Откуда взялся футбол отношений, как он устроен и почему возвращается именно сейчас. Это первая часть гигантского текста о функциональном футболе. Во второй части мы поговорим о том, почему этот концепт шире непосредственно тактики.
***
Пять игроков одной команды стоят в 15 метрах друг от друга на левом фланге, у чужой штрафной. Правая половина поля пустая. Ну, то есть, совсем пустая: до бровки метров 30 вакуума.
Любой аналитик сегодня ответит за секунду, и ответ будет правильным по учебнику. Ширина не занята, пять коридоров не заполнены, поле не растянуто. Дальняя сторона брошена и уязвима к контратаке. Пять человек в одном коридоре – это скученность, потеря опций, приглашение к отбору и мгновенной контригре.
Если снова нажать на плей, то в течение восьми секунд мы увидим: короткую стенку, прокат подошвой, еще одну стенку, четверо соперников сваливаются к мячу (потому что мяч и есть главная опасность), обыгрыш – и в этот момент мяч уходит на ту самую пустую сторону, где уже ускоряется человек, про которого все забыли. Он будет ассистентом, а забьет тот, кто побежит в штрафную из той самой толпы игроков.
Нерациональное занятие поля не было ошибкой. В этом случае оно работало как инструмент. Пятеро партнеров собрались рядом не потому, что внезапно поймали топографический кретинизм, а потому, что скученность – способ произвести пустоту в другом месте, и она, эта пустота, станет еще одним инструментом для успешной атаки (сразу договоримся, что скриншоты вообще плохо объясняют футбол, построенный на использовании времени, а не пространства – вы еще поймете это по ходу текста).
Сегодня такой вид футбола называют реляционизмом. Или функциональной атакой. Или апозиционным футболом. Или игрой на сближениях. Сами сторонники не знают, как единым образом правильно это назвать, но это и не суть. Сложность с терминологией здесь связана с тем, что реляционизм – не конкретная схема или структура, это даже не стиль игры как таковой. Это обычно другая точка входа на то, какой мы видим команду, коллектив и клуб.
Позиционный тренер справедливо спрашивает себя: какая игра мне кажется правильной и кто подойдет на нужные мне позиции. Реляционный тренер спрашивает: кто у меня уже есть, что эти люди хорошо умеют делать вместе, а что – плохо, и как одно подчеркнуть, а другое скрыть.
Все остальное – стенки, лесенки, наклоны, инвертированные десятки и прочее – вырастает из существенной разницы в оптике. Что первично: моя любимая схема или выдающийся навык игрока, который у меня уже есть и который не влезает ни в одну позицию моей любимой схемы? Реляционизм – это состояние постоянной адаптации к имеющемуся набору людей в голове тренера в гораздо большей степени, чем набор тактических приемов.
Важный дисклеймер перед стартом. У меня нет стремления к диктатуре реляционизма. Если бы завтра все играли реляционно, через короткие комбинации и уплотняясь в пространстве, я первым начал бы требовать структуры. Мне не нравится, когда доминирование одного вида футбола становится перекосом и угрожает всей экосистеме, включая подготовку игроков будущего. Я не активист реляционизма, я – активист здоровой экосистемы.
Но да: сегодня я вижу в реляционных идеях больше перспектив, чем когда-либо.
Часть 1. Страшно, очень страшно, мы не знаем, что это такое
Четвертая формула
Любая организация в футболе комбинирует три элемента: мяч, пространство и человека. Я пока намеренно говорю «человек», а не «игрок», потому что имею в виду прежде всего сознание: на что футболист смотрит первым, от чего отталкивается, принимая решение?
Организации отличаются друг от друга в своем идеале не элементами, а порядком, в котором эти элементы берут. Оговорюсь сразу: речь именно об идеалах – реальность все смешивает, но не растворяет. Выходят три известных формулы:
1. Зональная оборона: сначала пространство, потом человек, через него мяч.
2. Персональная оборона: сначала мяч, потом пространство, всегда через человека. Конвенционально считается, что в персоналке первичен соперник, но мы договорились говорить о сознании игрока, а не о его теле: опекун в первую очередь читает, куда пойдет мяч, и только потом выбирает, где ему быть относительно своего подопечного.
3. Позиционная (или зональная) атака: сначала пространство, потом человек, действующий в нем, потом мяч.
Оборона давно делится на зональную и незональную – это не рокет сайнс. Но разве то же разделение мы можем провести с атакой? Если позиционная атака всегда начинается с пространства, то ее логично назвать зональной. Пеп Гвардиола и Жозе Моуринью, кажущиеся полюсами, так и называют позиционный стиль – атакой по зонам, по прямой аналогии с зональной обороной. Но значит должен быть и противовес зональной атаке – некая незональная атака.
Но ее в поле терминов не существует.
Если предположить, что как концепт она существует, то, как и в обороне, первым ориентиром должен стать мяч. Так постепенно набирает очертания четвертая формула: мяч и его движение, потом человек, потом пространство. В 2018-м анонимный автор, публикующийся под псевдонимом Йозеф Божик (бразильский футбольный твиттер зовет его просто Венгром, скоро поймете почему), назвал такую формулу функциональной атакой.
Команда организуется не от заранее размеченных зон, а от того, куда пошел мяч. Не мяч идет к позициям, а люди постоянно пересобирают свое положение относительно мяча и друг друга.
Спустя несколько лет после Венгра очень похожий вопрос задал ассистент Венсана Компани в Баварии Рене Марич в одной из дискуссий сайта Spielverlagerung. У обороны, говорит он, есть статичные ориентиры (разметка, ворота, правила) и динамичные (мяч, соперники, партнеры), и из иерархии трех динамичных ориентиров вырастают целые стили обороны – две вариации персональной, две зонной, две с давлением на мяч. Почему для обороны стили по иерархии ориентиров у нас есть, а для атаки – нет? Почему всякая достаточно долгая атака – позиционная, то есть зональная?
Если отправная точка – мяч, то структура по определению не может быть постоянной. Она обязана меняться каждый раз, когда мяч меняет положение. Поэтому ее трудно зафиксировать скриншотом и описать геометрически, она существует, как и архитектура, только в том случае, если существует динамика.
Если отправная точка – мяч, то расстояние до партнера важнее конкретной зоны поля. Вы сами видели эти тренировочные поля ультрапозиционных тренеров, расчерченные, как шахматные поля, на зоны и коридоры. Эта разметка стала настолько популярной, что внутри каталонской школы появились свои религиозные фундаменталисты, требующие говорить не juego de posición, а juego de ubicación – игра расположения. В реляционизме разметка оказывается не слишком нужной, ее заменяет мяч: мяч там – значит, и игра там, со знанием при этом, что скоро игра непременно окажется где-то в другом месте.
Возьмем двух тренеров, которые видят формулу атаки разным образом. Тренер Г говорит: «Движется мяч. Кажется, что движутся игроки, но движется мяч. Когда мы много двигаемся, это нехорошо. Мяч приходит туда, где мы находимся, а не мы идем туда, где мяч, чтобы его забрать». Тренер Д отвечает: «Из-за того, что я люблю мяч, меня, конечно, связывают с тем, как играет тренер Г. Но на этом все. Его способ владеть мячом почти противоположен моему: игроки очень уважают позицию, и мяч идет в пространство. А то, как я вижу футбол сейчас, – почти апозиционно».
Скрывая (ну почти) имена, мы пришли к важной дихотомии: мяч к игрокам или игроки к мячу?
Пространственно-временные отношения: все сложно
Долгое время я держал в голове простой маркер, по которому определял для себя реляционную команду: если ребята систематически не хотят уходить со стороны мяча – перед нами реляционная команда.
