, повернулась к Джорджу и сказала: «Не переживай за него, когда‑нибудь он найдёт нормальную работу». Джордж и Дорин оказались замечательными людьми и сразу приняли меня. Мы с ними сразу поладили.
Джордж и Дорин помогли мне с мебелью, когда я купил квартиру в Грейт‑Барр. Они как раз покупали новые шкафы и отдали мне свои старые — а на мой взгляд, они выглядели почти как новые. Ещё они подарили мне кровать для гостевой комнаты. Всё, что у меня было на момент переезда, — это одна кровать, диван и телевизор. Холодильник я купил у своего старого спарринг‑партнёра Джо Ройла: эту небольшую сделку организовал наш общий друг Аса Хартфорд. Куда более крупной покупкой для меня стала сама квартира — в ней было две спальни, гостиная и кухня. Она стоила 18 000 фунтов, а значит, ради первого взноса пришлось пожертвовать покупкой машины. Опытные игроки советовали мне как можно скорее вкладываться в недвижимость. Я рассудил, что если смогу удержаться в основном составе и получать премиальные, то вскоре смогу позволить себе ещё одну машину. А пока я спокойно ездил на автобусе до тренировочной базы — это было примерно в двадцати минутах езды.
С машинами мне, в общем‑то, не везло. Как и большинство парней, я жутко радовался, когда обзавёлся первыми колёсами, да и вообще всегда любил автомобили. Моей первой машиной стал старый «Крайслер» — а если точнее, старая развалюха. Из задней части валил дым каждый раз, когда я её заводил. Купил я её у тёти: они с мужем занимались продажей и ремонтом авто, так что меня там выручили. Правда, долго она не продержалась. Тогда родители отдали мне свой Austin Westminster. Машина уже доживала свой век и вот‑вот должна была рассыпаться, но при этом оставалась по‑настоящему удобной — и отлично подходила, чтобы ездить из Мидлендса обратно в Честер‑ле‑Стрит. Однажды её угнали, а когда через пару дней я приехал на штрафстоянку в Бирмингеме, с неё уже сняли колёса, аккумулятор и вообще всё, что можно. Я её починил, и она ещё какое‑то время меня возила, пока я не решил, что пора обзавестись чем‑нибудь поэффектнее.
Я купил жёлтый Ford Capri, а потом сменил его на синий Capri 3000. Вот это была машина — ну, по крайней мере, до того, как я её разбил. Я поехал забрать Уилли Джонстона — он не водил, — и, клянусь, ехал не больше 50 км/ч, когда попал на участок с гололёдом, занесло, и я врезался в фонарный столб. От удара погнуло колесо и сломало шасси. Мы с Уилли не получили ни царапины, но мой любимый Capri отправился на свалку. Когда я познакомился с Дениз, машины у меня снова не было. Я ещё не успел разобраться со страховыми выплатами, а пока решил присмотреться к рынку недвижимости.
Однажды я взял у Дениз её Mini, чтобы съездить на стадион, но, когда выезжал, в меня врезался фургон, сдававший назад. Пара других игроков видели эту аварию и хохотали до упаду. Мне было не до смеха, тем более что мне ещё предстояло забрать Дениз с конной прогулки. Я сказал ей: «Ты не поверишь, что случилось». Она обошла вокруг своего новенького, такого аккуратного Mini и увидела всё своими глазами — бок был полностью смят.
Мы с Дениз назначили свадьбу на 2 июня 1979 года, рассчитывая, что из‑за футбольных обязательств особых сложностей не возникнет. На самом деле наш главный день выпал на середину безумно напряжённого периода, когда едва хватало времени даже на венчание в Вест Бромвиче. Рон повёз нас на предсезонный турнир в Данию, и мы вернулись в четверг — за два дня до свадьбы. В пятницу у меня был мальчишник с ребятами в местном пабе, а в воскресенье я уже улетал со сборной Англии до 21 года. Медовый месяц мы устроили уже после матча сборной Б в Австрии, а потом спокойно осели в нашем трёхкомнатном доме в Грейт‑Барр.
