За что можно любить “Ромео и Джульетту”? За слог, блистательную драму и истинную, непреклонную любовь, которая нарочито перетекает в текст и чувствуется в каждой букве. Но в детстве я подмечал за текстом менее стандартную сентенцию. Монтекки и Капулетти - не семьи в прямом смысле, а символ идентичности. Принадлежность к ним определяет положение человека до того, как он успеет высказаться, устанавливает его образ и стиль жизни. Идентичность ведь не про то, кем ты себя считаешь, а про то, как демонстрируешь свою принадлежность другим, и со временем потребность в этом не исчезла. Разве что в современности в тебя не засадят шпагу за твою фамилию, да и способы вражды заметно поменялись.
Футбольные клубы долгое время были подобными знаками принадлежности. Выбирая команду, болельщик выбирал лайфстайл, идею, стоящую за эмблемой. Более того, в среде любителей искусства пинать мяч развились не только культурно-идеалистические, но и социально-политические символы: например, итальянские “Милан” и “Интер” изначально делили население на классовые страты: рабочие болели за красно-черных “Дьяволов”, а аристократы и городская знать предпочитали “нерадзурри”. Лацио, который стал футбольным символом фашистской власти дуче и держал в своем фан-клубе партийную верхушку НФП, до сих пор сохраняет ауру скандала вокруг своей эмблемы из-за ярких проделок собственных тиффози. Не всегда любовь к клубу начинается с симпатии к составу и стилю игры: иногда мы выбираем не команду, а сторону в более масштабном противостоянии. Так почему клубная эмблема способна означать больше, чем спортивные результаты? И самое главное: почему лицо многих современных клубов скрывает морщины собственной истории?
В американской политологии есть концепция нации как воображаемого сообщества: люди ощущают принадлежность к группе незнакомцев, объединенных общими символами и историей. Футбол синонимичен: миллионы людей, никогда не встречавшихся друг с другом, могут воспринимать один клуб как часть идентичности. Символизм и культурная преемственность двух самых успешных испанских клубов - мадридского “Реала” и каталонской “Барселоны” заслуживает особого внимания: для одного из грандов преемственность стала центром идентичности. “Барса” со временем превратилась в один из способов сказать: “Мы - каталонцы”! А Каталонцы, как известно, живут не только сами по себе, а еще и обязательно “против”. Против власти, законов, экономических решений.
Они “другие” практически во всем, начиная от политического представительства и заканчивая языком, который является отнюдь не диалектом, а вполне самостоятельной романской единицей. Еще в 1871 году была предпринята попытка отсоединиться от Испании в ходе переговоров с властью; реализовавшие ее стали бы национальными героями, но так как попытка провалилась, остались они всего-навсего неизвестными и злобными сепаратистами.
На этом фоне клуб стал удобным носителем коллективной идентичности. Подумайте сами: разве было у Каталонии более яркое представительство, нежели на футбольном поле? О чем еще исконно каталонском слышат обыватели за дальними морями, как не о “Барселоне”? В отличие от политической партии, клуб смог объединять тысячи людей, не требуя читать груду листовок.
Довольно быстро мадам история придала этому вполне осязаемую форму. В 1925 году стадион “Барсы” стал местом протеста: болельщики массово освистали гимн Испании. Вроде бы стандартная акция: ультрас “Лацио” и не такое делали, а про хулиганистых фанатов “Вест Хэма” и вовсе сняли фильм. Но не в этот раз: 20 тысяч зрителей сплелись в единый организм, кричащий “мы против!”. Мало кому из лояльных испанцев такое бы понравилось. Самим властям, разумеется, тоже. Последним не понравилось настолько, что они закрыли клуб на полгода. Это санкция, к спорту не имеющая отношения: целью было закрыть оппозиционную ячейку и феномен, который их сплотил: речь, собственно, о “Барсе”.
Дальше начались 30-е годы. Время потрясений, великой депрессии и романов Стейнбека, в которых он обличал несправедливости, которые, как водится в романе “Гроздья гнева” у всех одинаковы. Одинаковы они и в Испании, а тем паче в Каталонии, где изначально не питали любви к власти. Президент клуба Суньоль был захвачен и расстрелян франкистскими войсками: и опять акция имела мало общего с футболом. Он был не только руководителем команды, но политиком, сторонником сепаратистов. Его гибель стала точкой бифуркации, связавшей судьбу клуба с судьбой каталонского национализма. А стадион стал пространством, где можно было демонстрировать принадлежность к собственной культуре. Не обязательно произносить речь, достаточно оказаться среди десятков тысяч, разделяющих с тобой символ. Это важнее сотен титулов и кубков, особенно когда днем ты видишь кумира на футбольном поле, а вечером рядом с собой на забастовке: многие акции тех лет имели в числе сторонников и каталонских футболистов. Так клуб превратился в гражданский институт. Не парламент, конечно, но тоже весомый: поэтому лозунг “Més que un club” попадает в яблочко.
Диктатура формировала идентичность, в которой региональные особенности должны были уступить место централизованному представлению о нации: спортивным центром испанской экспансии стал, конечно, Мадрид. А кто еще - не отдавать ведь шанс провинциальным выскочкам!
Но почему, собственно, противостояние с “Реалом” центрично для формирования “Барсы”? Идентичности необходимо противопоставление: сосед может и не быть врагом, но использовать его образ можно, чтобы объяснить, какие “мы” и сразу “не какие” мы. Для Каталонии таким образом стал Мадрид. Не город, но воплощение центральной власти, единства, представлений об Испании. А “Барса” стала голосом региона, не согласного с повесткой. Голосу, как известно, с кем-то нужно разговаривать. Во многом поэтому среди жителей Испании даже сейчас ходят разговоры, что блауграна стремится что-то доказать: себе, Мадриду, всему миру. И “Мадрид” этот был лицом Испании. Только совсем другой Испании.