Постепенно погружаясь в тему и развивая понимание четвертой формулы, я понял, что этого недостаточно. Функциональная игра, реляционизм – не (только) подавляющая асимметрия и не сближение со скученностью игроков. Симптомы – да, но это не сама функциональная игра. «Наполи» Спаллетти, предположим, был вполне функциональным без всякого перегруза: Зелиньски шел к Хвиче, а не растягивал поле, но толпы у мяча там не было. «Реал» 1950-х и мадридская «пятерка стервятников» 80-х были функциональными, но при этом относительно разреженными. Скученность бывает, а бывает и нет.
Значит, нужен другой тест. Постепенно я собрал его из трех вопросов.
1. Что скорее закреплено – зона или функция? В позиционной игре фиксирована не функция, а секторизация пространства: зоны и «рельсы» относительно постоянны, меняются только те, кто занимает. В «Спортинге» Жорже Жезуша, скажем, эти зоны и «рельсы» легко читаются, но у «Фламенго» того же Жезуша зоны определить крайне сложно.
Однако движение понятно через функции: крайний защитник на дальней стороне обозначает оборонительную диагональ, а на стороне мяча атакует коридор; второй опорный начинает сзади и постепенно включается вторым темпом; пара нападающих комплементарна: один соскальзывает в поддержку (в сторону фланга или в сторону опорной зоны), другой атакует глубину. Команда обозначается не структурой, а функцией, которая есть у каждого из игроков.
Здесь важно, что идея функции не исчезает полностью в позиционной игре, равно как идея позиции не исчезает окончательно в игре функций. Вопрос в том, что первично.
2. Кто к кому движется – мяч к игрокам или игроки к мячу? Здесь тренер Г и тренер Д уже помогли нам разобраться в конфликте.
3. Есть ли обязательное замещение? Довольно простой критерий демаркации, к которому идти пришлось очень долго. Ринус Михелс объяснял тотальный футбол так: окей, крайний защитник может атаковать, но при условии, что кто-то закрывает его позицию. Ротация, то есть обязательное замещение ушедшего, – важнейший отпечаток пальца позиционной игры, наравне с игрой на третьего. Позиция не может остаться пустой, кто-то ее должен заполнить.
В игре функций такого коллективного механизма замещения нет: Роберто Карлос в «Реале» Дель Боске соскальзывал внутрь, и бровка оставалась пустой, и это происходило намеренно, никого не волновало отсутствие игрока в ширине.
Поэтому флюидные позиционные команды с огромным количеством ротаций, где опорный полузащитник может уйти в зону нападающего, а нападающий – в опорную зону, – это все же позиционные команды (никакого пренебрежения нет, мы просто разводим атаки по формулам, чтобы высвободить место для другой позиционной атаки). Хозяин зоны может поменяться, но ключи у кого-то должны быть.
Еще одним важным вопросом демаркации станут пространственно-временные отношения. Если взять спектр, где на одном краю любовь к пространству, а на другом – любовь ко времени, позиционист и реляционист окажутся очень далеко друг от друга.
Для позициониста пространство самоценно: если оно свободно, его надо занять. Реляционист возражает: заслуги в том, чтобы занять пространство, никакой нет, это вопрос координат, а география в футбол не играет. Вопрос в том, чтобы этим пространством владеть, а для этого нужны партнеры и соперники – чтобы было с кем владеть и над кем. Теле Сантана разводил свободное пространство и хорошее пространство: «Это разные вещи, и в постоянном движении от свободного к хорошему и обратно игра и формируется».
Представьте игрока, который открылся между линиями. Пространство свободно. Мяч идет к нему, он стоит спиной к чужим воротам и моментально отдает назад в касание. Свободное пространство так и не стало хорошим: соперник, скорее всего, даже не успел отреагировать на появление игрока между линиями и ничего не нарушил в своей оборонительной структуре. Если же этот футболист берет паузу и лишнее касание, приманивает соперника, вытаскивает его из линии и потом резко уходит от него – пространство мгновенно становится хорошим. Хорошим его делает не место, а отношения между этим игроком, его партнерами и соперниками. И эти отношения во власти времени.
Задача реляционного футбола – не найти место, а произвести место, которого еще нет. Это игра в будущем, а не в постоянном настоящем.
Проблема в том, что тренерский язык сегодня почти полностью пространственный. Ширина, глубина, структура, между линий, полуфланг — все это слова о месте. И это объяснимо: ворота и ключевые зоны всегда в одном и том же месте вне зависимости от минуты матча, ширина тоже всегда остается шириной. Пространство – сторона игры, которую можно обработать и рационализировать до матча, то есть, попытаться выиграть матч еще до его начала. А время существует только во время самого матча, поэтому оно гораздо больше принадлежит игрокам, чем тренерам.
Время в тренерской методологии и в тактическом мейнстриме обычно сводится к количеству касаний и живет в основном в формате ускорения. Касание постепенно стало единицей времени, что не совсем верно. Хуанма Лильо после ЧМ-2022 с сожалением назвал это достокизмом — от dos toques, бесконечная игра в два касания, убившая уникальные стили. Игроки воспринимают время иначе, чем тренеры.
Что это вообще значит?
Святой Августин в одиннадцатой книге «Исповеди» объясняет время как прежде всего психологическое восприятие: настоящее прошлого – это опыт, настоящее будущего – ожидание. Если так, то время изначально не может быть универсальным. Объективное время матча – девяносто минут плюс компенсированные минуты. Но когда мы говорим о принятии решений, ключевым становится субъективное время, а оно у каждого игрока свое, сложенное из опыта и ожиданий.
Хронос – количественное течение секунд на циферблате – и кайрос – качество момента, ощущение того, что ты в нужном месте в нужное время; так решили бы эту дилемму древние греки. Современный футбольный анализ с его акцентом на пространство сводит время к хроносу. Более игрокоцентричный взгляд позволяет увидеть даже не кайрос, а целую сеть кайросов на поле.
Этим, кстати, объясняется обычный разговор после матча. «Эй, у него же было время увидеть!» – говорим мы, глядя сверху на картинку, где футболист не отдал, как нам кажется, очевидную передачу. В этот момент мы оцениваем его в хроносе. А в кайросе у него совсем другая картина: шум, усталость, инерция тела, все, что уже произошло в этом матче, и половина секунды, которая ему не кажется половиной секунды.
Идеальным игроком кайроса был Роналдо. В Нидерландах – стране, помешанной на пространственной ориентации – его попытались сделать структурным игроком хроноса, но он быстро сказал тренерам, что не может относиться к своему положению аналитически: если от него потребуют осознавать свои действия и искать оптимальную точку, он перестанет забивать. Отсутствие времени у защитника было для Роналдо присутствием возможности. Единственным его ориентиром были движения партнеров, которые он считывал рефлекторно.
Отсюда, из дилеммы между хроносом и кайросом, понятие, без которого реляционизм не объяснить. Это пауза. Пауза относится не к скорости атаки в целом, а к ритму, который игроки задают внутри эпизода. Пауза может быть в контратаке длиной 15 секунд – и не быть в длинном позиционном владении.
Это четвертый гол Бразилии в финале ЧМ-1970. Пеле получает мяч, останавливает, ждет, притягивает к себе все внимание и только потом откатывает направо, где на скорости набегает Карлос Алберто. Половина секунды ожидания – и вся итальянская оборона замерла навечно, глядя на мяч.
Забавно, но пауза на индивидуальном уровне была и отличительной чертой позиционного футбола – там самая барселонская la pausa. Однако с затвердеванием идеи до механизма постепенно пропадала и пауза, потому что шестеренки не останавливаются: позиционные команды мало двигают игроков => значит, двигаться быстрее должен мяч => значит, два касания => значит, паузы почти нет. В функциональной игре двигаются люди, и мяч по дефолту может позволить себе подождать.
