41 мин.
0

Валентино Росси. Моя история

Глава 2

Тавуллия, Пезаро,1998 год

Мы все здесь, в Нижнем баре, нашем спортбаре. Здесь мы, друзья детства, и проводим время. Нас много, мы всегда вместе. Нижний — потому что в Тавуллии есть и Верхний бар, на пятьсот метров выше, вдоль дороги, которая проходит через посёлок и спускается к Сан-Джованни-ин-Мариньяно. Там сидят взрослые. Играют в карты, в брисколу. Ругательства и вино.

Хозяина Нижнего бара зовут Педро. Он поставил бильярд, настольный футбол и автоматы Sega Rally. В субботу вечером мы непременно собирались здесь, а потом ехали танцевать в Каттолику или Риччоне.

Холодно. Январь, двадцатое число. Играем в настольный футбол. Мы с Уччо против Филиппо и Юри, которых знаем с тех пор, как были ещё детьми. Играем, они забивают нам последним мячом и выигрывают. Платим за выпивку. Пока. Они выходят, садятся в старенький кабриолет Peugeot вместе с Клаудио Тонтини по прозвищу Пане. Он смотрел, как мы играли, и уже был готов ехать танцевать. Вечер в разгаре, недавно прошёл дождь. Они уезжают.

Уезжают навсегда.

Проехали, наверное, километра два, минуты три. Теряют управление, вылетают на встречную полосу, а там едет Audi. Peugeot уже наполовину перевернулась, когда Audi врезается в неё со всего ходу. Месиво.

Погибли на месте, все трое.

Весть разносится, доходит до нас, до бара. Как будто в комнате взорвалась бомба. Мы тут же срываемся с места. Приезжаем, пожарные уже там, высоко горят прожекторы, чтобы спасателям было видно. Они пытаются вытащить наших друзей из искорёженного металла той машинки с мягкой крышей. От неё осталась груда железа.

Смотрю на всё это как в трансе. В шоке.

Я ещё слышу их голоса, вижу, как они подкалывают нас, выиграв в настольный футбол. Воспоминание совсем свежее, чёткое, и от него боль острая, как лезвие.

Мокрый асфальт блестит в ночи под прожекторами. Голоса, суетливые движения, уже ничего не изменишь.

Мысли и чувства. Мечутся в голове, как шальные осколки. Двадцать лет. Им, как и мне.

В двадцать лет веселишься вовсю.

В двадцать лет умираешь.

Мама хотела назвать меня Маттео. Неплохо. А назвали Валентино. Красивее. Так решил папа, Грациано. Имя было связано с парнем, который погиб совсем молодым. Он был братом Броболо. Броболо — прозвище Марко Бартоли. У нас почти у всех есть прозвища. Он, Мичо, которого на самом деле зовут Маурицио Тонуччи, и Северино — давние друзья отца.

Брата Броболо звали Валентино, и, по рассказам, он был крутым парнем. Как-то решил искупаться в Фоссо-Сейоре, у подножия холма, который отделяет Пезаро от Фано, к югу. И всё… Уплыл далеко и больше не вернулся. Пропал, утонул. А Броболо, Грациано и ещё кто-то, не знаю кто, остались на пляже. Им было лет по четырнадцать, может, по пятнадцать. Боль, которая уже никуда не денется.

Сейчас, когда я сижу и собираю свою жизнь по кусочкам, передо мной два страшных события, которые с разницей в много лет оставили след в жизни папы и в моей. Говорю «оставили след», хотя след этот, похоже, оказался совсем не мрачным. Любопытно, как минимум.

И вот ещё что. Мне кажется удивительным, даже невероятным, что две трагедии, случившиеся в таком юном возрасте, когда ты ещё так податлив, могли вызвать совсем обратную реакцию. Вместо мрачности и горечи — лёгкость, радость жизни. Как будто нас тянуло веселиться, не принимать слишком всерьёз ни то, что вокруг, ни самих себя. Так жил сначала Грациано, а потом и я. И всё это в таком посёлке, да что там, в целой округе, где любят улыбаться, стебаться над всем и всеми, где ирония почти хроническая. Возможность повеселиться есть всегда, что бы ни происходило. Так можно добавить вкуса любому дню.

Как будто всё перевернулось. Трать силы на жизнь без остатка, пока можешь. Рано или поздно любая игра кончается, а пока приятно думать, что она будет длиться вечно.

Я родился 16 февраля 1979 года. Мне было чуть больше года, когда Грациано умудрился серьёзно травмироваться. В 1980-м он был мотогонщиком на подъёме. За плечами — третье место в чемпионате мира в классе 250 куб. см. Его пригласили в команду Галлина на заводскую «Сузуки» класса 500 куб. см. Он тогда котировался выше Марко Луккинелли, который впоследствии на таком же мотоцикле выиграет чемпионат мира.

Грациано всегда обожал пускать машину в управляемый занос и ловить её рулём. Вот и подготовил машину как для ралли, даже поставил трубчатый каркас безопасности на случай переворота. Испытать её хотел в промзоне Пезаро. Ехал туда за грузовиком и на развилке резко взял влево. Как именно всё случилось, так и не выяснили. Во встречной машине была пожилая пара. Муж вёз жену в больницу. Столкнулись лоб в лоб. Грациано приложился головой о винт, которым крепился каркас. Ударился так, что впал в кому. И угробил карьеру. На самом взлёте ему пришлось остановиться, лечиться, пропустить сезон и упустить свой лучший шанс.

Пытаюсь отыскать самое первое воспоминание, самое далёкое, и вижу папу в больнице. Я прихожу его навестить, а он лежит на кровати с дыхательной трубкой и повязкой на глазу. Но ведь такого быть не могло… Что ты можешь помнить, если тебе год, а то и меньше?

Нет, похоже, эта картинка из другого времени, года на два позже, из 1982-го. Грациано на «Ямахе» 500 в Имоле, чемпионат Италии. Страшное падение в повороте Вильнёва на скорости 260–270 км/ч. Удар по голове и груди, он перестал дышать. К счастью, подбежал врач по фамилии Коцца из бригады доктора Косты, врача мотогонщиков. У него было экспериментальное оборудование, которым ещё ни разу не пользовались. Он ввёл дыхательную трубку прямо там, на земле в зоне вылета, пока ждали скорую.

Это в буквальном смысле спасло Грациано жизнь, хотя он снова впал в кому. В последний раз, к счастью. На том его карьера мотогонщика и закончилась. С тех пор машины. Раллийные, для удовольствия, чтобы устроить зрелище, проехав боком. Эта страсть его так и не отпустила.

Когда он разбился на мотоцикле в Имоле, мне уже исполнилось три года. Возможно, я помню, как навещал его в больнице после этой, второй аварии.

Копаюсь в прошлом, ищу, немного путаюсь. Никто мне не говорил, что папа чуть не погиб. О его несчастьях я узнал много позже, когда уже подрос. Зато вижу другую, более чёткую картинку, первое по-настоящему ясное воспоминание. Я во дворе нашего дома застёгиваю липучку на сине-жёлтом кроссовке Diadora. Подарок от друзей родителей, семьи Берти. Они представляли эту фирму, выпускавшую спортивную одежду, обувь, куртки, гоночные мотоботы.