Зато медовый месяц точно стоил ожидания. Мы поехали на Ибицу вместе с Питом Хиллом и его девушкой Джейн Уайплер — и отлично провели время. Как‑то раз мы вчетвером вышли из бара — после пары бокалов, — и Дениз вдруг запрыгнула мне на спину. Я нёс её по улице до самого пляжа, а она всё никак не хотела слезать. Тогда я забежал на пирс, добежал до самого конца — и прыгнул прямо в море. Она потеряла туфли, но то, как мы смеялись, того стоило.
Не успел я толком обсохнуть, как начался новый сезон. Форма у меня в целом была хорошая, а после игр за сборную до 21 года и сборную Б я всерьёз нацелился на попадание в основную сборную Англии. И, похоже, не я один так думал. Местные газеты начали активно требовать моего вызова, а Birmingham Evening Mail и вовсе развернула целую кампанию, чтобы надавить на главного тренера сборной Англии Рона Гринвуда. Спортивный редактор решил, что газета организует петицию в мою поддержку, а старший футбольный обозреватель Рэй Мэттс публиковал восторженные статьи, где подробно расписывал мои достоинства. Рэй следил за каждым шагом моей карьеры — сначала в другой местной газете, Express and Star в Вулверхэмптоне, а потом в Birmingham Evening Mail. Он считал, что меня незаслуженно обходят стороной — и не только тренер, но и лондонская национальная пресса — из‑за того, что я играл за «немодный» клуб из Мидлендса. По его мнению, к примеру, Гленн Ходдл имел преимущество просто потому, что выступал за «Тоттенхэм».
Кампания набирала невероятный размах, и, пока Мэттси «бил в барабаны», отклик оказался ошеломляющим. Газета собирала поддержку прямо у стадиона в дни матчей и печатала бланки петиций. Более тысячи читателей прислали заполненные и подписанные формы — их направили в офисы Футбольной ассоциации на Ланкастер‑Гейт с аккуратно сформулированным предложением для Рона Гринвуда: возможно, стоит обратить внимание на мою кандидатуру. Было невероятно лестно ощущать такую поддержку со стороны СМИ и публики.
Не знаю, повлияла ли эта кампания на главного тренера сборной Англии, но ждать полноценного вызова в национальную команду мне пришлось уже недолго. Однажды Рон Аткинсон позвал меня и сказал, что ему звонил Рон Гринвуд: меня включили в состав на отборочный матч чемпионата Европы против сборной Республики Ирландия на «Уэмбли» 6 февраля 1980 года. Лишь позже, когда я перешёл в «Манчестер Юнайтед», я в полной мере осознал всю символичность этой даты: мой дебют пришёлся на двадцать вторую годовщину мюнхенской авиакатастрофы, унёсшей жизни восьми «малышей Басби».
Что бы Рон Гринвуд ни думал о кампании в прессе, он явно не держал на меня обиды. Как только я появился в лагере сборной, он подошёл ко мне и тепло поприветствовал. Он был предельно доброжелателен и внимателен, старался, чтобы я чувствовал себя спокойно. А два опытных игрока — Терри Макдермотт и Фил Томпсон — приложили все усилия, чтобы я ощутил себя своим в команде. Я никогда этого не забуду. И я не забуду никогда и тот момент, как впервые надел футболку сборной Англии. Я вышел в стартовом составе — и так было на протяжении всей моей международной карьеры. С годами я всё отчётливее понимал, как мне повезло: я видел немало ребят, которых вызывали в сборную, а в день матча они снова и снова оказывались на скамейке запасных или даже на трибуне.
В тот вечер перед 90 000 зрителей состав сборной Англии был таким: Клеменс; Черри, Томпсон, Уотсон, Сансом; Киган, Макдермотт, Робсон, Каннингем; Джонсон (Коппелл), Вудкок.
