8 ноября в Электрогорске простились с Михаилом Александровичем Васильевым. Менее чем за месяц до его ухода, состоялась запись интервью для СКА, которое стало последним в его жизни. В беседе с Андреем Шестаковым, с которым Михаила Александровича связывали более 40 лет знакомства, он вспоминал начало хоккейного пути, легендарных партнёров и тренеров, яркие моменты карьеры и делился своими взглядами на хоккей. Мы публикуем интервью в текстовом формате.
— Михаил Александрович, ваше детство прошло в Электрогорске, примерно в 80 километрах от Москвы. Отец привязывал вам коньки-снегурки к валенкам. А вообще в городе была возможность заниматься организованным хоккеем?
— Ну, вы уже рассказали практически все условия. Валенки, зима, какая-то самодельная клюшка, коньки-снегурки, которые привязывали к обуви и вперёд. Конечно, никаких серьёзных предпосылок для занятий хоккеем там не было. Но энтузиастов хватало. Я очень благодарен не только своему отцу, который поставил меня на коньки и никогда не заставлял заниматься через силу, но и людям-энтузиастам. Это были хорошие, славные времена.
— Хоккейная коробка хотя бы была?
— Была прямо во дворе! Я выходил из подъезда, проходил метров 30–50 направо и оказывался на площадке. Её построили местные энтузиасты. Они сами заливали лёд, чистили его, поддерживали площадку в порядке, создавали какие-то бытовые условия. Потом там начали проводить соревнования. Мне было очень удобно: из дома выходил своими ногами, а обратно на третий этаж иногда уже на коленках поднимался.
— Чтобы коньки не тупить?
— И это тоже! (Смеётся.)
— Как вы попали в ЦСКА?
— Совершенно случайно. Мой отец был очень хорошим футболистом. Когда служил в армии, играл за сборную Калининградской области, а позднее стал чемпионом Московской области в составе «Электрогорца». У меня до сих пор сохранились фотографии тех лет. Совсем недавно их пересматривал. Это история, которую нельзя забывать.Отец читал газету «Советский спорт», которую тогда было непросто выписать. Какими-то путями он сумел это сделать и однажды увидел объявление, что в августе будет проходить отбор мальчиков 1962–1963 годов рождения в хоккейную школу ЦСКА. А я с детства болел за армейцев. Харламов, Фирсов — для меня это были невероятные люди. Я от них с ума сходил. Отец спросил: «Ну что, поедем?» Я сначала подумал, что он шутит. Говорю: «Конечно, поедем. Только меня, наверное, не возьмут. Я ведь из Подмосковья, а там московские ребята, у которых условия гораздо лучше», но отец сказал: «Всё, поехали». Так всё и началось.
— Кто участвовал в отборе?
— Первым делом я хотел увидеть искусственный лёд. Мне казалось, что он какой-то необычный, может быть, даже с паром, как в холодильнике. Думал: хотя бы потрогаю его. Когда приехали, увидел огромное количество детей. Только мальчиков 1962 года рождения было несколько групп примерно по 250 человек. Были и ребята 1963 года, в том числе Игорь Стельнов.На скамейке находились Анатолий Владимирович Тарасов, Вениамин Михайлович Быстров, который отвечал за детско-юношескую школу, и другие тренеры. А по льду катались Александр Павлович Рагулин и Анатолий Васильевич Фирсов. Они присматривались к ребятам. И вот я вышел на лёд. Прошло буквально пять минут, как ко мне подъехал Фирсов, протянул руки и спросил: «Мальчик, как тебя зовут?». Говорю: «Миша». «Ну, поехали». Мы подъехали к Тарасову, они записали мои данные. Я сначала своим глазам не поверил, потом ушам. И только когда подошёл отец и всё подтвердилось, начал понимать, что произошло. Представляете, какой это был момент для мальчишки из Электрогорска?
— Получается, тогда действительно проводился серьёзный отбор?