Застёгиваю кроссовок, потом сажусь на крошечный красный мопед и начинаю ездить вокруг дома. Мне года четыре, может, меньше. Вокруг нашего дома, который потом, когда родители разошлись, стал домом Грациано.

Большая вилла, вокруг сад, портик, террасы… Хорошее место.

Грациано и Стефания познакомились в Муралье, рабочем квартале на окраине Пезаро. Четыре улицы, посёлок внутри города. Папина семья, крестьяне, переехала туда из Новилары, деревушки на холме к югу от Пезаро. Мама Денизе, папа Дарио и двое детей, Грациано и Джермана.

Мамина семья тоже перебралась в Муралью. Из Урбино. Леарко, отец Стефи, водил грузовик, и там ему было проще работать. Жена Сильвана, трое детей — Джованна, Стефания и Эннио.

Мама была очень красивой девушкой. Ухоженная, воспитанная. Грациано был вроде местного задиры, гонял на мотоцикле, его все знали. Дома рядом, друзья общие. Начинают встречаться, становятся женихом и невестой. Стефания беременеет. Ребёнка они особо не планировали, но так вышло. Ей двадцать два, ему двадцать пять.

Оставляем ребёнка? Конечно, говорит Стефания. В те времена это означало, что надо сразу жениться, иначе скандал, неприятности. Так и вышло. Шаг вынужденный, заодно перемена статуса.

Стефи с первых же минут поняла, что ей ещё всякого придётся повидать. Начать со свадьбы. Невеста красивая, нарядная, со своими мечтами в голове. Жених натянул поверх галстука красную толстовку Marlboro. Не верх элегантности, прямо скажем. И свадьба тоже вроде полушутки. Праздновать её так, как ждали жена и обе семьи, он особенно не собирался.

Церемония. Потом свадебное путешествие. В программе — провести вторую половину дня в Сан-Лео. Ладно, шли семидесятые, молодожёны на Мальдивы не летали, но Сан-Лео… Крепость на выступе скалы и смотровая площадка с видом на долину Мареккьи. В двух шагах от окрестностей Римини и в трёх от Пезаро. От квартала Муралья — семьдесят три километра.

Грациано завёл машину и повёз туда свою новоиспечённую жену. Четыре-пять часов, и привет, свадебное путешествие закончилось. А Стефания окончательно поняла, что семейная жизнь у неё будет довольно тяжёлой.

Поселились у родителей Грациано, в том же квартале. Третий этаж. Они, вернее, мы прожили там ещё года два-три после моего рождения. Родился я, как уже сказал, 16 февраля 1979 года, около трёх дня, в больнице Урбино. Там, в родильном отделении, работали медсёстрами Сильвана, мама Стефи, и Джованна, её сестра.

Грациано приехал чуть позже, посмотрел на меня, пробыл там с часок. А в баре Народного дома в Муралье намечалась карнавальная вечеринка, все наряжаются и отрываются. Вот он и сказал: «Мне надо на вечеринку». И уехал развлекаться с друзьями.

Да, времена были другие, но этот случай о нём многое говорит. Грациано делал что хотел, всегда таким был. Уходил из дома и занимался своими делами, машинами для ралли. Закончив с мотогонками, он продолжал гоняться на машинах где придётся, по-прежнему ездил развлекаться, а жена, само собой, оставалась дома. На вилле из моего первого воспоминания. Грациано купил её вскоре после моего рождения, в Тавуллии. Сельская местность в стороне от побережья, под Пезаро. В начале восьмидесятых три тысячи шестьсот жителей. Маленький городок на холме, вон там вдалеке море, можно смотреть на него и мечтать. Пологие разноцветные холмы, на них поля. Тавуллия, область Марке на границе с Романьей. Два соседних мира, у каждого свои привычки, культура, свой говор и уклад.

Тавуллия — место, где Стефания, получившая диплом техника-геодезиста и совершенно не собиравшаяся сидеть дома, нашла работу в местной администрации. Жилось ей трудно и тревожно. За три года Грациано попал в две тяжёлые аварии, да и вообще папа у меня скуповат. Отопление, например, зимой на самом минимуме. Вечером он уходил со своим чемоданчиком, а мы с мамой ютились на кухоньке, в единственной комнате с печкой.

Мне тогда всё это казалось нормальным. Моя семья, вот такая. Стефания была мамой во всех смыслах, а Грациано с первых лет моей жизни стал старшим товарищем по играм. Очень рано он начал развлекать меня всем, у чего были колёса. Для начала велосипед с боковыми колёсиками, которые я тут же снял. Потом его сменил тот красный мопед из моего первого воспоминания. И ещё был городок Тавуллия. Для меня он всегда был чудесным местом, где все друг друга знают и растут вместе, так что одиноким себя почти не чувствуешь.

«Спокойный ребёнок», как любит повторять мама. Думаю, она права. Друзья из садика, а потом из начальной школы стали друзьями на всю жизнь. Прежде всего Уччо. Один класс, иногда одна парта. Неразлучны с садика, с тех пор и по сей день всегда вдвоём. Он, а ещё Мики Сбуроне, то есть Микеле Пентуччи, Стефано Пирро, Юри и Филиппо по прозвищу Фило, погибшие в аварии недалеко от нашего бара. Никола Карони, который переехал из Пезаро, и Нелло, который всегда был с нами. Прекрасный, добрый человек. Всегда рядом на трассе, в отпуске, на работе. Он и сейчас заведует Ранчо, нашей базой для тренировок на мотоциклах.

С Уччо всё было по-особенному. Мы были как братья. Почему он? Не знаю. Из десяти или двадцати одноклассников как-то выбираешь своего человека. Нам было хорошо вместе, мы ладили, были разными и дополняли друг друга. Он тогда был выше меня и всегда готов был за меня заступиться, хоть до драки. Наши семьи только помогали этой дружбе. После обеда он приходил ко мне или я к нему. Добирались кто на чём, смотря сколько нам было лет. Поначалу возили мамы или его папа Рино, большой любитель мотогонок и «Формулы-1», просто помешанный на них.

Уччо жил в квартале социального жилья в Тавуллии. Четыре или пять больших многоэтажек. Во дворе полно детей, потом уже ребят постарше. Играли в футбол, клали на землю толстовки вместо ворот. Часто сидели у меня, там всё было побогаче. Стефи на работе, Грациано где-то пропадал, нас оставляли одних, и мы отрывались как сумасшедшие. Мультики по телевизору, спортивные передачи. Но больше всего времени на улице, на великах и мопедах, а в голове только гонки, на мотоциклах, на машинах. Я ведь уже в шесть лет начал гоняться на картах.