Было здорово, что рядом был одноклубник Лори Каннингем, но в остальном я без проблем влился в коллектив. Рэй Клеменс занимал место в воротах, когда тренер упорно придерживался своей политики чередования двух блестящих вратарей. Вторым был Питер Шилтон — и ни один из них не подвёл свою страну. Думаю, будь я у руля, я бы сделал выбор в пользу одного из них и придерживался его, но Рон Гринвуд настаивал, что не может отдать предпочтение кому‑то одному. В итоге Шилтс закрепил позицию за собой, и, на мой взгляд, он чуть‑чуть превосходил Клема — но нам невероятно повезло иметь двух вратарей такого уровня. Шилтс в итоге установил рекорд сборной Англии — 125 матчей за национальную команду. Если подумать, сколько ещё он мог бы сыграть, — это невероятный показатель.
Перед матчем я немного нервничал, что нормально, но не чувствовал себя подавленным. Главным ощущением была гордость — осознание того, что выхожу на поле, чтобы представлять свою страну. Это был мой первый выход на «Уэмбли», а для большинства молодых игроков это и есть мечта. Матч едва ли можно было назвать классическим, и в последующих международных встречах я играл более значимые роли, но, думаю, справился нормально, а результат был важнее всего. Мы победили со счётом 2:0, оба гола забил Киган — так что задача была выполнена. Англия шла к финалу чемпионата Европы в Италии.
Хотя Рон Гринвуд не выказывал ко мне обиды из‑за всей этой шумихи, поднятой кампанией «Робсон для сборной» в Birmingham Evening Mail, он явно не забыл о причастности Мэттси и не смог удержаться от лёгкого выпада в адрес человека, который, вероятно, стал для него настоящей занозой. Рэй был в Италии — освещал выступление Англии на чемпионате Европы — и, как положено, представился, прежде чем задать Рону вопрос на пресс‑конференции. Судя по всему, Рон ответил: «А, так вы Рой Моппс». Это, без сомнения, немного облегчило душу Рона, а Мэттси, у которого хорошее чувство юмора, воспринял шутку нормально. К тому же за свою долгую карьеру его наверняка называли и похуже — в том числе и я, несколькими годами позже.
В «Вест Бромвиче» нам ещё предстояло немало потрудиться, чтобы завершить сезон на достойном месте. Наши успехи в сезоне 1978–1979 было крайне сложно повторить, и в начале следующего сезона мы никак не могли вернуть ту сокрушительную форму. По сути, мы вообще не могли нащупать хоть какую‑то игру и скорее барахтались в нижней части таблицы, нежели купались в лучах славы наверху. Мы вылетели из Кубка УЕФА уже в первом раунде, а из Кубка Англии — в третьем. После Нового года дела пошли на лад, и мы завершили сезон на десятом месте в Лиге, но скрыть общее разочарование было непросто.
Мои эмоции метались от тревоги к восторгу в начале следующего сезона — хотя к футболу это не имело никакого отношения. Дениз родила нашего первого ребёнка. Рано утром 17 сентября 1980 года Дениз проснулась и сказала, что у неё отошли воды. Она говорила, что схватки не слишком сильные, и я велел ей расслабиться, а когда они станут сильнее — поедем в больницу. Я сделал ей чашку чая — это было вполне нормально, но потом отправился красить одну из наших комнат, что для меня было совсем ненормально, особенно посреди ночи. Комнату нужно было привести в порядок, и я решил найти краску и кисть. Полагаю, нервы взяли надо мной верх. Мне просто нужно было чем‑то занять себя, а не сидеть и ждать. Впрочем, прошло не так уж много времени, прежде чем мне пришлось везти Дениз в больницу. Я был рядом, когда она родила нашу малышку Клэр, и, как скажет вам любой отец, это самый волшебный опыт.
Мама и малышка были в порядке, да и папа тоже оказался не так уж плох! Гордость и радость вытеснили всё нервное напряжение. Внезапно мы стали семьёй, а это означало дополнительные обязанности — и, думаю, для футболиста это вовсе не плохо. Забота о детях помогает игроку быстрее повзрослеть. Семейная жизнь придаёт ему стабильности. В современном футболе, когда столь многие молодые игроки получают огромные зарплаты, они с меньшей вероятностью сойдут с пути и наделают глупостей, если у них есть обязательства дома. У холостых игроков много свободного времени и денег в карманах. Когда есть семья, некогда скучать — в отличие от тех, у кого есть средства делать что угодно, лишь бы развеять скуку.