— Конечно! Именно отбор, а не набор. В то время даже Анатолий Семёнов, который впоследствии стал известным хоккеистом, его не прошёл. Мы вместе приехали. При мне ему сказали: «Толя, ты хороший парень, но нам не подходишь. Попробуй найти другую команду». И он после этого оказался в «Динамо». Я до сих пор вспоминаю те события с огромной теплотой. Это были очень волнительные и добрые моменты.
— При этом Тарасов не взял более крупного Семёнова, а вас, невысокого мальчишку, принял. Почему?
— Мне трудно ответить за него. Не думаю, что Тарасов всегда ориентировался исключительно на высоких хоккеистов. В его командах хватало игроков небольшого роста. Наверное, он увидел во мне какое-то желание. Когда сейчас смотришь на детей, которые приходят заниматься хоккеем, сразу замечаешь, у кого действительно горят глаза. Это подкупает. Кроме того, я уже очень хорошо катался. Может быть, мне от природы был дан такой талант. Скорость и катание были моими сильными сторонами. А возможно, Фирсов сам меня привёз к Тарасову, и тот просто не смог ему отказать!
— Вас приняли в школу ЦСКА, но вы продолжали жить в Электрогорске. Как добирались на тренировки?
— Это была целая история. Прямого сообщения между Электрогорском и Москвой тогда не существовало.Сначала я садился в небольшой поезд с двумя деревянными вагончиками. Он довозил меня до Павловского Посада, где я пересаживался на электричку. До Москвы нужно было ехать ещё около полутора часов. Потом — метро до станции «Аэропорт». В общей сложности дорога в одну сторону занимала примерно два часа. И столько же обратно. А сама тренировка на льду продолжалась полтора часа. Поначалу меня сопровождали родители. Они работали посменно и старались подстраиваться под мой график.
— Как удавалось совмещать такие поездки со школой?
— Это было очень сложно. Мама однажды пошла в отдел образования и объяснила ситуацию. Сказала, что не считает своего сына каким-то исключительным талантом, но видит, насколько он любит хоккей. Она спросила: «Как я могу сказать ребёнку с горящими глазами, что с сегодняшнего дня он больше не будет ездить на тренировки?». И нам пошли навстречу. Мне разрешили уходить из школы после второго, иногда третьего урока. Я прибегал домой, хватал заранее приготовленный рюкзак, коньки, клюшку и отправлялся на электричку. На обратную дорогу у меня было 50 копеек. Вот так и ездил. Тогда ещё не было спортивных классов, поэтому всё держалось на понимании родителей, учителей и тренеров.
— Тренеры учитывали ваши обстоятельства?
— Мне очень повезло с первым тренером, Владимиром Анатольевичем Бережневым. В команде его называли Медведем. Огромный человек, невероятно добрый. Он понимал, каких усилий мне стоят поездки, и однажды сказал: «Миш, ты на тренировки на земле не приезжай. Приезжай только на лёд». Поэтому я приезжал на ледовые занятия и, конечно, на игры первенства Москвы. На пути попался правильный, добрый наставник. Видите, из таких мелочей складывается очень многое. Когда на твоём пути встречаются правильные люди, это остаётся в сердце на всю жизнь. И потом ты сам стараешься передать такое отношение другим.
— Когда закончились поездки из Электрогорска и вы окончательно переехали в Москву?
— В 16 лет. До этого мы, конечно, тоже находили возможности где-то остановиться или переночевать.Потом мне предоставили место в пансионате ЦСКА, рядом с нынешним футбольным стадионом. Условия были самые простые: три панцирные кровати, стол, три стула и шкаф. В комнате со мной жили футболисты Игорь Бычков и Юрий Аджем, они были старше меня. Платили мы за проживание какую-то символическую сумму — кажется, около десяти рублей в месяц. Стало значительно проще. Меня перевели в специализированный класс 704-й или 701-й школы в районе метро «Аэропорт», где учились и футболисты. Расписание было приспособлено под тренировки. Правда, когда я начал заниматься с первой командой, времени на учёбу оставалось ещё меньше.
— Владимир Бережнев тренировал вас до выпуска из хоккейной школы?