Марич, кстати, предлагает разложить пространство на позицию и направление, а время – на момент и скорость. Гвардиола, говорит он, управляет временем через скорость, Де Дзерби – через момент. Удобная раскладка, потому что она довольно четко объясняет то, что обычно сводят к абстрактному «чувству игры».
Имя, сестра, имя!
Перед тем, как двинемся дальше, давайте все же разберемся, почему у термина столько имен.
Дело в том, что в Бразилии в такой футбол просто играли и никак не называли. Когда появились первые попытки описать, говорили jogo funcional – функциональная игра, потому что игроки исполняют функции, а не занимают позиции. Говорили jogo de aproximação – игра сближений. Бразильская федерация в своих тренерских курсах использует термин jogo de mobilidade – игра движений.
Слово «реляционизм» в англоязычной среде запустил британский тренер Джейми Хэмилтон. Примерно та же история, что и с бразильским стилем: до «реляционизма» позиционная игра была просто игрой, нормой, отсутствием ярлыка, а Хэмилтон дал ярлык обеим сторонам. Хэмилтону же мы обязаны парой рабочих терминов-метафор – tilt (наклон) и yo-yo (йо-йо, обратный пас в толпу игроков).
Это кое-что говорит не только о футболе, но и о жизни. Мы даем имена вещам, когда они перестают быть очевидными.
Пока все играли через сближения, никому не нужно было слово «сближение». Когда альтернатива стала нормой, старое понадобилось назвать – и назвали, естественно, чужим термином и задним числом. Аргентинский тренер-хейтер тренеров Карлос Пеуселье, о котором дальше поговорим, еще в 1959 году в книге «Спираль схем» жаловался, что футбольный мир полон изобретений, которые на деле были «не чем иным, как крещением уже созданного».
То же самое произошло с позиционной игрой. Само выражение изначально означало не философию, а конкретное упражнение, закрепившееся в «Аяксе» в начале 1990-х: зеркальные структуры на урезанном поле, постоянное столкновение этих структур. То, что сегодня стало доминирующим футбольным мировоззрением, на уровне языка начиналось как тренировочная форма.
Три важных оговорок:
1. Позиционная команда может дать одному человеку если не абсолютную, то максимальную свободу. Нидерланды-74 давали ее Кройффу, «Барселона» Гвардиолы – Месси, а «Сити» в лучшие времена – Де Брюйне. Это не делало их реляционными. Ровно так же функциональная команда может гвоздями прибить одного игрока к дальней боковой линии и насильно держать его там весь матч, пока семь человек собираются вокруг мяча. Это не делает ее позиционной. Понятия все еще смешиваются, но не растворяются.
2. Спор «позиция или функция» – не единственная воображаемая ось. Есть вторая: механизм или интерпретация? То есть, насколько движения заранее отрепетированы и воспроизводятся практически всегда одинаково, а насколько рождаются из того, как игроки читают конкретный момент, но в структуре.
В этом контексте многосерийное и священное противостояние «Реала» и «Сити» почти не имеет смысла сводить только к спору функционального и позиционного: Кроос сам позиционный по типажу игрок, а «Реал» при этом играл от интерпретации. Постепенно появившаяся критика «Сити» при этом – это критика механизации (которая вела в потолок развития), а не самого позиционного футбола.
Итак, если развести эти две важных оси, получится четыре угла, и в каждом есть живые команды:
● Позиционная интерпретация: нынешний «ПСЖ» Луиса Энрике, «Барселона» Франка Райкарда, «Байер» Хаби Алонсо – позиции фиксированы, но внутри них игрокам многое разрешено.
● Функциональная интерпретация: «Реал» Карло Анчелотти, Аргентина Лионеля Скалони, «Флуминенсе» Фернандо Диниза, Бразилия-70, «Реал» Флейтаса Солича в конце 1950-х.
● Позиционный механизм: «Сити» в прайме, «Барса» в прайме, буквально любая команда Антонио Конте, сборная Испании Луиса Энрике.
● Функциональный механизм (хореография): «Аякс» Эрика тен Хага, «Фламенго» Жорже Жезуша, «Астон Вилла» Унаи Эмери – движения отрепетированы, но идут больше от мяча, чем от зон.
Найдите место для своего любимого тренера. Ну и для Зидана!
3. Чистой романтики («как раньше») уже все равно не будет, и это абсолютно нормально. Порядок за последние 20 лет вырос с обеих сторон. Со стороны позиционных команд – та терминальная стадия, которую мы критикуем, когда команда расставляется каждый раз одинаково и совершенно не готова к хаосу. Но и сегодняшняя функциональная атака куда более упорядочена, чем в середине прошлого века: в ней тоже вычленены принципы, приемы, своя операционализация, своя дисциплина.
Тактика в целом стала жестче, в том числе потому, что внутрь 90 минут вошло все внешнее: физподготовка, данные, питание, аналитика. Хорошо это или плохо – каждый решает для себя, но не переусердствуйте с возгласами на облако. Теперь едем дальше.
Часть 2. Откуда это взялось
Реляционизм – старая традиция, и у нее не один корень, а как минимум четыре: дунайский, бразильский, аргентинский и – может, это будет неожиданно для многих – мадридский.
Дунай, хроника одного чувства
Конец XIX века. Английский футбол устроен вокруг силового давления, длинных передач, подач и стандартов (как будто все закольцевалось слегка, нет такого ощущения?). Против него на континенте формируется другое – то, что потом назовут дунайской школой.
Ключевая фигура – Джимми Хоган, англичанин из ирландской католической семьи, в стране, где игра имела отчетливо пуританские очертания. Он уезжает на континент и учит там ровно тому, чему в Англии не учили: выходить со своей половины, играть короткими передачами, постоянно двигаться. В Вене он сближается с Хуго Майзлем – и местные журналисты в шоке: футболистам выдает указания английский ноунейм, да еще и изгой у себя на родине. Майзль, изначально влюбленный в английский футбол, после работы с Хоганом начинает критиковать англичан за механистичность, которая не дает раскрыться талантливым игрокам. Потом будет Будапешт, МТК, целое поколение венгерских тренеров, выросших у Хогана.
Космополитичная Вена до Второй мировой – плавильный котел: искусство, наука, психоанализ, все смешивается в каждом кафе, и многие большие умы интересуются футболом. В этих разговорах, очень рядом с витавшей в воздухе теорией игр и формулой фон Неймана «Реальная жизнь – это блеф», складывается футбол, основанный на текучести и на поддержке ближайшего партнера, а не соседа по линии.
Хоган делил футболистов с мячом не по зонам, а по функциям: одни отдают, другие обыгрывают. И к линиям это отношения не имело – обыгрывающим мог оказаться и крайний защитник. Задача тренера – совместить тех, кто отдает, тех, кто обыгрывает, и тех, кто врывается без мяча, так, чтобы атака выглядела гармонично. Господство над временем выражается в господстве над взаимодействиями, над отношениями мобильности между игроками.
В 1932 году Австрия приезжает на Стэмфорд Бридж. Англия побеждает 4:3, но английская пресса в восторге от австрийцев и считает их поражение незаслуженным. Примерно тогда же друг Майзля Витторио Поццо собирает «Метод» – итальянскую адаптацию с меньшим количеством силовой игры и большей подвижностью. В полуфинале чемпионата мира 1934 года встречаются две команды, где люди выполняют роли и постоянно меняются местами.