В сезоне 1980–1981 команда Рона Аткинсона вновь обрела привычную уверенность. С приходом Мика Брауна в качестве нового ассистента в игру вернулся азарт. Мы заняли 4‑е место в Первом дивизионе и вернули себе право выступать в еврокубках; я забил 10 голов в 40 матчах чемпионата — планку, которую ставил себе на всю оставшуюся карьеру: меня устраивали только двузначные показатели. Тяга к подключениям из полузащиты всегда была мне близка, и тренеры последовательно поощряли этот инстинкт — теперь он приносил плоды на высшем уровне английского футбола.
Рон перестраивал состав по мере завершения карьер отдельных игроков, и я охотно принимал больше ответственности. Рассчитывал играть всё более значимую роль под началом Рона и Мика, но по возвращении из предсезонного турне со сборной Англии узнал, что Аткинсон больше не тренер «Вест Бромвича». Его переманили в «Манчестер Юнайтед» на место уволенного Дэйва Секстона. Игроки «Альбиона» не хотели его отпускать, но я понимал мотивы: «Юнайтед» — гигант с поддержкой и ресурсами, недоступными «Альбиону». Перед Роном открылась уникальная возможность — и он её не упустил. Вместе с ним ушли Мик Браун и Брайан Уайтхаус, давший мне шанс в большом футболе (тренер резервной команды). Ронни Аллен, успевший поработать в Саудовской Аравии, Греции и Португалии, вернулся на прежнюю должность на «Хоторнс».
Мы с Роном хорошо ладили, но он ни словом не обмолвился о возможном переходе и не предлагал присоединиться к нему. При этом у меня зрели сомнения насчёт будущего «Альбиона» и его шансов стать по-настоящему конкурентоспособным клубом. Один из директоров, Том Силк, убедил меня, что у совета клуба есть амбиции вывести «Альбион» на новый уровень, и я с радостью готов был посвятить себя этому делу. Мистер Силк отвечал в клубе за финансы и говорил о твёрдом намерении привлечь ещё пару игроков высокого класса, которые могли бы стать решающим фактором. Мистер Силк трагически погиб в авиакатастрофе, и мне казалось, что без него клуб уже не тот. Пропала часть былого азарта и стремления. Мы застыли на месте, а в любом конкурентном деле, если стоишь на месте, рискуешь откатиться назад. Ронни Аллен обещал, что будет усиливать состав, опираясь на уже имеющуюся команду, но вместо этого игроки уходили из клуба.
Уход Рона Аткинсона и его тренерского штаба был не единственной серьёзной потерей. Лен Кантелло, как и Стив Брюс — один из лучших английских футболистов, так и не сыгравших за сборную, — перешёл в «Болтон». Лен был отличным игроком и, что особенно важно, опекал меня, поэтому мне было особенно горько видеть его уход. Когда Лори Каннингема продали в «Реал Мадрид», я подумал: «Погодите‑ка. Разве мы не должны укреплять команду? Как мы собираемся заменить Лори Каннингема?»
То лето 1981 года я провёл в раздумьях о том, что ждёт впереди «Вест Бромвич Альбион» и меня лично. Меня тревожило направление, в котором двигался клуб. Я хотел развиваться, добиваться успеха и завоёвывать трофеи, и пришёл к выводу, что не смогу достичь этого на «Хоторнс». Мне придётся уйти.
Мы с Дениз снова и снова всё обсуждали. Она была девушкой из Бирмингема, вся её семья жила в этом районе, и она никогда не уезжала далеко от дома, но заверила меня, что готова переехать, если этого хочу я. Она видела, что я несчастлив, и понимала мои опасения. Нестабильность в стане «Альбиона» была очевидна для прессы, и вскоре пошли слухи, что следующим уйду я. Меня связывали с рядом клубов, в первую очередь с «Юнайтед» и «Ливерпулем». Ронни Аллен сказал мне, что хочет удержать меня в клубе, и мне предложили новый долгосрочный контракт — с зарплатой в 1 000 фунтов в неделю. По тем временам это было потрясающее предложение. И пусть я очень хотел обеспечить семье достойные условия и стабильность, деньги не были для меня главным мотиватором. Я просто хотел побеждать. Я решил отклонить новый контракт и попросить о трансфере. Но прежде чем успел озвучить своё решение, обо всём прочитал в газетах. Я был в ярости. Я сказал Ронни Аллену, что детали предложения должны были оставаться конфиденциальными. Он ответил, что не знает, как информация просочилась, но позже я выяснил, что её слил сам клуб. Это лишь укрепило моё желание уйти. Ронни попросил оформить просьбу о трансфере письменно. Совет директоров отклонил запрос, но я уже всё для себя решил, а слухи о возможном переходе тем временем ежедневно обрастали новыми «подробностями».