— Нет, Владимир Анатольевич работал с нами примерно шесть лет. Потом нас принял Голомазов. И мне опять очень повезло. Это был великолепный специалист. Спокойный, терпеливый. Если тебе требовалось что-то объяснить, он мог заниматься этим очень долго, пока ты не поймёшь. Тренер от Бога. Поэтому переход из детского хоккея в юношеский не стал для меня каким-то потрясением. Я словно продолжал находиться дома, в привычной обстановке. Позднее с нами работали Игорь Долгушин и аспирант Александр Бирюков. А затем я попал к Александру Павловичу Рагулину. Это был человек огромной души, знаний и терпения. Он умел увидеть в хоккеисте какую-то интересную черту, зацепиться за неё и развить. С Александром Павловичем я провёл два года в молодёжной команде. Великолепное время! Мы получали огромное удовольствие от хоккея. В раздевалку приходили уже счастливыми. Постоянно придумывали какие-то игры, играли между собой, а потом часами сидели во Дворце спорта и смотрели тренировки первой команды. Там были великие мастера. Мы смотрели на них с трибун и старались чему-то научиться.
— Константин Локтев, старший тренер ЦСКА, заглядывал на ваши тренировки?
— Да, конечно. Но чаще он приходил к Александру Павловичу Рагулину, потому что у них были свои тренерские задумки. А непосредственно в первую команду я попал уже при Викторе Васильевиче Тихонове. С его приходом тренировочный процесс заметно изменился. Возрос темп, стала жёстче дисциплина. С одной стороны, дисциплина необходима. Но когда начинаются перегибы, когда пытаются сломать характер или волю человека, это уже неправильно. Я не хочу умалять заслуги Виктора Васильевича. Он великий тренер. Но некоторые методы, на мой взгляд, были чрезмерно жёсткими. Особенно учитывая, какие мастера тогда играли в ЦСКА.
— Как вы узнали, что вас привлекают к тренировкам первой команды?
— Эту историю я всегда рассказываю с огромным удовольствием. После одной из тренировок ко мне подошёл Александр Павлович Рагулин. Представляете, какая это была махина? А я тогда весил килограммов 72, худенький мальчишка. Он говорит: «Миша, сегодня вещи посуши. В пять часов у тебя тренировка с первой командой. Потом собираешься с ними и едешь на базу. Теперь будешь с ними тренироваться и, если появится возможность, играть». Для меня это было исполнением мечты. Но я ведь приехал из Электрогорска. У меня даже запасных вещей толком не было. Говорю: «Александр Павлович, мне бы хотя бы домой съездить, постираться, что-нибудь взять». А он посмотрел на меня и сказал: «Послушай, Миша. Такое бывает только раз в жизни. Не теряй этого». Я сразу всё понял. В итоге три недели справлялся своими силами. Руки есть, мыло есть — всё можно постирать.Когда приехал на базу в Архангельское, свободное место в комнате оказалось рядом с Владимиром Петровым. Представляете, Владимир Петров! Великий хоккеист, человек с огромным авторитетом. А он оказался удивительно добрым. Сказал: «Миш, располагайся. Это твоё место. На меня не обращай внимания. Будут вопросы — задавай». И сразу стало спокойно. Мне вообще в жизни очень везло на людей. Иногда кажется, будто кто-то тебя направляет. Но за всем этим, конечно, стояли огромная работа и желание.Бывали дни, когда я думал: «Да ну его, не поеду сегодня на тренировку. Лучше во дворе шайбу погоняю». Но потом собирался, садился на электричку, ехал в Москву, тренировался и возвращался обратно. Поэтому я всегда говорю: двери просто так не открываются. Чтобы их открыть, нужно приложить огромные усилия.
— Что запомнилось с первой тренировки под руководством Виктора Тихонова?