А дальше Венгрия. 25 ноября 1953 года на Уэмбли венгры Густава Шебеша разматывают Англию 6:3 – первое домашнее поражение англичан от континентальной сборной. Через полгода, в мае 1954-го, в Будапеште – убийство 7:1. «Мы играем в футбол так, как научил нас Джимми Хоган», – сказал после этого Шебеш.
Золотая команда, по словам Иштвана Береги, имела склонность все время играть в kényszerítő («принуждение» – скоро мы расшифруем этот термин). Золтан Цибор мог пересечь все поле с левого фланга на правый, чтобы внезапно создать там перегруз. «Как нация, мы не любим, когда нас систематизируют», – говорит Береги.
Бразилия, diagonalidade
В Бразилию дунайская идея приезжает с венгром Дори Кюршнером – евреем, учеником Хогана в МТК, бежавшим от антисемитизма. В 1937-м он принимает «Фламенго». Формально считается, что так начинается влияние дунайской школы на Южную Америку, что не совсем верно: Кюршнер приезжал с английской системой WM, но пересмотрел свои взгляды, познакомившись с теми игроками, которые были в его распоряжении. В диалоге с ассистентом Флавио Костой, который затем возглавит сборную Бразилии, рождался функциональный стиль Фла.
Коста после Кюршнера превращает WM в то, что в Бразилии назовут просто «Диагональ». Его интересуют не горизонтальные линии – защитники, полузащитники, нападающие – и не вертикальные коридоры. Его интересует диагональная связь игроков: между левым центральным защитником и правым крайним нападающим он видит больше связи, чем между двумя центральными защитниками.
Ближайший к владеющему мячом поддерживает его не рядом, по горизонтали, а по диагонали – выше или ниже, это докрученная дунайская идея. Команда движется вперед ступенями. По-португальски это называется escadinha («лесенка»).
Бразильские журналисты сразу столкнулись с тем, что систему Косты невозможно записать цифрами. Она была одновременно 2-3-5, 3-2-5 и 4-2-4 – и ничем из этого, потому что люди исполняли функции, которые компенсировали друг друга. Через 20 лет журнал Manchete Esportiva запишет чемпионскую Бразилию-58 как 3-2-5, потому что Диди в их глазах был нападающим. Тактические изменения происходят быстрее коммуникативных, язык все еще опаздывает за игрой.
Для бразильцев функциональная игра оказалась благословением из-за их природного стремления обыгрывать. Диагональная поддержка позволяет идти в дриблинг и замедляться с наименьшими потерями. По диагонали вниз у тебя всегда есть игрок, который подстрахует, если ты потеряешь мяч. По диагонали вверх – футболист, которому можно отдать, и это заставляет соперника выбирать: выдвигаться на тебя или закрывать передачу. Ровно в этот момент атака пространства получает поддержку со стороны времени: эпизод определяет кайрос человека с мячом.
Асимметрия здесь не украшение и не следствие подбора игроков. Асимметрия – это способ производить пустоту. Если линии стоят на одной высоте, между ними минимум диагоналей. Если каждый на своей высоте, диагонали есть всегда. Бразильский тренер Хадсон Мартинс объясняет: в одержимости порядком происходит смерть движения, это цена занятых позиций. Пустые пространства потом тяжело найти, потому что их никто не производит, а структуры на поле очень летучие, период их полураспада слишком короток, чтобы добиться преимущества только за счет структуры.
Но еще больше бразильцам нравилась свобода, которая сопровождала такую атаку. В 1938 году социолог Жилберту Фрейре публикует статью Foot-ball mulato – о том, что бразильский стиль вырос не из тренировок, а из культуры. Позже, в книге «Социология» 1945 года, он сформулирует: бразильский футбол мятежен по отношению к избыткам внутреннего и внешнего упорядочивания, к избыткам унификации, геометризации, стандартизации, к тоталитаризмам, которые заставляют исчезнуть индивидуальную вариацию и личную спонтанность.
Бразильская функциональная игра развивалась тремя волнами: первая идет от Косты до Висенте Феолы и чемпионского 1958-го, вторая – Марио Загалло и 1970-й, третья – Теле Сантана в 80-х. К 1958 году функции уже можно перечислить. Один крайний защитник атакует, другой сдерживает. Опорный, опустившийся к центральным защитникам, – «четвертый защитник», более связующий, отсюда диагонали. Первый опорный «воланчи», с противоположной от атакующего крайнего стороны, страхует и отдает простые передачи. Второй «воланчи» – архитектор. Ложный вингер опускается и создает диагонали. Ponta de lança – бразильская десятка: мобильность, стеночки, голы. Ponta с другой стороны – дриблер, держит ширину, играет один в один. И девятка, человек штрафной.
Загалло в 1970-м сделал то, что из сегодняшнего дня легко маркировать «дублированием позиций». У него было два классических meia armador, разыгрывающих полузащитника, – Жерсон и Ривелино, и три ponta de lança – Пеле, Жаирзиньо и Тостао. Пять десяток. Он хотел всех лучших на поле одновременно и построил систему под них. Можно было воткнуть Ривелино левым полузащитником и заставить удерживать ширину слева, но тогда он не был бы Ривелино.
Организация шла от стороны мяча. Мяч справа – правый защитник атакует до лицевой, левый занимает оборонительную диагональ, (формально) левый вингер уходит в центр, вся команда сближается справа. Мяч слева – зеркально. Первый «воланчи» страхует, второй врывается: отдал и пошел дальше. Жерсон и Клодоалдо менялись ролями. Ривелино становился третьим центральным, Жаирзиньо – вторым нападающим рядом с Пеле и Тостао.
Бразилия закончила тот турнир первой по точным передачам, попыткам обводок, удачным обводкам – ну и по количеству голов, естественно. «Пусть изменится манера игры, если нужно, чтобы в этом мире была красота», – проповедовал Загалло.
У Теле Сантаны в Сан-Паулу начала девяностых команда атаковала вшестером, собираясь вокруг мяча, и оборонялась вчетвером за линией мяча. Крайние не липли к боковым, Кафу вообще мог пересечь все поле по диагонали. Игра в коротких пространствах, со скоплением тел, с футзальной техникой. Его Бразилия-1982 была любимой командой детства поколения Василия Уткина, для которого Сократес был первой футбольной любовью. Отличительная черта та же – невероятно техничная полузащита, которой Теле позволял путешествовать по полю вместе.
Аргентина, завелась машина
Никуда не деться и от Аргентины.
Карлос Пеуселье играл в финале первого ЧМ-1930 и даже забил Уругваю, но Аргентина проиграла 2:4. Потом он стал человеком, без которого не было бы La Máquina – тренером, наставником, селекционером. Он ненавидел, когда его называли director técnico. DT, говорил он, расшифровывается как Decí, Tontо – «Говори, дурень»,. Когда ему нужно было как-то обозначить свой тренировочный костюм для работы с первой командой, он демонстративно просил нашить на него букву «M» — masajista, массажист, лишь бы не называться тренером.
В 1959 году Пеуселье пишет «Спираль схем»,, а после ЧМ-1974 – Fútbol todotiempo, «Всепогодный футбол», аргентинский ответ на моду на тотальный футбол. Он берет футбольные учебники 1929, 1935, 1960 годов и показывает: каждый называл себя современным и отвергал предыдущий опыт – следовательно, нет футбола «современного» и «устаревшего». Единственное адекватное деление, по Пеуселье, – футбол, сыгранный хорошо, и футбол, сыгранный плохо.
Адольфо Педернера, главная звезда La Máquina, говорил: «Машину» никто не изобретал. Мы просто оказались группой достаточно просветленных игроков и достигли полного понимания. Команды всегда рождаются, когда складываются разные дуплы, связки игроков. У нас было несколько таких союзов, и детали сами встали на свои места. И так появились движения».