Мы поливали водой плитку под портиком и учились на ней пускать BMX в занос. А самым весёлым, настоящим кайфом было другое. У дома Грациано был спуск, за ним короткая ровная площадка до ворот, а оттуда ещё один спуск, до самой провинциальной дороги. Мы летели вниз на тележке, такой пластмассовой машинке с педалями, сделанной под болид «Уильямс» из «Формулы-1». Шины тоже пластмассовые, жёсткие. Педалями мы вообще не пользовались. Стоило разогнаться, скорость и так была бешеная. Мы пулей проскакивали бугор и распахнутые ворота, потом резко сворачивали налево, на насыпь, и останавливались в заносе на грунте, чуть не вылетев на дорогу, по которой шли машины. Их было меньше, чем сейчас, но и одной хватило бы, чтобы наделать бед.

Таким я помню своё детство. Беззаботное, свободное, в спокойные времена. Ездили на великах через весь городок, встречали других детей, девочек из класса, у крепости, на улицах. Ни о какой опасности и не думали. Помню школьных учительниц, ласковых и таких умелых, что упражнения и домашние задания были скорее развлечением, чем трудом. И нашего приходского священника, дона Чезаре. Когда он готовил нас к первому причастию, а потом к конфирмации, заезжал за каждым на своём синем Renault 4. Привозил в приход, а потом отвозил домой. Дон Чезаре, вот это был персонаж! Годы спустя он стал моим большим болельщиком, даже вступил в фан-клуб. После каждой победы звонил в колокола, переносил даже мессу, если она могла совпасть с гонкой. Всё равно в Тавуллии тогда в церковь никто бы не пришёл.

Мама наряжалась Санта-Клаусом, к нашему великому изумлению. Как все дети, мы готовы были верить в любое маленькое чудо. Мама Уччо, Мариолина, переодевалась Бефаной. Ещё помню каникулы в горах, в Невегале, недалеко от Беллуно. Мы ездили туда каждый год, и там, по словам мамы, у меня прорезался первый зубик. Грациано, Стефания и я, а с нами папин друг Массимо Делла Костанца по прозвищу Барбоне. В первый раз я съехал с горы у него на плечах. Он нёсся вниз на лыжах как ракета, а я был в полном восторге. Как и в тот день, когда впервые сам встал на лыжи.

Сколько мне было лет? Может, ещё и четырёх не было. Шесть мне исполнилось, когда родители повезли меня в Мизано посмотреть мотоциклетный Гран-при Сан-Марино 1985 года. С лужайки был виден поворот Трамонто. Там-то Рэнди Мамола, калифорнийский гонщик «Хонды», который всегда умел устроить зрелище, и проделал трюк, вошедший в историю. В самом повороте его выбросило из седла. Он удержался за руль и устроил настоящее родео, перепрыгивая с одной стороны седла на другую, а потом продолжил гонку.

Через несколько часов я вернулся домой и в саду попытался повторить этот трюк, будто подо мной взбесившийся жеребец, а не велосипед. Итог — полетел кувырком, разбил задницу, белые баскетбольные шорты в красную полоску все в крови. Молчу, по щеке катится здоровенная слеза, одна-единственная. Я твёрдо решил не плакать перед мамой, у которой было железное терпение.

Оно немного иссякало, когда мы с папой допоздна смотрели Quelli della notte, легендарную телепередачу Ренцо Арборе, где выступала куча уморительных комиков. Она шла в 1985-м, мы ни одного выпуска не пропустили.

По-настоящему мама вышла из себя позже, когда мои оценки стали падать. На трассе у меня в то время всё шло как раз в гору.

После начальной школы нужно было решить, где учиться дальше. В Тавуллии из иностранных языков был французский, и Грациано настоял, чтобы меня записали в Монтеккьо, где преподавали английский. Блин, Монтеккьо. Вдали от моих друзей, от родных улиц, где повсюду поют птицы, где видно море, где столько любимых мест для игр. Монтеккьо… Ещё дальше от берега. Море? Да кто его там видел.

По замыслу Грациано, ездить туда надо было на велосипеде, летом и зимой, под гору и в гору. Семь километров вниз, ещё семь обратно вверх. Можно было на автобусе, но ходил он в дурацкое время. Ни разу на нём не ездил. В школу меня возила на машине мама. Какой там велосипед.

Ни за что на свете я не хотел ездить в Монтеккьо. Не понимал, что папа, по сути, прав. На английском говорят везде, а на французском во Франции… И где ещё? Надо признать, что за весь мой скромный школьный путь, от начальной школы до первых, провальных лет в лицее, единственное полезное, чему меня научила школа, — английский. Больше ничего примечательного.

В первый год средней школы мои родители разошлись. Решила мама. Терпение кончилось. Она уже не могла выносить похождения и измены Грациано. Когда убедилась, что у него появилась очередная «тайная» подружка, нашла в себе силы послать его к чёрту. В те времена так поступать было не принято, такого не одобряли. От женщины, от жены ждали, что она будет знать своё место и помалкивать, даже если ей приходится терпеть. А мама нашла смелость сказать «хватит» и ничего не потребовала. Ни денег, ни какой-либо компенсации, ничего. Она всегда была человеком чести. У неё были принципы, которыми она ни за что не поступится. Так что, дорогой Грациано, больше видеть тебя не хочу, прощай.

Она ушла, вернее, мы ушли, оставив виллу Грациано. Первым делом переехали в Монтеккьо. Зато добираться всюду стало куда проще. По-своему я был рад. Больше не нужно каждый день мотаться из Тавуллии туда и обратно. Хоть какое-то утешение, и я за него цеплялся. Когда мама с папой расходятся, детям от этого мало радости. Да и мой идеальный мир, который весь умещался в Тавуллии, стал ещё дальше. Зато новый дом всего в километре от школы. Я этим и утешался. Больше не надо вставать в бог знает какую рань, а потом мчаться как ошалелый, ведь девять раз из десяти я опаздывал. Даже автобус был, останавливался у подъезда и прямо у входа в школу. А всё остальное, прямо скажем, было так себе.

Мы жили в крошечной квартирке, совсем бедной, в одной из множества здоровенных уродливых многоэтажек в районе, который мне совсем не нравился. Здания и бетон. Тоскливая окраина. Я никого не знал. Вдобавок Монтеккьо и Тавуллия, как это часто бывает в Италии, издавна соперничали, так что вписаться было ещё труднее.

Не думаю, что я особенно страдал из-за того, что родители разошлись. Ну да, когда у папы с мамой всё идёт наперекосяк, ты немного теряешься, тебя, бывает, чаще оставляют у бабушки с дедушкой или у кого-нибудь из родных. Честно говоря, я никогда не чувствовал себя жертвой и не помню, чтобы сильно мучился. Думаю, я понял, что в любом случае придётся справляться, искать, как и в тех обстоятельствах почувствовать себя лучше. И тут мои друзья, в особенности Уччо, сыграли огромную роль.