— Великолепная тренировка! Мне объявляют: «Сегодня у нас баллоны». Я только попал в первую команду, получил форму, а меня уже отправили бегать с баллоном. На пояс крепилась цепь, сзади — груз, и ты должен был проходить всю площадку. Меня поставили в тройку с Вячеславом Анисиным и Александром Ложковым. Я тогда подумал: «Ну и что мне теперь делать?».Они как понеслись! А я пытаюсь за ними успеть. Это была очень тяжёлая тренировка. Но потом постепенно втянулся. Когда стал заниматься с основным играющим составом, тренировки были уже немного другими. Там требовалось не только много двигаться, но и думать, принимать решения, показывать игровые качества. Нагрузки всё равно оставались огромными: две тренировки в день, по полтора часа на льду, а иногда ещё дополнительная игровая практика. Мне было 17 лет, весил 72-75 килограммов. А рядом взрослые, физически мощные хоккеисты. Стоило кому-нибудь слегка задеть — и меня уже уносило. Приходилось компенсировать разницу за счёт скорости, ловкости и мастерства.
— Быстрее вас тогда кто-нибудь катался?
— Если только ветер! Конечно, ребята были старше, сильнее, но скорость действительно была моим козырем. Я понимал, что не могу соперничать с ними в физической мощи. Поэтому развивал катание, быстроту мышления, умение читать игру. Без этого на таком уровне просто невозможно было выжить.
— Помните своих первых партнёров в ЦСКА?
— Конечно. Ирек Гимаев и Александр Лобанов.
— Получается, вы играли с двумя центральными нападающими?
— Гимаев вообще мог играть где угодно: в центре, с краю, в защите. Универсальный хоккеист. Помню свой первый матч против «Химика». Ирек отдал мне передачу, я вошёл в зону и кистевым броском забил Александру Пашкову между щитков. Для меня это было очень важное событие.
— Когда образовалась знаменитая тройка Васильев — Быков — Хомутов?
— Это произошло в 1982 году. Андрей Хомутов начал играть за первую команду немного раньше. В сезоне 1980/1981 его ставили к Виктору Жлуктову, он играл с Николаем Дроздецким и другими мастерами. Слава Быков пришёл в ЦСКА в 1982 году. Тогда нас и объединили.
— На чемпионат мира 1983 года вы отправились именно этим сочетанием?
— На тренировочных сборах мы начинали вместе. Но потом тренеры приняли другое решение. Тихонов и Юрзинов поставили к нам на правый фланг Александра Николаевича Мальцева. Поэтому чемпионат мира мы провели уже в другом сочетании. Андрей Хомутов играл с другими партнёрами. Тогда конкуренция в сборной была просто колоссальной. Попасть в состав было очень непросто, даже если ты играл за ЦСКА.
— А как складывалась подготовка к Олимпиаде 1984 года?
— На сборы приехало около 36 человек, шесть пятёрок.. А заявка на Олимпиаду была строго ограничена: два вратаря, шесть защитников и двенадцать нападающих. Получается, что примерно две полноценные пятёрки должны были остаться вне состава. Были травмы, были разные обстоятельства. Сергей Капустин, Виктор Жлуктов — не все смогли поехать. Меня на сборах поставили в сочетание с Владимиром Ковиным и Скворцовым. Мы вместе тренировались, играли товарищеские матчи с Швецией, с Германией перед Олимпиадой. И, на мой взгляд, у нас получалось неплохо.
— В 1984 году вы довольно необычным образом оказались на Кубке Канады. Как это произошло?
— Здесь нужно честно признать: в какой-то момент я недостаточно серьёзно отнёсся к собственной подготовке. Это стало для меня первым серьёзным уроком. Напрямую в состав на Кубок Канады меня не взяли. Но затем травму получил Виктор Тюменев. А я в тот момент находился в Калинине, нынешней Твери, где мы участвовали в первенстве Вооружённых сил. И меня прямо оттуда отправили в Канаду. Нужно понимать, что в советском хоккее тогда была невероятная конкуренция. Всего двенадцать команд в чемпионате, но практически в каждой из первых шести можно было найти двух-трёх хоккеистов, достойных сборной. При этом состав утверждался не только тренерами. Существовала целая процедура согласований с Федерацией хоккея, Спорткомитетом и другими организациями.