Важно, на мой взгляд, что Педернера говорит именно о связках. Не о схемах, не о системах и не о принципах, а о парах-тройках людей, которые нашли друг друга. Пеуселье вторит ему почти слово в слово: «Я ничего не сделал, и нет никого, кто мог бы это сделать. Такие вещи происходят по многим причинам. И они случаются, а не готовятся, их нужно заметить».
Жорже Браж, главный тренер сборной Португалии по футзалу, с которым регулярно сравнивают функциональный футбол, отмечает, что в современном футболе почти не говорят о парах-тройках игроков, что для футзала совершенно естественно. Связи на взаимных ограничениях в футзале ближе не только потому что пространство теснее, но и потому что там никуда не деться от уровня 2v2/3v3, тогда как в большом футболе говорят о ситуациях 1v1 – и затем резко перескакивают на уровень 11v11.
«Машина», при помощи Пеуселье и его близкого друга, журналиста Данте Панцери, мифологизировала прообраз функционального футбола в Аргентине – сами матчи мало кто видел, записей почти не осталось. Почва была благоприятной: аргентинцы в первой половине прошлого века с удовольствием принимали за идентичность миф о своей идентичности. Антрополог Эдуардо Аркетти называет столпами аргентинской идентичности поло, танго и футбол – в противовес традиционным представлениям о гаучо, производстве мяса и зерна, работе в поле, альфа-маскулинности с креольскими ножевыми боями. Аркетти пишет, что гаучо попали в зеркальную комнату, где воспроизводили не идентичность аргентинцев, а европейское или североамериканское представление об идентичности аргентинцев.
В качестве одного из доказательств он ссылается на писателя Адольфо Бьоя Касареса, который замечает, что одежда гаучо в начале XX века выглядела так не потому что гаучо всегда так одевались, а потому что такими гаучо представляла итальянская звезда немого кино Рудольф Валентино. Чем популярнее были фильмы Валентино, тем больше гаучо были похожи на него, а не наоборот.
Примерно то же самое произошло с футболом La Máquina. Тот же Аркетти показал, что и pibe, уличный мальчишка-гений, и potrero, пустырь, где этот мальчишка вырос, – в значительной степени мифы. «Креольский стиль» понадобился как национальный нарратив: сначала – чтобы отделиться от британского (в том числе и футбольного) наследия, потом – чтобы стать заметными в мире.
Сам Пеуселье, кстати, тоже отрицал существование «школы» и считал «душу потреро» журналистскими лозунгами (пустырь все же кое-что материальное давал – к этому мы вернемся, когда будем говорить о педагогике). La Nuestra, идеал аргентинского футбола, родился как миф и продолжает существовать как сон.
В 1957 году на Кубке Америки в Лиме Аргентина с молодыми «чумазыми лицами» – Маскио, Анхелильо, Сивори – обыгрывает почти чемпионский состав Бразилии 3:0. Пресса пишет о синхронности, инстинктивной мобильности и отсутствии фиксированных позиций и задач. Через год этих ребят продадут в Италию, а после переворота 1955 года федерация футбола окажется под внешним управлением, и на ЧМ-1958 Аргентину размажет переполненная двухметровыми дуболомами Чехословакия – 6:1.
Вы и сами знаете, что происходит в таких ситуациях: «посмотрите, какая у них система подготовки», «нам не хватает полей», «у них физическая подготовка лучше нашей». Так и здесь: Аргентина решила, что ей нужна «современная», то есть европейская организация, а низкие техничные игроки – это прошлый век, нужны физически сильные. Функциональную игру и сон о La Nuestra заглушили не тактика, а политика и комплексы.
Узнали, согласны.
Мадрид, всегда на стороне игроков
Но не только Южная Америка. У функциональной атаки есть очевидный европейский дом в традиционных топ-чемпионатах.
Это «Реал Мадрид».
В пятидесятые Сантьяго Бернабеу нанимал только южноамериканских тренеров – Эктор Скароне, Энрике Фернандес, Луис Карнилья, Мануэль Флейтас Солич – и заложил традиции клуба: к звездам прислушивались больше, чем к тренерам. Испанский футбол был английским по происхождению: Рио-Тинто, Атлетик, «фурия» (главное – агрессивнее), лонгболлы. Альфредо ди Стефано, раздраженный длинными передачами, начал опускаться за мячом, стал игроком всего поля и перевел «Реал» на паузы и короткий пас.
В Барселоне то же самое сделал вслед за Ди Стефано венгр Ласло Кубала. В этот момент у одной функциональной игры появилось два выраженных наречия, существующих и сейчас. Южноамериканский закрепился в Мадриде: быстрее передачи, больше касаний, больше инициативы в дриблинге и желании идти прямиком на соперника. И дунайский, который оптимизировала «Барселона» – Кубала, Цибор, Кочиш: больше комбинаций, чем дриблинга, постоянные стенки с разными партнерами, длиннее владение, больше игры в одно касание.
Дальше пути разойдутся. В «Барсе» Эленио Эррера быстро зафиксирует, что система важнее игрока и что команда была бы такой же хорошей и без венгерского трио. Потом придут Бакингем и Михелс – люди, которые замиксуют английский позиционный футбол с дунайским коротким пасом. Потом Кройфф и наконец juego de posición.
А «Реал» пошел обратным, южноамериканским путем: команду нужно отдать самому талантливому или самым талантливым, формируя для них те самые дуплас. Система работает на игрока, а не игрок подчиняется системе.
В 1959 году в «Реал» из «Фламенго» переезжает парагваец Флейтас Солич. Он любит 4-2-4 и хочет, чтобы команда играла так. Но в «Реале» глубоко укоренена культура WM, а Ди Стефано не вписывается ни в одну позицию схемы 4-2-4. И Солич после разговора с ним отказывается от своей любимой системы, чтобы всему составу было удобно, а удобнее всего – лучшим игрокам.
В этом функциональном «Реале» Пушкаш получил роль ложной девятки, Ди Стефано и Диди стали двумя десятками перед двумя опорными, квадрат полузащитников. Пако Хенто берет функции крайнего игрока сильной, левой стороны: там, где больше всего людей, связи, игра один в один, стенки с ди Стефано и Пушкашем. Чус Эррера – крайний слабой стороны: менее связующий, более вертикальный, стоит справа и ждет смены фланга, чтобы прорваться в несколько касаний. Диди отвечает за паузу. Ди Стефано – руководитель, последнее слово в подготовке атаки всегда за ним. Так у каждого появлялся свой комфортный кайрос.
Первую часть сезона «Реал» летит, но в итоге вскрывается общая нелюбовь лидеров к Диди – Пушкаш и Ди Стефано буквально не отдают ему передачи. Диди вынужден покинуть команду, но быстро выясняется, насколько его функция была важна для «Реала» – без него команда заваливает финиш сезона и упускает титул. Солич, веривший в функциональный состав, уходит перед триумфальным финалом Кубка чемпионов с «Айнтрахтом».
Конец 80-х при Бенхаккере и «Реал» Дель Боске – тоже функциональные команды. «Мадрид»-2002/03 играет то 4-4-2, то 4-2-2-2, то 4-2-3-1 – называйте как хотите – и без классических вингеров. При выходе из обороны шестеро стоят близко: четыре узких защитника и пара контролирующих полузащитников. Широкие коридоры не заполняются вообще. Зидан свободен, Фигу – фланговая десятка под смену стороны. Роберто Карлос – не латераль и не вингер, он стартует глубоко, часто внутри, и левая бровка остается пустой.