Я ещё не раз буду говорить о дружбе, о том, что значит по-настоящему дружить. С детства я дорожил друзьями и знал, что могу на них положиться. Они всегда были рядом, помогали мне, спасали меня. И с ними было весело. Они и сегодня моя опора. Людей немного, но каждый очень важен. Они принимают тебя, ты принимаешь их, отдаёшь и получаешь, ничего не требуя взамен. Связи, которые замыкают круг и защищают от одиночества. Да, для меня дружба — чувство, которое меняет и положение, и взгляд на него. Что-то святое, что надо поддерживать и беречь. В те месяцы, в те годы это было жизненно важно. Родители разошлись, а меня ещё и сослали в Монтеккьо. Там я поначалу, пока не обзавёлся долгожданным мопедом, ходил грустный и потерянный.

Впрочем, в том, что приходилось там жить, были и трагикомические стороны. Танцевать в Монтеккьо ходили в «Колоссео», на дискотеку, куда приезжали и парни с девушками из Тавуллии. В субботу вечером, в воскресенье после обеда. Само собой, рано или поздно начинали ругаться. Тавуллия против Монтеккьо. Всегда заканчивалось драками.

Я вообще никогда не любил драться, но все знали, кто я и на чьей стороне. В чём была загвоздка? После танцев друзья разъезжались по домам, в Тавуллию. А я оставался там, где учился. Боже правый, с теми самыми ребятами, с которыми накануне повздорил. Один. Среди них.

Сейчас я мог бы устроить сцену, сказать, что меня немного травили. Я этого не делаю. Во-первых, всё обошлось. Во-вторых, тогда о слове «буллинг» и слыхом не слыхивали, оно ничего не значило. Получишь пару тумаков, и привет. Но в последний, третий год средней школы меня всё-таки порядком доставали, особенно двое ребят. Один переехал из Неаполя, другой местный, из Монтеккьо. Оба второгодники, оба заводные. Однажды утром, на физкультуре, они, например, привязали меня к батарее. Учительница пришла и застала меня в таком виде, прикрученным к радиатору. В общем, ничего страшного. Даже наоборот. Теперь думаю, что кое-какие испытания, включая ту батарею, помогли мне повзрослеть.

Признаюсь, в тот последний год средней школы я был таким «гаджотто», как у нас говорят, парнем с гонором. Наивным парнем с гонором. Меня уже начинали узнавать как мотогонщика, потому что я стал выступать, и это помогло сблизиться с одноклассниками. А как только у меня появился вожделенный фиолетово-жёлтый скутер Aprilia SR Viper, мой статус круто изменился. Уччо тогда ездил на Reggiani Replica. Я часами стоял перед витриной магазина Champions в Пезаро, зачарованный своей Лурдской Богоматерью с мотором, в ожидании благодати. Эта «Априлия» была первой в целой череде сильно переделанных мопедов, на которых я, по сути, жил и днём и ночью. Строил из себя крутого, хотел, чтобы мной восхищались. Иногда получалось.

Подростковые годы у меня были как сон. Я гонялся на мотоциклах, делал то, что любил, за считаные минуты мог вернуться в Тавуллию. Расти в родных местах было замечательно. Я жил как в раю. В деревне, я имею в виду. Потому что живёшь в Тавуллии — значит, деревенщина. «Деревенщиной» нас и называли ребята из Риччоне, Римини, Каттолики, Пезаро. В общем, с Адриатической Ривьеры. Тавуллия? Где это, блин? Они и представить себе не могли, какое это чудесное место, всё в зелени. И у нас было большое преимущество. С наших холмов каждый день видишь вдалеке эту синеву, и у тебя с ней особая связь. Море. Нас к нему тянуло по-особому, и только мы, деревенские ребята, могли понять и прочувствовать, каково это. Оттого и у слов «спуститься вниз», на Ривьеру, был для нас свой смысл. Как открытие, удовольствие от вылазки в слегка загадочный мир, который вечно тебя удивляет.

Из года в год новые люди, туристы из далёких городов, из стран с легендарными названиями. Чужие языки, забавные повадки, за которыми интересно наблюдать. Одежда, всякие вещицы, выражения, манеры, каких мы ещё не видели. Открытие за открытием. Дискотеки, в некоторые очень хотелось попасть, например в Cocoricò. Знаменитые бары, где можно выпить, магазины, в которых продавались вещи, каких больше нигде не найдёшь.

Тогда исследовать Ривьеру было всё равно что теперь слетать на Ибицу. Такой парк развлечений для молодых, которым хочется попробовать что-нибудь новенькое. Хотя мы, подростки девяностых, думали, конечно, о Калифорнии. Запах Калифорнии, о которой мы, впрочем, понятия не имели. Америка была нашим мифом, главным ориентиром. Определённые образы и вещи, которые с ними ассоциировались, от хромированных тостеров до двухцветных курток с названиями университетов и эмблемами команд по американскому футболу и бейсболу, заставляли нас во всём этому подражать. Ну, пытаться подражать. В конце концов, Римини, Риччоне, пляж, музыка… Романью считали итальянской Калифорнией.

А они, с Ривьеры, напускали на себя важности. Строили из себя людей свободных, современных, ещё бы. Занимались сёрфингом, катались на скейтах, для этого даже отдельные магазины были, будто они в кино. «Большая среда в декорациях Каттолики» (Большая среда - фильм 1978 года Джона Милиуса о трёх друзьях-сёрферах из Калифорнии, прим. переводчика). Бедолаги, немного нелепые. Все одеты одинаково, у всех на ногах Vans, на заднице радуга, шорты для купания Sundek. Всё, чтобы произвести впечатление на девчонок.

Они сидели на скамейке перед известным магазином одежды и строили из себя «сбурони». На романьольском это значит «хвастуны», «позёры». Вот они, сбурони, с видом героев «Большой среды» хоть во вторник, хоть в пятницу. Сидят на своих скутерах Honda Cub, взвинченные до предела, когда наступает Windsurf Day местный праздник виндсёрфинга. Вы подумайте, на Адриатике волны от силы вот такие, сантиметров двадцать. Какой там сёрфинг… А всё равно «спускаться вниз» было весело. Нас постоянно тянуло в Романью, к романьольским девушкам и к тем, кто приезжал туда на лето. Наверное, потому, что нам удавалось совмещать наши деревенские корни с тем пёстрым миром. Оставаться парнями из деревни и чувствовать себя своими в ночной жизни, среди вечеринок, огней, музыки и барышень.

Девушки, вот. Первый раз я поцеловался, когда многие из моих друзей уже давно целовались вовсю. В день выпускного экзамена в средней школе. К тому моменту мои оценки впервые просели по-настоящему. Мама-Стефи злая как гиена, готова растерзать сына-лентяя, который только и думает, как погонять на мотоцикле. Для неё мои оценки были очень важны, и до какого-то момента, до второго года в средней школе, я ещё мог её чем-то порадовать. А выпускной экзамен завалил с треском, выступил, видать, просто дерьмово. Оценка C, «удовлетворительно», после куда более славной школьной карьеры, когда у меня неизменно стояла B.