— Коварный вопрос: а как у вас обстояли дела с режимом?
— Режим начинался с того, что в июле мы заезжали на сборы, а домой возвращались только в мае. То есть одиннадцать месяцев мы фактически жили и работали вместе. Шучу, конечно, но иногда это напоминало трудовую колонию. Хотя условия были хорошие, всё необходимое обеспечивали. Свободного времени практически не существовало. После матча могли дать одну ночь. И за эту ночь нужно было успеть всё: увидеть родителей, жену, детей, любимую девушку, просто побыть дома.Бывало, после матча собирались с ребятами, заходили в ресторан поужинать. А слово «ужин» можно понимать по-разному. Да, иногда выпивали, но я не вижу в этом ничего страшного, если человек знает меру и понимает, что ему предстоит на следующий день. Когда знаешь, что завтра снова несколько часов тренировок, десять раз подумаешь, стоит ли продолжать вечер. Были нарушения, были командные собрания, на которых кого-то разбирали. Всё было, но главное — подавляющее большинство ребят понимали, ради чего они работают. Нагрузки были такими, что без дисциплины ты просто не выдержал бы.
— Когда вместо вас в тройке появился Валерий Каменский, не возникло чувства зависти или ревности?
— Нет. Я понимал, что в определённой степени сам упустил свой шанс. Возможно, в какой-то момент поверил, что уже всего добился, и позволил себе небольшие послабления. Где-то вместо десяти повторений со штангой сделал пять-шесть. Где-то недоработал, где-то решил лишнюю неделю отдохнуть. Конечно, нужно учитывать, что нагрузки тогда были огромными. Сейчас такая система подготовки, наверное, просто убила бы команду. Сегодня к тренировочному процессу подходят значительно тоньше. Но тогда нужно было самостоятельно понимать состояние своего организма и одновременно не позволять себе расслабляться. Когда появился Валера, я видел молодого, талантливого, быстрого и напористого хоккеиста. У него горели глаза, было огромное желание играть, забивать и побеждать. За что на него обижаться? Он идеально подходил под требования команды. А мне в какой-то момент этих качеств не хватило. Понимание пришло позднее. Я смог вернуться на хороший уровень, пусть уже и в другой команде.
— Как вам удалось покинуть ЦСКА? Всё-таки вы были военнослужащим.
— Это произошло в 1988 году. История непростая, и я не хочу однозначно говорить, кто был прав, а кто виноват. Начиная с 1985 года у меня были серьёзные проблемы со спиной. Я мог два месяца полноценно тренироваться и играть, а потом наступало обострение. Приходилось делать паузу на три-четыре дня, проходить различные процедуры, восстанавливаться. Однажды команда собиралась ехать на матчи в Ленинград, а у меня снова сильно разболелась спина. Я подошёл к Виктору Васильевичу и честно сказал, что не могу ехать. Возможно, он был не в настроении, возможно, существовали какие-то проблемы с составом. Но он решил, что я его обманываю. Для меня это было очень обидно. Я всегда играл за команду, хотел побеждать и никогда не пытался уклоняться от работы. Мы поспорили. И в какой-то момент Тихонов сказал, что я вообще закончу играть в хоккей, а он отправит меня служить в действующую воинскую часть. Вот это меня очень задело. Я коренной армеец, вырос в традициях ЦСКА. Меня воспитали люди, которые никогда не пытались сломать человека через колено. И когда меня фактически обвинили в трусости или нежелании играть, я не смог с этим согласиться.Я обратился к человеку, который занимал высокий пост в спортивной системе Вооружённых сил, на смену Шашкову пришёл молодой парень — баскетболист. Я объяснил ситуацию и сказал, что хочу продолжать играть в хоккей. Мне посоветовали написать рапорт непосредственно на имя министра обороны, поскольку обычный порядок увольнения требовал бы согласования с Тихоновым. Так я и сделал. В результате меня одним днём уволили из армии по приказу министра обороны. Когда команда вернулась из Ленинграда, я принёс Тихонову документы, подписанные Министерством Обороны. Он, конечно, был недоволен, но решение уже состоялось. После этого я уехал в Ярославль.Была возможность перейти в «Спартак». Я встречался с руководством клуба, но тогда этот вариант не получилось реализовать.В итоге оказался в ярославском «Торпедо», где продолжил карьеру.