Идеей «Реала» было не оккупировать все важные пространства, а оставить некоторые из них пустыми, чтобы затем атаковать быстро и предметно, пользуясь тем, что соперникам приходится быстро адаптироваться. То есть приходить в пространство, а не находиться в нем.
Про Анчелотти вы и так все знаете. После одного из матчей Джуд Беллингем сказал, что у Карло лучше всего получается находить способ, чтобы все играли свободно; Карло дает игрокам чувствовать спокойствие и уверенность. Часто Анчелотти воспринимают как просто менеджера звезд, но это неверно. Дать такую свободу игрокам и не превратить ее в бесконечное и хаотичное столпотворение, где каждый ищет, где ему лучше, – для этого нужны сильные тактические знания и умение сочетать ограничения игроков.
Свобода игроков – это не отсутствие тактики, это не беспорядок. Это игрокоцентричная основа, передача футболистам, особенно лучшим футболистам, достаточной субъектности. Структурное понимание футбольной тактики действительно превратило игру в похожую на шахматы, но в шахматах у пешек, слонов и ферзей нет субъектности – за них решает демиург. Мы не можем говорить о стиле пешки, слона или ферзя – все они играют одинаково, – мы можем говорить только о стиле Бобби Фишера или Магнуса Карлсена.
В футболе стиль есть у всех, кто есть на доске, и возвращение игрокам этого стиля с учетом командных целей и взаимных ограничений – важнейшая составляющая часть тактики.
Так почему они так далеки, но так близки?
Дунайский, бразильский, аргентинский, мадридский корни приходят к одному и тому же не из-за тренерского диалога, потому что в то время не было социальных сетей, а видеозаписи матчей невозможно было достать годами. Склонность к «свободе в крови» одних относительно других тоже сомнительна, свобода не предполагает отсутствие дисциплины, даже наоборот – дисциплина в каких-то вопросах, четкие рамки правил, становятся важнейшим условием для процветания креативных людей.
Джейми Хэмилтон предлагает смотреть материалистически: на условия, в которых вырастают игроки. Улица, пустырь, футзал, старшие ребята во дворе, публика, которая орет «данунах» на крокету или эластико и молчит на обычный точный пас в сторону. Потреро, пишет он, дает не только индивидуальный, но и коллективный словарь сигналов, пиратский язык: если он ведет мяч влево, значит, хочет, чтобы я пошел вправо.
Кроме того, важно и отношение к порядку в глобальном смысле. Вена (и глобально дунайский мир) между войнами, блестяще описанная Флорианом Иллиесом, Бразилия с ее гибким отношением к норме, Аргентина, венгры, которые не любят, когда их систематизируют, – везде, где стандарт постоянно оспаривается, главным ресурсом становятся отношения между людьми. Венгр сформулирует это через латиноамериканскую формулу «все обсуждается» – во зло, чтобы покрыть сильного, и во благо, чтобы защитить слабого.
Аркетти добавляет, что аргентинское общество всегда стремится к консенсусу, но никогда его не достигает, что отличает его от типичной западноевропейской страны, пришедшей к консенсусу. Аргентинцы любят спорить, чтобы приблизиться к согласию на короткое время, но не достигнуть его окончательно (этим, кстати, объясняется и противостояние меноттизма и билардизма, где есть только экстремальные позиции). Таким образом, считает Аркетти, отношения между конкретными спорящими всегда строятся на уважении друг к другу, тогда как в обществе консенсуса – на уважении к обществу, конкретные люди слегка размываются.
То есть, реляционный футбол, что должно быть очевидно и из самого термина, – это в первую очередь культурная практика, а затем уже тактическое измерение. Но так как мы уже много времени провели в краеведческом музее, давайте отступим в сторону конкретных вещей на поле.
Часть 3. Как это устроено
Важно сразу сказать, что нельзя взять один конкретный прием и моментально назваться реляционистом. Каждый реляционный принцип вырастает из предыдущего или держится за него, все они живут во взаимоотношениях друг с другом. Иштван Береги предлагает полезное деление. Есть принципы, ориентированные на движения: наклон и перегруз, диагональные углы и лесенка, «стукнул и пошел». И есть принципы, ориентированные на решения: стенка, финты, заслоны. Решения – следствие движений, но их все равно надо поощрять, практиковать и замечать.
Ошибка для реляциониста – не противопоставление правильному, потому что он позволяет определить «правильное» игроку.
Но отдельные немеханистические приемы все равно существуют.
1. Подойди ближе
Прием первый и важнейший – aproximação, сближение. Игроки собираются вокруг мяча не потому, что так красивее, а потому, что близость дает три вещи сразу. Короткую передачу – мяч ходит свободно. Вероятный численный перевес на малом участке – вряд ли дальний крайний защитник соперника бросит свою зону. И мгновенный отбор при потере – вокруг мяча уже есть толпа твоих партнеров.
Последнее возвращает в игру дриблинг. При рациональном занятии пространства обыгрывающий игрок, потеряв мяч, привозит встречную атаку: партнеры далеко, и соперник спокойно ее разгоняет, а потерявший мяч игрок выключен. При сближении отобравший мяч сразу упирается в партнера того, кто мяч потерял. Дриблинг снова становится не риском, а инструментом. Примерно по той же логике возвращается и ценность поперечной передачи: если в футзале, с которым связывают реляционизм, она всегда будет самой опасной (отдавший мяч исключен из обороны, моментальная контратака приводит к голевому моменту), то здесь, на бо́льшем пространстве и с бо́льшим количеством партнеров возмездие за риск не такое молниеносное и опасное, что возвращает на сцену медленный поперечный пас как приманку для прессинга соперников.
Но сближение – это не «все бегут к мячу», как в детском футболе. Венгр объясняет это через логику: если движение главное, его надо организовать, синхронизировать, дать ему параметр интерпретации. Именно так и появляется идея функции: «Сближению нужна мобильность, чтобы оно было рабочим».
Испанский тренер Адриан Сервера в книге El Juego de Aproximación отмечает, что позиционная игра отлично работала против обороны, стоящей у своих ворот. Старое правило: в оборонке поуже, с мячишкой пошире. Однако обороны стали активнее, чем 30 лет назад, центр блока из десяти игроков – в среднем выше даже у аутсайдеров, а ориентировки, особенно после введения пяти замен и изменения правила ввода мяча от ворот, все более персональными. И тогда возникает вопрос: как ты займешь промежуток, если тебя держат персонально, где тогда вообще эти свободные точки? Если ты увеличишь дистанции, растянешься пошире, а на игрока с мячом моментально и мощно давят, как он сможет с кем-то связаться, чтобы преодолеть давление?
То есть, большие дистанции против высокого персонального давления становятся не просто опасными, но и бессмысленными. Персональные обороны, пишет Сервера, склонны к беспорядку, к энтропии, и должны постоянно перестраиваться, так как вынуждены реагировать. А это значит, что пространство становится хаотичнее, и статичная сетка позиций перестает соответствовать тому, что в действительности происходит на поле. Возможный хороший ответ – не растягиваться, а сближаться.
Сервера делит поле вокруг мяча на три пространства (похожее деление было у Юргена Клоппа в «Ливерпуле» – его ассистент Витор Матуш на курсе тактической периодизации показывал нам конкретные примеры). Пространство вмешательства – пара метров вокруг мяча. Пространство взаимопомощи – ближайшие помощники. Пространство кооперации – вся команда, включая тех, кто далеко от мяча. Позиционная игра ищет численное преимущество над первой линией соперника через растягивание – и против высокого прессинга это стресс для первых участников у своих ворот, а свободного за второй линией не найти: его держат максимально плотно.