Экзамен я всё-таки сдал, школа закончилась, и я встретил девчонку, с которой уже какое-то время был знаком. Даниэла, симпатичная брюнетка, в лёгком платье в цветочек и кедах All Star. Проехали несколько кругов по Тавуллии вдвоём на мопеде, потом поехали за город, на холмы, откуда видно замок Градара. Чтобы поцеловаться, свернули на грунтовку, которая вела к полуразрушенному дому. Там, в этих развалинах, и поцеловались. В первый раз. Блин. Вот это чувство. Здорово. Помнит ли Даниэла? Что она тогда почувствовала? Так и не узнал. Оба стеснялись, было неловко, разговоров особо не помню. Я был счастлив, будто пересёк финишную черту. Поцелуй как приз, которого очень хотел. Даже с этой оценкой C.

Когда думаю об этом, понимаю, что в тот день стал взрослым. Взрослым… Ну, взрослее, посреди того лета, когда мне было четырнадцать. Первый важный шаг, и дело не только в том первом поцелуе с Даниэлой.

Окончить среднюю школу означало покончить со школой в Монтеккьо и гонять на мопеде хоть целыми днями. Ух, всё время на взводе от радости. Первые шаги к тому, что казалось мне настоящей самостоятельностью. С той энергией, которая в этом возрасте переполняет тебя с головы до ног.

Да, это было незабываемое лето. С перерывом на неделю, потому что Грациано захотел записать меня на курсы английского в Ламоли, глухое местечко у границы с Умбрией, известное в основном тем, кто ходит гулять, или, вернее, занимается трекингом в Апеннинах. Жителей девяносто? Сто десять? Я лично видел двоих. Может, даже троих.

Папа меня отвёз. Лагерь устроили в отеле, английский надо было практиковать всё время. Я провёл там шесть дней среди ребят и девчонок моего возраста из окрестных деревень и городков. У всех вовсю играли гормоны. На волне первого поцелуя я и сам стал подкатывать к девчонкам. Особенно к одной, Чечилии, на которую глазел всё время. Хорошо её помню, Чечилию, хотя ничего так и не случилось. Поглядывал на неё, фантазировал. И всё, точка.

Потом я ещё раз поехал в Ламоли, вскоре после этого, уже с Уччо. Нас обоих записали в лагерь повеселее, что-то вроде познавательных каникул на природе. Эколагерь, как сказали бы сейчас, что-то такое. В первый день все пошли на вершину горы. Когда Уччо понял, какой марш-бросок ему предстоит, сказал: «Да щас, только через мой труп. Пока».

Мы заприметили магазин игрушек, там продавались сборные модели. В витрине стоял самолёт, который можно было собрать и запустить. Ну и разворот. Покупаем самолёт и идём к себе в номер собирать, само собой, никому ничего не сказав. Тревога поднялась, когда вожатые обнаружили, что на перекличке не хватает двух ребят. Как так? Кто? Где они? Обыскали всё, а потом нам здорово влетело.

Мы решили, что ещё недостаточно себя опозорили и стоит продолжать. Номер у нас был высоко, нам казалось, очень высоко, этаж эдак девятый в отеле, который заняли ребята из эколагеря. Смотрим с балкона вниз и видим женщину, маленькую старушку. Она подрезает растения в соседнем саду, с ней собака, маленькая, облезлая. Лает без умолку, шуму от неё полно. Достала.

Из моего чемодана, тщательно собранного мамой, мы достали ветровку. Она лежала в полиэтиленовом пакете, а когда вынули, оказалось, что пакет огромный. Самое то для здоровенной водяной бомбы. Стали наполнять его водой и поняли, что воды туда влезает неимоверно много. Уччо, я и Леле Джаммарки, с которым мы жили в одном номере. Боже правый, каких же размеров вышла эта бомба. Ладно, давай. Кое-как дотащили её до балкона и сбросили вниз. Пока эта глыба летела, стало ясно, что мы переборщили, да поздно уже…

Удар о землю был такой, что собаку отшвырнуло до самой дороги, метров на десять, наверное. Бабах! И ещё повезло, что не попали прямо в неё, беднягу, и в хозяйку тоже. В лепёшку бы их расплющило. Старушка вне себя, собирается подавать заявление.

На кого? Установить невозможно, она нас не видела. Но траектория… Место, откуда сбросили… В общем, подозрение всерьёз пало на нас. Всех собрали в вестибюле отеля. Ребят было человек триста.

Руководитель сказал: «После того, что произошло, вариантов два. Или виновник объявится, или все немедленно едут домой».

Блин.

Тишина.

Ну, мы с Уччо признались, Леле не выдали. Он, кстати, даже пытался нас остановить перед тем убийственным броском. Все триста человек смотрели на нас как на преступников. Позорище… Какое позорище… Нас выгнали. Мама приехала за нами на машине. Смотрела на нас с полным презрением и разочарованием. «Ну и идиоты вы оба».

Эколагерь? С меня хватит.

После средней школы пришлось решать, куда поступать дальше. Теперь уже в город, в Пезаро.

Я понял, что дело может принять скверный оборот, и настаивал на «Бенелли», профессионально-технической школе. По ощущениям, там было бы полегче, а у меня к тому времени в голове прочно засели гонки. Да и многие друзья шли туда.

У Стефи, да и у Грациано, были другие планы на мою учёбу. В итоге записали меня в языковой лицей «Мамиани». Во-первых, это лицей, совсем другой вес, когда рассказываешь людям, где учится твой ребёнок. Во-вторых, я выучу пару иностранных языков, а это в жизни всегда пригодится. Для меня плюс был один — я хоть немного знал английский, учил его в средней школе и подтянул в лагере в Ламоли.

Итак, «Мамиани», Пезаро. Внушительное здание. На первых двух этажах классический лицей, на третьем — экспериментальный языковой. С виду место хорошее. Крутое. Только вот это была настоящая школа. Сразу понятно, что здесь придётся учиться по-настоящему. И вокруг меня оказались ребята, которые в самом деле учились. Вернее, девчонки. В языковом одни девчонки. В классе двадцать одна девочка и пятеро мальчиков. На словах вроде здорово. Целый класс девчонок… Позже я бы о таком мечтал, но я был ещё слишком мал. Дружил только с парнями, привык всё делать с ними, и такое обилие девчонок меня не особенно радовало.

Впрочем, трудности были совсем другие. Учёба, конечно, и расписание. Я вечно опаздывал. Проблема решилась довольно быстро, когда мы купили мотороллер Piaggio Ape, чтобы ездить из Монтеккьо в Пезаро, километров двенадцать. До школы можно было добраться на синем автобусе. По кольцу направо, по кольцу налево, туда и обратно. Для этого пришлось бы вставать хотя бы на сорок минут раньше. Я почти всегда на него опаздывал. Можно на скутере. Только скутер зимой, под дождём, проблему особо не решает. Вот Грациано и вспомнил про Ape. Закрытая кабина, три колеса, верх комфорта.