— Позднее Быков и Хомутов отправились играть в Швейцарию. Почему вы не поехали вместе с ними?
— Здесь нужно немного восстановить хронологию. Я ушёл из ЦСКА в 1988 году, а в 1989-м уже играл в Ярославле. Именно тогда начались большие перемены в советском хоккее. Появилось открытое письмо Игоря Ларионова в журнале «Огонёк». Стали уезжать ведущие игроки: Ларионов, Крутов, Макаров, Фетисов, Касатонов. Помню, как мы ехали в машине со Славой и Андреем. Они направлялись на встречу с представителями «Квебека», который проявлял к ним интерес. Но ребята говорили, что не хотят ехать в Северную Америку и предпочли бы продолжить карьеру в Европе. В то время в Швейцарии и Италии существовали ограничения на количество иностранных хоккеистов, не больше двух в команде (Россия, Канада, Америка). Поэтому каждый клуб тщательно выбирал легионеров. В итоге Слава и Андрей отправились во «Фрибур», а я в Италию, в «Больцано».
— Насколько сильным тогда был итальянский хоккей?
— Я не согласен, когда говорят, что Италия — нехоккейная страна. Когда там были деньги, уровень чемпионата был очень приличным. Приезжали сильные хоккеисты из Северной Америки, в том числе обладатели Кубка Стэнли. Некоторые проводили там сезон между выступлениями за разные клубы НХЛ. В Италии нельзя было просто выйти на лёд и рассчитывать, что тебе всё простят за прошлые заслуги. Если не забиваешь, не отдаёшь передачи, не приносишь пользу, на тебя смотрят одну игру, вторую, третью. А потом могут вызвать и сказать: «Спасибо, до свидания». К легионерам предъявляли очень серьёзные требования.
— Вы с перерывами провели в Италии около десяти лет как игрок. Вам понравилась страна?
— Знаете, я бы не стал оценивать страну только с точки зрения того, красивая она или нет. Гораздо важнее, насколько она ложится тебе в душу. Какие там люди, как они к тебе относятся, насколько комфортно с ними общаться. Я уже больше тридцати лет связан с Италией и могу сказать, что отношение ко мне всегда было очень хорошим. Когда люди узнают, что ты русский, начинают интересоваться, спрашивать, разговаривать. И это очень приятно. Конечно, сама страна невероятно красивая, с богатейшей историей. Я ещё в школе любил историю, поэтому мне всегда было интересно узнавать что-то новое.
— Самый популярный спорт в Италии — футбол. Вы ходили на матчи?
— Регулярно! Когда играл недалеко от Милана, у меня появились знакомства с людьми, связанными с футбольным клубом «Милан». Доводилось общаться с Алессандро Костакуртой, Франко Барези, Паоло Мальдини. Великолепные ребята. Сидишь с ними за столом, общаешься и никто не пытается показать, что он какая-то особенная звезда. Да, они невероятно популярны. На улицу с ними спокойно не выйдешь. Но в человеческом общении всё было очень просто. Позднее, когда работал тренером в Удине, следил за «Удинезе». Мне было интересно наблюдать за их тренировочным процессом. Двери всегда были открыты: приходи, смотри, изучай. Это очень полезный опыт.
— Итальянский язык вы выучили в совершенстве?
— Да, конечно. И до сих пор постоянно на нём разговариваю. С женой, дочерью. Дочь знает четыре языка: итальянский, русский, немецкий и английский. Русский она понимает и говорит на нём, хотя и с акцентом. Но когда нужно объяснить что-то сложное, нам обоим проще перейти на итальянский, потому что для неё это родной язык.