Игра на сближение не ищет преимущества над первой линией и даже не рекомендует его искать. Ее цель – чтобы игрок в зоне вмешательства мог снизить стресс от давления своего прямого соперника, манипулировать временем действия и затем воспользоваться пространством, которое тот оставляет за спиной во время своего рывка, преодолеть его через простую связку или стенку.
Последний до сегодняшнего дня всплеск интереса к функциональному футболу случился в конце 1980-х – начале 1990-х: давление тоже было преимущественно персональным, и большим командам приходилось быть текучими, уплотнять игру вокруг лучших игроков. В предыдущую же волну, в 1969-м, тренер «Эстудиантеса» Освальдо Субельдия перед Межконтинентальным кубком с «Миланом» советовался с тренером «Юве» Эриберто Эррерой, и тот сказал ему, что итальянские обороны больше всего мучились с венграми и чехословаками, которые собирали игроков на одной стороне, а потом лупили в фантомную пустоту на другой. Таким образом, персональная оборона и симптомы функциональной атаки регулярно танцевали вместе.
2. Наклонись в сторону
Из этого сближения вырастает tilt, наклон: команда целиком кренится на сторону мяча. Мяч работает как центр тяжести: тела съезжаются к нему, структура начинает плыть, и на противоположной стороне возникает та самая пустота. Формальная потеря пространства – это производство пространства с оттяжкой во времени.
В атаке, ориентированной на партнера и пространство, лишнего человека ищут внутри горизонтальной линии соперника – отсюда пять человек в 3-2-5 против четырех защитников, которые стали тактической метой последних 10 лет. В атаке, ориентированной на мяч и время, свободного ищут внутри вертикальной линии – на той стороне, где находится мяч. Так как ворота стоят на горизонтальной линии поля, то и обороняться привычно, сохраняя горизонтальную ориентацию, и это создает базовую проблему: дальнему крайнему защитнику странно идти выше по вертикали, чем его центральный защитник.
Реализация произведенного пространства может быть двух типов:
1. За счет крайнего игрока на слабой стороне. Чус Эррера делал это у Солича, Фигу делал это у Дель Боске. Один человек, исключенный из общей логики сближения, стоит далеко и ждет в изоляции. Он меньше настроен на комбинации и больше стремится создавать моментальную остроту минимумом касаний. На пользу идет тот факт, что на сильной стороне комбинации идут достаточно долго, чтобы стянуть соперников, и остроту при переводе игры можно создавать моментально.
2. Опустошить, чтобы атаковать. Идеальный пример – Карвахаль в «Реале» Анчелотти: изначально находящийся в оборонительной диагонали игрок выдвигается только в тот момент, когда страховка перестает быть необходимой – открытый мяч на лапе у лучшего переводящего игрока команды. Это более-менее та самая формула Роберто Карлоса – приходить в пространство, а не находиться в нем. Стоящего флангового игрока защитник сторожит весь матч. С появляющимся будут проблемы, особенно если крайний защитник соперника уплотнился к сильной стороне.
3. Строй ступенями
Позиционная логика выстраивается вокруг вертикалей и горизонталей: коридоры, линии, ширина, глубина. Реляционная выстраивается вокруг диагоналей. Важно видеть трех-четырех игроков на одной лесенке, каждый чуть выше предыдущего, и мяч поднимается по ступеням этой лестницы.
Это дает несколько преимуществ. Первое очевидно: любая диагональная передача автоматически проходит между линиями соперника, потому что линии горизонтальны, а диагональ их пересекает. Второе красиво: в диагональной цепочке защитники не знают, кому адресован пас, так как на одной линии передачи сразу несколько игроков. Средний игрок лесенки делает движение, открывающее линию к дальнему, или пропускает мяч мимо себя, и защитнику приходится выбирать, кого сопровождать, а кого открывать. Информации для правильного выбора у него нет, неопределенность растет.
Третье преимущество практично: лесенка обратима. У чужих ворот ту же конструкцию можно рассмотреть сверху вниз, чтобы получить сразу несколько игроков под завершение на одной линии катбека, передачи по диагонали назад с ударом из второго темпа.
4. Формируй принуждения
Прием четвертый: стенка. Мы уже углублялись в историю, теперь придется погулять по семантике.
Как один и тот же прием с обратным пасом на отдавшего первую передачу называется в разных языках? По-английски это one-two (раз-два). Отталкиваемся от счета, от количества передач. То же делают и голландцы – een-tweetje, те же «раз-два». По-немецки – doppelpass (двойная передача), тот же счет. По-итальянски мы отталкиваемся от динамичной фигуры, которую фиксирует прием обратной передачи – triangolo, (треугольник). В Аргентине речь идет об отношениях с партнером от первого лица – toco y me voy (стукнул и пошел). Термин изначально принадлежал футболисту Луису Пентрелли, который описал стенку, какой он ее видит, а важнейший для Аргентины журнал El Gráfico сделал фразу культовой: читатели живо представляли способ, не видя самих матчей.
В Бразилии все тот же прием называется tabela (буквально «стол», «таблица»), виртуальный стол, который игроки строят между собой. Наконец, раз мы затронули дунайский стиль, то по-венгерски это будет звучать – мы уже сталкивались с этим словом – kényszerítő (не пытайтесь произнести это вслух), от глагола kényszerít (принуждать): защитник вынужден выбрать – выдвигаться на мяч или сопровождать забегающего.
Нетрудно заметить: в северных традициях западноевропейских стран язык базового элемента описательный и вообще не касается ни тех, кто его осуществляет, ни тех, против кого он должен работать – просто считаем действия. В южных традициях субъектность двух футболистов выразительно проявляется либо через динамику действия, либо через выражение от первого лица, либо через метафору взаимодействия. Венгры неожиданно возникают с выражением манипуляции соперником, что во многом объясняет, почему функциональный стиль им ближе, чем прагматичный позиционный футбол северных традиций.
Если посмотреть на русский язык, то получится (ну, как и должно быть) третий путь. Это не счет действий, а метафора, но с полным изъятием субъектности как минимум у второго действующего лица – его считают просто стенкой, существующей для того, чтобы просто отразить пущенный в нее мяч. Именно поэтому в нашей традиции закрепилось, что стенка должна проходить в одно касание, тогда как идеальный toco y me voy включает паузу: второй футболист принимает мяч, ждет нужное время, манипулируя кайросом соперника, затем отдает передачу на партнера, от которого принял мяч.
Жорже Жезуш во «Фламенго» вводит принцип: «Кто просит – получает; кто отдал – имеет приоритет». Правило такого рода не говорит, где стоять, оно предлагает, кому отдавать. Позиционная логика начинает шататься от одного подобного правила, потому что ты поощряешь не тех, кто стоял в правильном пространстве, а тех, кто двигался. Возьмите классический позиционный квадрат, где футболисты на сторонах стоят в правильных пространствах, и их зоны по факту нельзя пересекать. И добавьте условием, что команда получает одно очко за любую tabela – и моментально заметите, как упражнение меняется. Ты ничего не говоришь игрокам, но они сами переключают внимание с пространства на мяч и время, когда можно реализовать преимущество.
Это функциональное превосходство переходит от определения «структура» к определению entrosamento, («взаимопонимание», «сплетение»). Связность родится в любом пространстве, но важнее всего для ее формирования время и манипуляция внешними факторами.
5. Гаси свет
Прием пятый: corta-luz (буквально «тушащий свет»). Это может быть пропуск мяча – стою на линии передачи и не касаюсь мяча, пропуская его дальше, что моментально сцепляет прием с лесенкой. Это может быть финт над мячом или движение поперек, которое закрывает защитнику (при ударе – вратарю) обзор и траекторию.
По сути это заслон, только в футболе он не контактный, как в баскетболе, а зрительный и временной. Так же, как и в баскетболе, в момент смены ориентира защитник теряет полсекунды.
