Тико Медина был одним из самых известных испанских журналистов и телеведущих второй половины прошлого века. Умелый рассказчик с хорошим слогом и чувством юмора, а ещё внимательный слушатель, которому превосходно удавалось брать интервью – в разное время его собеседниками становились Фидель Кастро, Эрнесто Че Гевара, Сальвадор Дали, Елизавета II…
В 1972 году Медина приехал навестить заядлого рыбака и по совместительству президента мадридского «Реала» Сантьяго Бернабеу в его домике в Санта-Поле, небольшом прибрежном городе, а заодно взять у него интервью в открытом море во время рыбалки.
Подробнее о том, как Сантьяго Бернабеу переехал в Санта-Полу, а также о его лодках и друге Фараоне, который присутствует в этом репортаже, я уже написала ранее в статье из цикла «Морские истории о «Реале».
На страницах своего репортажа Тико Медине удалось не только показать дона Сантьяго вне футбольных забот, но также немного рассказать об укладе жизни его товарищей, простых и открытых людей, об испанском побережье и средиземноморской фауне.
С 1972 года этот репортаж нигде больше не публиковался, и я решила, что было бы здорово перевести и проиллюстрировать его, чтобы спустя пятьдесят с лишним лет «На рыбалке с Сантьяго Бернабеу» снова предстал перед читателями, на этот раз в новом оформлении и на другом языке.
Приятного чтения!
Каждое утро – ну ладно, почти каждое утро, – когда высоко в небе сepeбpятcя средиземноморские звёзды, двое мужчин семидесяти шести лет встречаются в таверне «Уродливый Пако», чтобы выпить по стаканчику карахильо – кофе с молоком и небольшим количеством коньяка.
Один из них – Фараон, с ног до головы одетый в чёрное, смуглый мужичок с белоснежно-седыми волосами под восьмиклинкой, лучший починщик сетей в пиренейском леванте. Сегодня он, как и всегда, как и каждое утро, оставил жену в постели, а зубной протез в банке с белой краской.
Второй же – дон Сантьяго, родом из Альмансы, настоящий ламанчец, весом более ста килограммов, муж доньи Марии, обосновавшийся в городке Санта-Пола в паре километров отcюда. Бывший адвокат, который собирался стать дипломатом: «Какую же плохую услугу вы оказали стране, уйдя из этой сферы», – скажет ему один журналист. Сейчас дон Сантьяго президент мадридского «Реала» и, по подсчётам, то ли этот год для него тридцатый на посту, то ли следующий.
На двоих у Фараона и Бернабеу сто пятьдесят лет, на суше они ладят плохо, как русский с китайцем, но в открытом море дополняют друг друга.
Одним таким утром мы встретились в таверне «Уродливый Пако» рядом с яхт-клубом Торревьехи, чтобы отправиться на рыбалку вчетвером: два старика, один журналист и один фотограф. И хочу вам сказать, что в данном случае определение «старики» является прежде всего выражением почтения и привязанности, ведь у этих двух идущих в рассветных лучах тёмных фигур, несмотря на немалые годы, гораздо больше прыти, чем у всех тех, кто в наше время кичится молодостью.
И вот мы едва поспеваем за ними, и, глядя на нашу одежду, кажется, что на рыбалку идут все, кроме дона Сантьяго: на нём сильно обтрёпанный берет («Приносит мне удачу, понимаете?») пара допотопных кофт и самые заплатанные брюки, какие только можно себе представить; с собой у него, помимо плетёной корзины с сардинами для наживки, буханка хлеба, несколько картофельных запеканок и хамон. Донья Мария, к которой, попутно замечу, я отношусь с невероятной теплотой, сегодня утором тщательно упаковала всё это в мешок дона Сантьяго, чтобы ему было чем угостить нас, ведь сам он вместе с Фараоном обычно уходит в море, выпив карахильо и съев разве что апельсин от морской болезни.