Мне говорили, что клуб готов предложить столько же, сколько даст «Манчестер Юнайтед». Я возражал: дело вообще не в том, что предложит «Юнайтед», — на тот момент они мне ничего не предлагали. Все исходили из того, что я последую за Роном Аткинсоном на «Олд Траффорд», но в сентябре в «Юнайтед» за 500 000 фунтов перешёл Реми Мозес — ещё один наш полузащитник. «Юнайтед» обсуждал с «Альбионом» возможный трансферный пакет для Реми и меня, но я по‑прежнему не мог получить разрешение на уход. Приходилось запастись терпением — и мне, и «Юнайтед».
В некоторых материалах меня связывали с «Арсеналом», но такой вариант даже не рассматривался: я не смог бы жить в Лондоне. Другое дело — «Ливерпуль». Если бы они предложили «Альбиону» ту же сумму, что и «Юнайтед», я, скорее всего, отправился бы на «Энфилд». Понимаю, что болельщикам «Юнайтед» неприятно это слышать, но в то время я не испытывал к клубу той привязанности, что есть сейчас. А «Ливерпуль» тогда был фантастической командой. Их стабильный успех не только в Англии, но и в Европе выделял их на общем фоне. «Ливерпуль» завоевал больше чемпионских титулов и кубков европейских чемпионов, чем любой другой английский клуб. Было бы здорово играть вместе с Кенни Далглишем, Ианом Рашем и Аланом Хансеном. Это был бы отличный шаг в карьере. К тому же он убедил бы моих критиков, что я искренне стремлюсь к успеху, а не гонюсь за деньгами. Если бы главным для меня были деньги, у меня не было бы причин уходить из «Альбиона» — они были готовы платить столько же, сколько и «Юнайтед».
В итоге «Ливерпуль» не стал конкурировать с «Юнайтед». Мне сказали, что они не готовы предложить больше миллиона фунтов. «Альбион» поначалу настаивал на двух миллионах, но в конце концов принял предложение «Юнайтед» в размере 1,5 миллиона — это был британский рекорд по сумме трансфера. Я узнал, что сделка закрыта 1 октября. В то утро я тренировался, а когда вернулся домой, мне позвонил Ронни Аллен и сказал, что хочет меня видеть. Когда я зашёл к нему в кабинет, он произнёс: «Клуб согласовал сумму с „Манчестер Юнайтед“. Можешь ехать и поговорить с ними».
«Большое спасибо, тренер», — сказал я.
«Прежде чем уйдёшь, оставь ключи от машины на столе».
К тому моменту у меня была клубная машина, так что я внезапно остался без транспорта. В тот четверг днём моему бухгалтеру пришлось отвезти нас с Дениз на «Олд Траффорд».
Я покидал «Хоторнс» со смешанными чувствами. «Вест Бромвич» отлично ко мне относился с самого первого дня в клубе. Там я нашёл друзей на всю жизнь. Все тренеры и наставники помогали мне развиваться, совершенствовать игру и стать игроком сборной Англии. Если бы у меня не было амбиций выигрывать трофеи, это было бы фантастическое место, чтобы провести там остаток карьеры. Я мог бы пойти по пути Тони Брауна и провести в клубе двадцать с лишним лет, но у меня были личные цели. А местная пресса, которая раньше поддерживала меня в стремлении играть за Англию, теперь обрушилась на меня с критикой. Меня называли «Иудой», «охотником за деньгами» и куда хуже. Это ранило, потому что я чувствовал, что честно отдавал себя клубу, выкладывался на все сто процентов — и при этом даже не знал, какой будет моя зарплата в «Юнайтед».