Мы вместе поехали к дилеру Piaggio и выбрали Ape 1979 года, моего ровесника. Оранжевый. С узкой кабиной, потому что выпускали и с широкой. С коротким кузовом, потому что был и вариант с длинным. Двигатель от Vespa 50 Special, готовый к серьёзной доработке. Без неё из него ничего толком не выжмешь. Радовался? Не особенно. Ape был рабочей машинкой. На нём ездили старики, у которых уже не было прав. Жену отвезти на огород, дров немного перевезти. Трёхколёсник для неудачников. Зато удобный до невозможности. И под дождём сухо, и от холода защищает. Так что Ape.

Я начал ездить на нём в «Мамиани», и очень скоро он стал настоящим хитом. Все мои друзья себе такие купили, а потом и другие местные ребята, насмотревшись, как мы на них ездим, пересели на Ape. Из транспорта для слегка выживших из ума стариков он быстро стал любимой машиной молодёжи. То на нём, то на скутере.

Поездки в школу и обратно — вполне ничего. Успеваемость — так себе. Первый год я кое-как закончил, меня перевели дальше. На втором стали появляться предметы, которые, ну… Короче, не сдал. Пришлось остаться на второй год. Катастрофа. Я, представляете, второгодник. Ребят, с которыми познакомился год назад, рядом нет. Вот же тоска. Совсем дерьмовое было время, закончилось переломом лодыжки на гонке испанского чемпионата. Падение, перелом, гипс, костыли. Так и ходил в школу, а учительница истории искусств только и ждала случая меня поддеть: «А, на мотоцикле разбился? И чего ты с этими мотоциклами хочешь добиться? Разбогатеть? Зарабатывать мотоциклами на жизнь?» Встречали холоднее некуда. У моего брата Луки много лет спустя всё было иначе. В естественно-научном лицее ему помогали учителя, директор разрешил пропустить несколько занятий, чтобы он мог выступать. Вот Лука и сумел окончить лицей, получил диплом. Это его заслуга, он всегда был способным и прилежным. А я так и не окончил. В те времена помочь школьнику, который занимался спортом? Даже не обсуждалось.

Я ковылял на костылях, с книгами дело шло так же туго. И тут мне предложили стать заводским гонщиком «Априлии» и выступать в чемпионате мира в классе 125 куб. см. Блин. Мечта. О ней я и думал, пока ходил на уроки, оставшись на второй год. Ничего не учил. Оценки низкие, я уже едва держался на плаву. Всё это было зимой с 1995-го на 1996-й. Первые три гонки по календарю чемпионата мира — Малайзия, Индонезия, Япония. Начало в марте, четыре недели подряд. Больше месяца вдали от дома, от Пезаро, от «Мамиани», ведь вернуться между этапами было невозможно.

Смотрю на папу, говорю: «Слушай, я и так с учёбой в беде, представь, что будет, если меня не будет с марта до конца апреля. В школе это важный месяц. Кто что может, тот подтягивает. Самое время для решающих работ».

Тут Грациано решил пойти в школу и поговорить с учителями. Был уверен, что разрулит. Ага, как же. «Понимаете, синьор Росси, ваш сын и так на грани. Если он не будет ходить целый месяц, снова останется на второй год. Сто процентов».

Помню, я был в Тавуллии, в пиццерии Dal Baffo. Пицца навынос, у крепостной стены. Со мной Уччо и ещё несколько друзей, которые уже работали. Пицца, кока-кола, апельсиновая газировка. Приходит папа, злой, лицом потемнел.

Говорит: «Если не будешь ходить в школу, не переведут. Я пытался найти выход, ничего не выйдет. Пропустишь месяц — отправят на пересдачу».

«И что будем делать?»

«Значит, в школу больше не ходишь».

Вот этот самый момент я помню так, словно это происходит сейчас. Свобода. Хватит этой школьной муки, теперь вся жизнь посвящена гонкам. Ух ты!

Мама скорее в отчаянии, чем расстроена. Хотя, наверное, и она всё обдумала. При таком раскладе что ей оставалось? Грациано, похоже, даже вздохнул с облегчением, хотя успеваемость моя его очень волновала. Бывало, получу плохую оценку, он тайком приезжает в Монтеккьо и снимает со скутера переднее колесо, чтобы я вообще никуда не мог уехать.

У Грациано и Стефи во всём были разные методы, даже в наказаниях. Мама предпочитала подзатыльники, папа — пинок под зад. Один такой пинок я помню особенно хорошо. Им закончилась история, которую стоит рассказать.

Как я уже говорил, я тогда ездил то на одном, то на другом. Мопед и тот самый Piaggio Ape. Мопед у меня забрали карабинеры. Шлемы уже были обязательными, а я рассекал в длиннющей шапке с помпоном. Где? В Тавуллии, на полном газу к нашему бару. Субботний вечер. Пост карабинеров в посёлке? Вообще не заметил. Приезжаю в бар, тусуюсь, и тут входит старшина Габбанини, отец одного из наших друзей. Старшина смотрит на меня: «Ты куда, блин, несёшься на полном газу без шлема?» Берёт меня за руку, выводит на улицу под бурные аплодисменты друзей. Итог — мопед забрали.

Родителям я ничего не сказал и стал, вернее, мы стали ездить на Ape постоянно, себе на потеху. Через несколько вечеров после того, как у меня забрали мопед, решили махнуть в Римини поиграть в боулинг. Мы с Уччо на оранжевом Ape, Пирро с Карони на точно таком же. Мы уже нарушали правила, на Ape ездить вдвоём запрещено. Плюс после необходимых, совершенно необходимых доработок у наших моторов было уже 140 кубиков вместо 50. Они неслись как сумасшедшие. Нам и этого было мало, всю дорогу устраивали гонки. Садились друг другу на хвост, чтобы попытаться обогнать на торможении, стартовали со светофоров как на Гран-при, то и дело бились дверцами. Кузов есть, двери есть, грузовая площадка есть, можно прямо на дороге устроить настоящую потасовку. Плевать на повреждения. Машинки старые, это вам не мопеды, за которыми нужно следить.

Из Тавуллии в Римини — целое путешествие, минут сорок пять как минимум. И вечер субботы, везде суматоха, люди, машины. На обратном пути нас замечает полицейский патруль. Пытаемся удрать. Ага, как же. Они бросаются за нами, догоняют и прижимают у заправки в Риччоне. Там бар, вечно набитый ребятами, которые собираются на дискотеку.

Жесть. Полицейские устраивают нам такой разнос: «Это как вообще? Без поворотников, бортами толкаетесь посреди дороги, вчетвером на двух машинках, вы с ума сошли?»

Вызывают эвакуатор, грузят один Ape, потом другой. Посетители бара свистят, орут на полицию: «Оставьте их в покое, сволочи!» Незабываемая сцена.

Стоим посреди Риччоне, полтретьего ночи, без транспорта. Что делать?

Полицейские отвечают: «Ваши грёбаные проблемы».

Отлично.