Обратите внимание, что происходит, когда два игрока одной команды оказываются на одной линии передачи. В позиционной логике тренер может от такого поморщиться: зачем вы дублируете друг друга? В реляционной – это ресурс: один из них может пропустить мяч, и защитник не знает, случится это или нет, а у игроков с функциональным пониманием уже есть entrosamento, чтобы понимать маневр друг друга. Очень многое зависит от того, откуда вы стартовали – от пространства или от отношений.
6. Ножкой эть
Пятый прием называется fuga – «побег».
Вместо циркуляции мяча от фланга к флангу команда строит paralela cheia – «полную параллель», несколько игроков вдоль одной боковой линии. И дальше задача не перевести мяч на другую сторону, а заставить блок соперника поверить, что мяч туда уйдет. Игрок с мячом разворачивает корпус, всячески демонстрируя готовность к переводу – и затем резко подошвой прокатывает мяч и возвращает обратно. Показать побег с сильной стороны (вариация: через мусорную короткую передачу) – и сразу туда вернуться.
Это традиционный бразильский прием тех, кто умеет в сложную координацию, футзал на большом поле. Для функциональной атаки он примечателен в связи с остальными приемами, так как в коротких пространствах еще важнее притягивать соперника, фиксировать его и освобождать партнеров, а еще уметь играть против сдавливания со стороны блока.
Зачем обманывать и рисковать потерей, чтобы в итоге вернуть мяч обратно? Затем, что команда собралась здесь. Здесь численный перевес, здесь связи, здесь люди, которые понимают друг друга. Перевод мяча на слабую сторону означает, что вся группа должна развернуться и бежать туда – и придет обязательно позже мяча, растянутой, разобранной и попросту уставшей. Представьте себе дальнюю от мяча восьмерку, которая двинулась в сторону фланга, где находится мяч, но вместо взаимодействий видит, как вингер вернул мяч опорному, и тот долбанул перевод. Восьмерка, потратившая энергию на одно движение, опускает голову и ускоряется в противоположную сторону, так и не потрогав мяча.
Переводы, конечно, не запрещены, но в функциональной атаке это дорогой прием. Ты платишь за него временем, расходом энергии игроков и разрывом связей, и платить нужно только тогда, когда на той стороне действительно есть что взять. Мы еще придем к моему опыту, но я этот принцип в разговорах с игроками вербализую так: возвращай мяч туда, откуда он пришел. Если на одной стороне уже собралось достаточно людей, не переводи мяч просто потому, что «надо менять». Оставь его там, где действуют твои лучшие игроки с мячом.
7. Дай себе отдохнуть
О паузе как о ритме внутри эпизода мы уже говорили. Но пауза важна и как командное состоянии в самом матче. Береги рассказывает, что в сборной Венгрии им пришлось отдельно создать принципы для спокойствия во владении: ситуации, в которых задача – не продвинуться, а наладить связи, замедлить ритм, сломать поток соперника – и потом сменить темп в неожиданный момент. Без таких принципов функциональная команда загоняет себя сама: все все время двигаются, все все время сближаются.
«Прежде, чем бежать, ты должен понять, как и зачем бежать, а прежде, чем знать как бежать, ты должен уметь ходить пешком. А прежде, чем ты научишься ходить пешком, тебе нужно научиться стоять на месте, чтобы появилась возможность видеть и наблюдать», – проповедует в таких ситуациях Пабло Аймар.Иными словами, временами лучше оставаться на месте, чем бежать не туда и без особого смысла.
Я люблю приводить в пример две с половиной минуты из игры мадридского «Реала» с «Наполи» в Лиге чемпионов. «Реал» выиграл первый матч 3:1, в гостях пропустил в середине первого тайма, а затем минут пять просто стоял на месте как с мячом, так и без него, пока «Наполи» , под рев своего стадиона, изматывал сам себя в попытках забить тут же и второй. Со стороны эти две с половиной минуты могут смотреться как некое непонимание «Реалом», что ему делать – но это наша линза восприятия, в которой действие всегда лучше бездействия.
Лучшие решения всегда принимаются в спокойствии. Когда «Наполи» выдохся делать бесконечные рывки, «Реал» сначала остудил их штангой от Криштиану минуте на 30-й, а во втором тайме отгрузил три.
8. Готовь оборону
О реляционизме почти всегда говорят как об атакующем концепте. Это не совсем справедливо, потому что, как и почти с любым атакующим концептом, именно оборонительная часть решает, работает конструкция или не особо. Три вещи.
1. Оборонительная диагональ. Пока пятеро собрались у мяча, кто-то должен стоять по диагонали сзади – обычно крайний защитник противоположной стороны. Это та самая функция, которая проходит через всю историю функционального футбола: Бразилия-58 и 70, «Фламенго» Жезуша, Сальгадо с Карвахалем в «Реале», крайние защитники сборной Аргентины. Все понимают, что главная возможная слабость после потери – происходящее на дальней от мяча стороне.
Это понимает и соперник, поэтому вмешательство занимающего оборонительную диагональ футболиста должно быть безжалостным – или отбор со спины, или моментальный фол, до того, как атака развернется на пустой фланг окончательно.
2. Немедленный отбор. Наблюдение коллеги, с которым мы разговаривали о реляционизме: такому типу футбола органически ближе контрпрессинг, чем прессинг. Если ты собрал шесть-семь игроков на небольшом участке и потерял мяч, у тебя есть пара секунд до того, как соперник выйдет на пустую половину. Эти две секунды – твоя единственная страховка. Скученность создает преимущество не только в момент паса, но и в момент потери: пять человек рядом – это пять человек, готовых немедленно отобрать. Поэтому в реляционной команде отбор после потери не поощряется. Он вшит в программное обеспечение.
3. Возможность комфортно прикрыть лучших игроков на далеких от постоянной оборонительной работы позициях. Мыслить реляционно можно не только в атакующем смысле. Если в атаке я хочу, чтобы мои лучшие игроки были в самых комфортных ролях, то почему не применить тот же подход – опираться на тех, кто у тебя уже есть – к игре без мяча? Флюидность, которой футболисты достигают с мячом, позволяет достаточно легко быть текучими и после потери.
То есть, футболист, который в атаке обычно держит ширину на сильной стороне, но при этом мало полезен в обороне, переходит в середину, чтобы не сделать уязвимым фланг с одним защитником, а один из полузащитников, оказывающихся в важных центральных коридорах при атаке, становится крайним полузащитником при обороне, если у него есть такие компетенции. Это выглядит неортодоксально для позиционной игры, но при постоянной работе над динамикой, что основа функциональной игры, достаточно быстро футболисты схватывают, как именно нужно перестраиваться, и начинают делать так, что перестроения даже перестают быть видными.
***
Эта деталь обороны – возможность опираться и без мяча на потребности лучших игроков – важна как мостик для второй части текста. В ней мы поговорим о педагогических основах функциональной игры и ее поддержания, а также о моем опыте работы с командой, которая основывалась на концептах реляционизма.
Обязательно прочитайте!
Кто у тебя уже есть. Гигантский текст о реляционизме, часть вторая
Фото: imago sportfotodienst/Global Look Press
Комментарии
Потратив целый час на изучение сего опуса, я лишь прочитал километровое описание одной из вариаций позиционного футбола с пометкой "это НЕПОЗИЦИОННЫЙ!!!!".
Ротации, лесенки, диагонали, перегруз, стеночки...
Не хотелось бы никого расстраивать, но это элементы любой позиционной команды.
Но, как говорится, каждый видит то, что хочет видеть.
Если автору нравится созерцать футбол в таком ракурсе, так и хорошо.