Обвинения в жадности — это обычное дело, когда игрок уходит, и я принимаю это. Куда тяжелее было переносить критику в адрес моей семьи. В одной статье написали, будто каждый член семьи Робсон — кроме разве что кота — высказался о моём трансфере. Дениз за всю мою карьеру согласилась лишь на пару интервью. От остальных она отказывалась, потому что не любит быть на виду и не хочет во всё это втягиваться. Моих родителей порой заставали врасплох репортёры, стучавшиеся в дверь. Они давали вежливый, ни к чему не обязывающий ответ, а потом обнаруживали свои имена на страницах газет. Никто из членов семьи никогда не искал публичности или возможности потешить самолюбие через СМИ.
Рэй Мэттс, некогда мой главный сторонник, отвернулся от меня — точно так же, как и другие местные журналисты. Мне показалось ироничным, что спустя пару месяцев он ушёл из Birmingham Evening Mail в Daily Mail. Не знаю, двигали ли им деньги или амбиции, но, полагаю, он считал это правильным карьерным шагом. Сейчас он признаёт, что в моих доводах есть резон.
Я знал: как только клубы договорятся о трансфере, «Юнайтед» без особого труда убедит меня подписать контракт. Клуб был готов заплатить рекордную сумму, так что я не сомневался — личные условия меня устроят. Когда мы приехали на «Олд Траффорд» и нас встретили Рон и председатель клуба Мартин Эдвардс, я не разочаровался. Мистер Эдвардс предложил даже больше, чем я рассчитывал, — 2 000 фунтов в неделю. Финансовые детали быстро утрясли, а медосмотр, несмотря на прежние травмы, прошёл без заминок. Жаль, что мы не успели до пятичасового дедлайна — из‑за этого я не мог сыграть в ту субботу. Но эпопея с трансфером тянулась уже три месяца, так что я мог подождать ещё несколько дней до дебюта. Я просто радовался, что все споры наконец закончились и нас с Дениз ждёт совершенно новая жизнь.
На следующий день меня официально представили как игрока «Юнайтед» на пресс‑конференции, а в субботу я поставил подпись на контракте — прямо на поле «Олд Траффорд» перед домашним матчем команды против «Вулверхэмптон Уондерерс». Почти 47 000 зрителей устроили мне фантастический приём. Болельщики всегда относились ко мне прекрасно — даже когда я приезжал на «Олд Траффорд» в составе гостевой команды. Я начинал осознавать масштаб этого перехода и тот вызов, который меня ждал. Я был не столько взволнован, сколько воодушевлён. Такую возможность оценил бы любой футболист: огромный клуб, огромная сцена, огромная армия болельщиков — грандиозно во всех отношениях. Я сидел за столом между Роном и председателем клуба, с ручкой наготове и улыбкой для камер.
Никогда не забуду тот день — да мне и не дадут забыть эти фотографии. Годами надо мной подшучивали из‑за причёски: в то время я был одним из многих футболистов, носивших химию. Кевин Киган, Грэм Сунесс и Терри Макдермотт тоже прославились своими кудрявыми шевелюрами. Я сделал химию не ради моды, а ради удобства. Раньше после душа волосы превращались в кошмар — разлетались во все стороны. После химии мне хватало провести пальцами по волосам — и готово. Я особо не жалею об этом, хотя, став тренером, не раз становился объектом шуток со стороны своих же игроков. Бывало, зайдёшь в раздевалку в «Мидлсбро» или «Альбионе», а на стене уже приклеена старая фотка меня с этими локонами.
В тот день на «Олд Траффорд» мои волосы чуть ли не стояли дыбом, пока я наблюдал за игрой своей новой команды с трибуны. «Юнайтед» буквально разгромил «Вулвз». Мы выиграли 5:0, хотя могли забить вдвое больше. Сэмми Макилрой, которого считали одним из тех, чьё место в составе могло оказаться под угрозой из‑за моего прихода, оформил хет‑трик. Наверняка другие, как и я, сидя и наблюдая за потрясающей игрой «Юнайтед», думали:
Комментарии