Но для сохранения коллективной идентичности не хватит одних воспоминаний, нужны повторения. У футбола есть прямое преимущество перед политикой: для причастности не нужно знать сотни течений, а еженедельно собирать людей вокруг одних и тех же символов проще. Эмблема, цвет, флаг, песни и цена стадионной разливайки превращают принадлежность в привычку. Для идентичности достаточно надеть футболку и прийти на матч, а через тридцать лет надеть ту же футболку на ребенка, чтобы она пережила тебя, твоего соседа и поколения болельщиков. Все просто.
Настолько, что у айдентики появилась вторая сторона: сегодня сине-гранатовую форму носят люди, о каталонском национализме знающие примерно столько же, сколько и о существовании младшего Азара. Не того, что второй, а того, что третий. Для нынешних детей в каталонском джерси на другом краю света и “Больше, чем клуб” может быть просто клубом: глобализация намеренно упрощает символы, делая их доступными каждому. Удобнее продать миру кричащего Месси на обложке FIFA, чем революционную идею, поэтому глобальный пользователь видел трансляцию совсем других ориентиров, нежели жители в угнетенном регионе. Чтобы становиться популярным, тебе нужно быть простым, понятным до деталей, поэтому в далеких землях потребитель все больше видел тики-таку и меньше - социальные вопросы Каталонии.
Единственным исключением стал, пожалуй, референдум 2017 года, в ходе которого пустой “Камп Ноу” стал символом единения клуба с регионом: билеты осознанно не продавались в день голосования за отделение региона. И все же, политической провокацией это не являлось: клуб неоднократно просил перенести матч на другую дату, а после многочисленных отказов решил пойти на такой шаг. Даже язык вместо предмета гордости стал третьей ногой: каталонский на официальных каналах все чаще уступает место английскому и испанскому, а стадион, ставший некогда родиной протеста, прямо сейчас превращается в девелоперский проект.
У “Реала” история складывалась иначе: ему не требовалось становиться голосом. Когда все и так за тебя, ты становишься лицом. Мадрид был столицей, а клуб превратился в одну из самых узнаваемых спортивных визитных карточек страны. Пять Кубков европейских чемпионов подряд: то, что зумеры называют “кубками динозавров” стало представительством Испании в мире, сделало «Реал» не просто сильнейшей командой континента, но и источником национальной гордости. Испания, пережившая международную изоляцию, получила возможность заявить о себе на европейской сцене: футболисты незаметно для себя освоили вторую профессию и стали дипломатами.
Франко понял ценность такого представительства: его диктатура воспринималась через репрессии и гражданскую войну, в которую добровольцами шли люди аж из СССР. А ее спортивный символ в этот момент берет континент штурмом: появлялась возможность показывать миру другую сторону страны. Задолго до идеи шейхов о насаждении репутации через футбол те же ходы эксплуатировал генералиссимус.
Международные победы клуба вызывали восхищение, которое режим использовал для укрепления образа страны, а футбол стал частью внешней политики. Даже внутри страны болельщик мог испытывать гордость за мадридский клуб, не обязательно испытывая восторг от режима. “Реал” со временем стал символом, который оказался шире политической стратегии. Для одних он олицетворял Мадрид, для других испанское спортивное величие, для третьих просто был командой, за которую болел дедушка, но во всех случаях его успехи превращались в повод почувствовать себя частью чего-то большего. Именно как символ единения и представления Испании он начал трансформацию к чему-то великому.
А сейчас Флорентино Перес превратил 15 титулов ЛЧ в имидж. “Реал” - король спорта, воплощение величия, самостоятельная империя. В 21 веке мадридцы смогли перейти от локальной идентичности к глобальной, не потеряв при этом испанских болельщиков. Когда-то режим Франко использовал “Реал”, чтобы показать миру величие Испании, а теперь клуб настолько велик, что сама Испания ему не нужна; он представляет уже не столько страну, сколько собственный успех. Бывший спортивный посол превратился в государство внутри футбола, и даже пытался присоединить к себе новый регион, основав Суперлигу. Ничего, кроме скандала, затянувшегося на несколько лет, не получилось, но когда-нибудь он попробует снова. Просто потому что может: Европа ему не указ, всего лишь помеха. Если блауграна стала «больше, чем клубом», то президент сливочных делает «больше, чем все остальные клубы»: такой имидж годами создавал Флорентино Перес, и миллионы людей по всему миру в него верят. Верят и объединяются вокруг идей сильного президента, будь то «Галактикос», реформы в лиге, или же кардинальное изменение всего футбола.
Футбольный клуб становится символом идентичности, когда перестает быть только спортом и превращается в институт, через который люди узнают своих, выражают принадлежность, создают общую память. “Барса” и “Реал” пришли к этому разными путями: первая стала одним из носителей каталонской идентичности, второй одним из наиболее узнаваемых символов испанского национального престижа. Но для глобального болельщика все эти символы чужды: за океанами противостояние центра и региона уже видится как битва футболок Месси и Роналду, а для детей, упаси Б-же, Винисиуса или Мбаппе с Ямалем. Кто-то смотрит “Классико” и вовсе чтобы болеть за победителя. Мир по-прежнему любит “Барсу” и “Реал”, но все чаще не за то, чем они когда-то были, а за то, что они могут предложить сегодня. И предложение это чаще всего является декорациями, выстроенными вокруг собственной истории, которую за новостройкой видно далеко не всегда.
Комментарии