— У вас богатая тренерская биография: работа в Италии и России. Как вы оказались в системе «Салавата Юлаева»?
— До этого я работал в системе ЦСКА, с молодёжной командой «Красная Армия». У нас были очень интересные ребята: Илья Сорокин, Андрей Кузьменко, Максим Мамин, Павел Карнаухов и другие. Мы доходили до финала, играли против «Спартака», где в воротах стоял Игорь Шестёркин. Это были отличные годы. Команда развивалась, ребята прогрессировали. Но в определённый момент возникли сложности из-за перераспределения игроков между командами системы. У нас забрали восемь хоккеистов в «Звезду». Я пытался объяснить, что там они не получают необходимого игрового времени, а у меня могли бы играть и развиваться. Но решение было принято. После завершения работы в 2013 году контракт со мной не продлили. Объяснение было коротким: «Ты не системный тренер». Честно говоря, я так и не понял, что это значит. Позднее состоялся разговор со Славой Быковым и Владимировичем Захаркиным. Мне предложили приехать в Уфу и возглавить «Торос». Так я оказался в этой системе. Затем работал в Уфе помощником тренера Ламсы. Интересно, как судьба сводит людей. Со многими коллегами мы уже встречались раньше, а спустя годы снова оказались вместе.
— В нижегородском «Торпедо» за что вы отвечали в тренерском штабе?
— Был помощником Игоря Николаевича Ларионова. Отвечал за игру в большинстве и меньшинстве, а также участвовал в организации командной игры. И здесь хочу сказать одну вещь. Когда люди со стороны начинают рассуждать о системе игры, о том, что тренер делает правильно или неправильно, нужно понимать: чтобы профессионально разбирать эти вопросы, необходимо находиться внутри команды. Со стороны всё кажется простым. Можно сказать, что здесь плохо, там неправильно, а вот это нужно изменить. Но как именно выстраивается система, как она доносится до хоккеистов, какую роль играет каждый элемент — всё это гораздо сложнее. Мне нравится, как работают некоторые бывшие футболисты на телевидении. Например, Уэйн Руни или Майкл Оуэн. Они прошли огромную карьеру и действительно знают, о чём говорят. Когда такие люди начинают разбирать игру, их интересно слушать, потому что за словами стоит личный опыт.
— Совсем скоро отечественный хоккей отметит 80-летие. Вы работали с несколькими поколениями игроков — от легенд советского хоккея до современных звёзд. Что хотели бы сказать молодому поколению?
— Интересный вопрос. Я сейчас пытаюсь вспомнить, сколько поколений хоккеистов мне довелось увидеть непосредственно на льду, сколько людей прошло через мою жизнь. Начиналось всё с Анатолия Васильевича Фирсова. У нас с ним были очень добрые отношения, которые я сохраню в памяти навсегда. Потом поколение Харламова, Петрова, Цыганкова, Гусева. Затем Фетисов, Касатонов, Быков, многие другие великие мастера. А потом уже новые поколения: Капризов, Василевский (я говорил сразу, что он лучший вратарь), Нестеров, Атанасов и молодые ребята, которые только начинают свой путь. Без хороших воспоминаний, без традиций, без уважения к людям, которые создавали наш хоккей, невозможно построить будущее. К сожалению, сегодня многие ветераны оказались забыты. Им нужно уделять больше внимания, поддерживать их, помнить, что именно они сделали для нашего спорта. Ведь это не просто восемьдесят лет хоккею, это золотые года. Были люди, которые буквально создавали хоккейную историю, а потом приходили следующие поколения и переписывали её заново. Посмотрите на звено Ларионова, на Харламова, Петрова, Михайлова. Это же невероятные страницы нашей истории. Радует Василий Атанасов. Кирилл Капризов — уже настоящая звезда. Андрей Василевский — великолепный вратарь. Есть и другие ребята, которые только начинают выходить на серьёзный уровень: Короткий, Лутфуллин и многие другие. Хочется, чтобы они развивались, становились сильнее, добивались больших побед.
Комментарии