Также дон Сантьяго имеет при себе нечто похожее на дождевик, который он называет «предметом одежды под номером два», жёлтый клеёнчатый фартук и домашние плюшевые тапочки.
Фараон молча следует за ним, закурив первую сигарету этого утра, которое постепенно настаёт.
Дон Сантьяго добрался до Санта-Полы на своей старой голубой английской машине. Он вёл сам, хотя вчера вечером к нему домой заглядывал водитель «Мадрида», и то была чистосердечная забота, которою, полагаю, временами склонен проявлять финансовый директор клуба Раймундо Сапорта, человек, любящий дона Сантьяго и осознающий всю его значимость в этой огромной и преданной семье из шестидесяти тысяч мадридских сосьос.
Дон Сантьяго обжёвывает сигару, которую не успел закончить вчера вечером, и которой ему хватит на всё утро. Он шагает походкой подбитого, но несокрушённого слона по направлению к пирсу, где между мачтами яхт и симпатичных судёнышек уже скоро отыщется его лодка.
Он позволил нам сопровождать его на рыбалке, потому что ценит нашу газету и репортёров, да и вообще, к слову сказать, дон Сантьяго ни разу не оставил голодным ни одного журналиста, постучавшегося в его дверь.
– Знаете, – говорит он, не поворачивая головы, – хотелось бы, чтобы издания отправляли ко мне репортёров с пробивающейся сединой… Понимаете? Я немного устал от того, что они вечно посылают юнцов, которые при общении со мной робеют… Тоже самое я сказал пару дней назад югославским журналистам, приезжавшим побеседовать… Хорошие люди, причём имеют за спиной службу в армии… Это можно только приветствовать.
Он также пригласил выпить по бокальчику спиртного нескольких уборщиков улиц Торревьехи, красивой и сияющей в рассветные часы, утончённой и серебрящейся, словно драгоценность, на фоне отступающей ночи. Вскоре солнце поднимется, озаряя всё вокруг, и, если на то будет воля Господа и Богоматери Кармельской, нас ждёт замечательное рыбацкое утро.
– А вот и она… – дон Сантьяго заприметил в отдалении свою лодку, а заодно и друга по имени Хуан, который отлично знаком с морскими порядками и будет сопровождать нас.
– Вы же поведаете мне о цели вашего визита, не так ли? Впрочем, я и сам могу сказать, Медина. Посудите сами: как отреагируют болельщики «Мадрида» и все те, кто болеют против, если мне, президенту, не удастся поймать хотя бы макрель? Что же они скажут на такое, а? Понимаете, рыбачить или не рыбачить – для меня не имеет особой разницы. Эх, приятель! Конечно, мне нравится ловить рыбу, когда есть такая возможность, но в сущности я просто морской бродяга. Однако сегодня мне нельзя сплоховать, пусть это и вопрос везения, а ещё с нами этот товарищ-фотограф, который выглядит как американский миллионер, но он хороший человек и, насколько я понял, усердно работает, а насчёт того, что он получил Национальную премию в области фотографии, я знал и ранее, ведь быть в курсе практически всего – моя обязанность, да и потом, я много читаю, особенно о таких вещах… Я попрошу его сделать снимок пока закидываю снасти, или, ещё лучше, когда я буду снимать улов с крючка, договорились?.. В остальном, как вы уже поняли, сегодня над водой дымка, рыбачить мы будем вдали от берега, лодка моя в вашем распоряжении… Как у вас складывается с открытым морем, часто ли укачивает, насколько большой опыт рыбалки? Вперёд, не отставайте! Вот почему Хуан отправляется с нами: из-за дымки не видно сигналов с берега о местоположении рыбы, а у нас, как вы могли заметить, нет эхолота. Потому-то и необходимо брать с собой человека, сведущего в этом деле, хотя, скажу вам по секрету, что в нашей компании именно я разбираюсь в сигналах лучше всех: не забывайте, я уже неведомо сколько лет выхожу в море…
Фараон и Хуан подтягивают лодку поближе к нам. Солёный воздух навевает воспоминания. Мне нравится море, и на моей правой руке есть татуировка с парусником, вздымающимся на волнах, словно это его лучшее плавание в самый шквалистый ветер. Дон Сантьяго счастлив, и Фараон смеётся вместе с ним, сдвинув восьмиклинку набок.