Так начинается ночь, ещё более безбашенная, если такое вообще возможно. Первым делом идём на вокзал, надо как-то вернуться в Тавуллию. Там выясняем, что первый поезд в Каттолику отправится в 6:35 утра. Ждать целую вечность. А доберёмся до Каттолики, там всё сначала. Помню, в те времена мы вечно таскали с собой кучу петард, в карманах штанов, в куртках, где только не было. Зачем? Чтобы пошуметь, мало ли. Вот и сейчас, просто чтобы выпендриться, бросаем здоровенную петарду в зал ожидания. Там спали человека три-четыре, бедолаги, спрятались от холода в помещении. Бум! Грохот страшенный. Они подскакивают, спросонья орут, а потом бросаются за нами, злые как звери. Мы оттуда бегом, бежим какое-то время.

Денег в карманах кот наплакал. Скидываемся. Всего одиннадцать тысяч лир. Подходим к таксисту. Он смотрит на нас, как смотрят на идиотов, и говорит: «За одиннадцать тысяч лир я вас никуда не повезу».

Прекрасно.

Нацеливаемся на велосипеды. Крадём пару. Ага, вдвоём на одном велосипеде, с пассажиром на раме, попробуй докрути педали до дома. Через несколько метров бросаем их. Тем временем уже четыре утра, народ после дискотеки едет с побережья вглубь области. Решаем ловить попутку. Наконец останавливается машина, в ней наш заправщик из Тавуллии. В посёлке он знаменит тем, что однажды вечером ехал, увидел чёрного кота и вылетел с дороги. Только кот был уже мёртв, его сбили бог знает когда. А этот тип умудрился запаниковать и улететь в кювет, пытаясь объехать мёртвого кота. Вот такой уникум.

С ним ещё кто-то, а нас четверо. «Я вас не повезу».

«Ещё как повезёшь, блин».

Запихиваемся внутрь и наконец добираемся до дома. Только тут уже трудно объяснить, куда делись наши мотороллеры. Карабинеры и полиция сообщают родителям, и вот тогда я и получаю от Грациано пинок под зад.

Принял без возражений. Оно, честно говоря, того стоило.

Не знаю, как у вас, а мне мои подростковые годы вспоминаются бесконечными. Долгое-долгое время, полное чувств, подробностей, знакомых до мелочей запахов. Вот и на вопрос, сколько прошло от первого поцелуя до первого секса, я отвечу: целая вечность. Она ушла на более или менее неловкие и неумелые попытки к кому-нибудь подкатить.

В то время для нас, мальчишек из Тавуллии, верхом приключений было путешествие. То есть поездка за пределы городка вечером или ночью. Самое то, чтобы погоняться друг с другом. Газ до упора, и вперёд. Столько раз ездили танцевать, что познакомились с девчонками из Морчано, в Романье. Километров двадцать, какие там из Апеннин в Анды. Но это же девчонки из Романьи, блин. Они нам, как я уже говорил, казались совсем не похожими на девчонок из Марке.

Там, в Романье, были, как мы говорили, красотки. Современнее, раскованнее, опытнее, как те, кто проводит лето у моря. Чёрт, совсем другое дело расти среди туристов, людей, которые приезжают из Милана, Германии, Голландии. Сколько всего повидаешь! И мы, немного возбуждённые, ужасно раззадоренные, отправлялись на задание. Самая середина зимы, минус два, такого мороза мы больше никогда в жизни не чувствовали. Да какое там, когда в голове одно — что бы такого замутить с этими красотками из Морчано.

Наряд, продуманный специально для этой вылазки, думаю, заслуживает описания. Примечательный в своей безвкусице. Обувь какая была, джинсы, конечно, и Colmar, лыжная куртка как у Альберто Томбы, нашего непобедимого горнолыжного чемпиона. Томба носит Colmar? Отлично, все в Colmar. Многочисленные карманы набиты петардами, ракетами и хлопушками, чтобы взрывать где попало, мало ли. Балаклава под шлемом, лыжные перчатки.

Стартуем и тут же начинаем толкаться плечами, мопед на мопед. Кто-нибудь падает, остальные, кроме того, кто только что упал, ржут. И так до места встречи, пока не останется метров двадцать. Тут все стоп. Меняем вид. Долой ветровку, балаклаву, шлем, перчатки. Запихиваешь сибирскую экипировку под сиденье мопеда и достаёшь оттуда Barbour, тёмно-зелёную куртку из непромокаемой вощёной ткани, очень модную. Надеваешь её и являешься на свидание с видом парня, который знает, что делает.

Она: «Тебе не холодно?»

Он: «Да брось, мы молодые, мы в тонусе».

Она: «Как же так, даже перчаток нет, в такой мороз?»

Он: «Спокойно, всё под контролем».

А сам дрожишь, и ещё долго будешь дрожать. Главное, виду не подать.

При всех этих бестолковых подкатах именно с одной из девушек из Морчано у меня спустя какое-то время и случился первый секс. Первый раз по-настоящему. Август 1996-го. Мне семнадцать, ей на пару лет больше. Милена. Симпатичная брюнетка, она сама хотела и была готова.

Она спросила: «Что завтра делаешь?»

Я ответил: «Ничего, дома буду».

Она сказала: «Давай я к тебе заеду, покажешь, где живёшь».

Почти всё сделала она. У неё, в отличие от меня, опыт уже был. Она знала, что делать. К счастью, надо признать, потому что в том, как заниматься любовью, я был полный ноль. Кажется, я справился. Подробности, должно быть, вытеснил из памяти, но помню, что через несколько дней, в воскресенье 18 августа 1996 года, я впервые выиграл гонку чемпионата мира в Брно, в Чехии. Будем считать доказанным, что заниматься любовью полезно.

Может, есть и другая причина, по которой я вытеснил из памяти подробности того первого раза. Дело в том, что, когда вспоминаю девушек, перед глазами у меня другой первый раз. Влюбился, да так, что голову потерял. Совсем другой дебют, сильнее захватил, сложнее оказался. Поздний, а потом ещё и болезненный.

Она — F. Жила в Каттолике, была на два года старше меня. Познакомились, потому что она общалась с семьёй Уччо. Красота неземная. Училась в естественно-научном лицее Пезаро, где её все знали, все за ней увивались. Участвовала в конкурсе «Мисс Италия». Как она шла, какой походкой, ну всё. И грудь потрясающая, как бывает у молодой девушки, вот.

Я пропал. Решил, что буду добиваться её во что бы то ни стало.

F., конечно, всё поняла. Я приходил к ней, она обращалась со мной как с другом. Мне семнадцать, ей девятнадцать, я рядом с ней выглядел сопляком, два года разницы в таком возрасте — это много. К тому же у F. был парень, он даже бороду отпустил. Мужик, чёрт побери. Подъезжал на своём Renault 4, на машине, а я со своим мопедом чувствовал себя не к месту. Неудачник, который приехал в такую даль, чтобы посмотреть с F. MTV. Ну да, ничего особенного. Как ухажёр я её вообще не интересовал. Но и прямо она меня не отшивала. Держала в подвешенном состоянии. Один раз мы поцеловались, всего один раз.

А потом? Потом случилось кое-что ещё. Я хотел получить права. Пришлось записаться в автошколу Бассани в Пезаро. На курсы ходили две чудовищные девчонки, в смысле чудовищно красивые. N. и E. Первая меня вообще не замечала, со второй всё было наоборот. Жила в глубине области, отец итальянец, мать бельгийка. Уже танцевала на телевидении, передача называлась Furore. Где бы она ни появилась, её сразу замечали. Стали общаться, встречаться и в конце концов сошлись. А когда F. узнала, что я с E., перешла в наступление. И начался настоящий бардак.

Действие первое. Я бросил E. и снова стал бегать за F., там были поцелуи и больше ничего. Но E. меня не оставляла в покое, меня к ней безумно тянуло, и она уже была опытная. Мы часто и с большим удовольствием занимались любовью. Было чудесно, она меня учила. Многое из того, что делают в постели, я открыл для себя с ней. Только я толком не объяснил, что происходит, и, когда F. поняла, что я продолжаю видеться с E., пришла в ярость. Вот именно, разозлилась по-настоящему.

Однажды она внезапно нагрянула ко мне домой. Мы с E. ночевали у меня, лежали в постели. Не знаю, как она это пронюхала, но вот она уже у двери. Я случайно увидел в окно, как она подходит, и слегка запаниковал. Что, блин, делать? Тихо, не шевелиться. Она устанет звонить, решит, что никого нет. Спрячемся здесь.

Ага, как же. Пока F. всё звонила и звонила в дверь, пришла мама. Она не знала, что мы дома.

Стефания: «О, F., ты что здесь делаешь?»

F.: «Валентино ищу, звоню-звоню, а никто не отвечает».

Стефания: «Ну, заходи. Может, Вале спит и не слышит».

Я понял, что они входят, и в один миг дал дёру. Убежал в ванную и заперся изнутри. Голый. С маленькой надеждой. Вдруг Стефи всё поймёт и выручит. И правда, мама заглянула в спальню, где E. осталась лежать, съёжившись в постели, и сказала F.: «Валентино нет», повела её к выходу. Собрала мою одежду, положила у ванной, легонько постучала в дверь, подала мне знак и вернулась к F. Я подхватил штаны и толстовку, открыл окно, спустился на маленькую террасу чуть ниже, перепрыгнул на крышу гаража и оттуда по водосточной трубе слез на улицу. Главная проблема — F. всё-таки успела заметить E., которая пряталась в постели. Столько суеты впустую.

Из этого двойного романа вышло двойное мучение. С E. я был три года, а в конце осталась не одна рана. Она сошлась с моим другом, когда мы ещё встречались. Она к этому легко относилась, по-спортивному. Говорю без злости, мы до сих пор иногда видимся, отношения у нас хорошие. А тогда мне и правда было очень плохо. Ходили слухи о её похождениях, мне их пересказывали. Я спрашивал, она отрицала, но потом правда выходила наружу. E., боже правый, ты издеваешься?

В общем, для первых серьёзных отношений так себе. Даже вроде потрясения.

С F. мы продолжали время от времени общаться, и много лет спустя она снова пошла на сближение. Думаю, хотела дать мне последнюю возможность, последний шанс. Мол, давай, мы уже целую жизнь ходим вокруг да около, можно же попробовать. Только сейчас или никогда.

Я так и не объявился. Не прошло и двух месяцев, как она сошлась с другим и забеременела. Прощай.

Осталось сожаление, потому что я слишком поздно понял, что впервые по-настоящему любил именно её. Попытался всё вернуть, разыграл романтика. Пригласил её на ужин, принёс письма, которые писал ей в начале наших отношений, но так и не отправил. И ежедневники Smemoranda, тогда такими все пользовались, исписанные словами о любви. Бесполезно, слишком поздно. Она уже была замужем, сейчас у неё, кажется, двое или трое детей. После той последней встречи я написал ей. Ответила сухо: «Хватит. Больше никогда меня не беспокой».

В те годы девушкам в нашей компании доставалось мало внимания, даже если они встречались с кем-то из нас. Их особо не баловали и на руках не носили. Скорее уж они часто занимались своими делами, потому что мы занимались своими. Мы были сплочённой компанией, всё время вместе, одни парни. К барышням нас тянуло, но в конечном счёте нас занимало другое. Устроить какую-нибудь дурь, розыгрыш, состязание, то по мелочи, то с размахом. Нам было слишком весело, чтобы забросить эти слегка детские, но чертовски забавные развлечения.

С 1998 года на моём шлеме наклейка «Tribù dei Chihuahua», «Племя чихуахуа». Это и есть наше племя, наша компания. Всего двадцать пять человек. Каждый чем-нибудь выделяется, у каждого свой способ рассмешить. Вот Страччо, то есть Тряпка, прекрасное прозвище смешного, длиннющего и бледного парня. Кого-то уже нет, многие работают со мной, другие держат ресторан в Тавуллии, с кем-то ещё мы по-прежнему видимся.

У Мамбо, по фамилии Мамбелли, который приехал из Турина, был гараж на дороге из Поццо-Альто в Пезаро. Он вечно всех звал, и мы собирались там на весь вечер, выпивали и курили с тем апломбом, который появляется, когда тебе уже восемнадцать. Биша играл на барабанах, Омар пел, а на басу играл ещё один, Маттиа, симпатичный парень, который нравился девушкам. Они собрали группу. Назвали «Племя чихуахуа». Особого успеха у группы не было, но мы стали употреблять это название, когда договаривались встретиться.

«Ты куда?»

«К Племени».

«Где увидимся?»

«У Племени».

В общем, Племя, Племя, Племя… Название музыкальной группы в конце концов стало названием нашей компании. Мальчишки, потом парни, у которых была общая страсть ко всему, что ездит с мотором.

Так я и вырос, с одним настоящим исключением в этом мужском мире — мамой, Стефи, моей постоянной точкой опоры. Мы всегда были близки, и ничто никогда этой близости не нарушало. Она никогда не ставилась под сомнение. Мы с мамой жили под одной крышей, делили радости и горести, вместе принимали важные решения. Жили вместе в Монтеккьо, потом вернулись в Тавуллию, в дом, который я купил в 1998-м, как только заработал первые деньги гонками. Теперь этот дом принадлежит Уччо, он живёт там с семьёй. И по сей день дом моей мамы стоит рядом с моим.

Стефи была для меня чем-то вроде центра тяжести. У нас всегда были особенные отношения. Они стали ещё крепче после того, как она разошлась с папой, после всего, что ей пришлось вынести, когда мы остались вдвоём в той ужасной квартире. Я тогда только-только вышел из детства.

Она и устроила идеальную половину моего собственного, отдельного мира. Вторую занимало что-то вроде отдела игрушек, а мой папа, Грациано, был там зачинщиком и наставником. И скорость — идеальный ингредиент взросления.

P/s

Если вам нравится перевод — буду рад лайку, репосту и подписке. Это лучший способ поддержать канал и помочь ему расти -t.me/Vtorichello

Валентино с родителями Грациано и Стефанией

Валентино с родителями Грациано и Стефанией
Валентино с родителями Грациано и Стефанией
Стефания, Стефи, мама и Вале
Грациано Росси и Валентино Росси