Фараон шкипер уже более пятидесяти лет, звание получил в Мелильи. Родился в семье с фамилией Руссо, жителей здешнего островка Табарка, и даже молочные зубы и те у него выпали в море. Поначалу он кажется замкнутым и осмотрительным. Бернабеу подходит ко мне и говорит:
– Это только сейчас, пока он к вам не попривык. Потом его не остановишь, – а затем обращается к Фараону:
– Ну что, как спалось сегодня?
– Плохо.
– В чём дело, вы опять всю ночь подсматривали за людьми, которые выходят с дискотеки напротив вашего дома?
– Сеньор, но разве можно назвать это дискотекой? Это же косоглазотека! Прошу, сеньор, не смейтесь, они правда все выходят с косоглазием из-за грохота, который там стоит!
Оба хохочут, и дон Сантьяго (который чувствует себя гораздо комфортнее здесь, чем на трибуне в президентском кресле, даю вам честное слово) перебирает наживки, и, смеясь, демонстрирует зубы из чистого золота.
– Вы взяли с собой таблетки от морской болезни? Вчера волны были выше человеческого роста.
Я отвечаю, что да, а также сообщаю, что вдобавок я последовал рекомендациям доньи Марии, а именно: проснувшись, наклеить лейкопластырь крест-накрест над пупком, положить в карман веточку петрушки и надеть сначала левый носок. Всё это я достаточно дисциплинированно сделал поутру, зная наверняка, что донья Мария (которая тем временем будет терпеливо ожидать возвращения дона Сантьяго, сидя за столиком с грелкой для ног, в домике, где вокруг высажены голландские тюльпаны и шесть кустов роз, недавно привезённых садовником дворцового парка Альгамбра в Гранаде) очень компетентна в этих вопросах, хотя бы просто потому, что живёт вблизи моря.
– Эй, забирайтесь в лодку! – дон Сантьяго надрывает живот со смеху от моих слов, – ну же, поживее! Вы, должно быть, думали, что это будет яхта, верно? Так вот, Медина, слушайте: когда я впервые приехал рыбачить сюда в Торревьеху, возле яхт-клуба ко мне подошли двое полицейских и в утренних потёмках спросили, как меня зовут. «Ну, положим, Бернабеу», – сказал я им. Они так внимательно на меня посмотрели: «А что же вы здесь делаете, позвольте узнать?» – «Ну, положим, рыбачу», – ответил я. «С какого судна?». Я указал им на лодку «Белокурая Стрела», которая у меня тогда была. «Это вот на этом вы выходите в море, Христов человек?» – «Ну да, сеньор», – «Но вы же можете позволить себе лодку гораздо лучше!». И знаете, что я им тогда сказал? А я поделился с ними… вот какой мыслью, послушайте.
Он размещается на борту, раскладывая вещи подле бутылки с пресной водой, ковриков из джутовой веревки, крючков, пробок, и неведомо чего ещё, а затем продолжает рассказ.
– Так вот, я сказал им, что люди вольны думать обе мне всё, что захотят. С яхтой меня бы нарекли вором, укравшим деньги из казны «Мадрида», а с обычной лодкой назовут нищебродом, ну и ладно, предпочитаю второе первому. Ах да, Медина, вы только что ступили на «Марисапалос».
Так называется лодка: «Марисапалос». Она обошлась дону Сантьяго в шестьдесят тысяч с чем-то песет, причём его сослуживцы из руководства «Мадрида» как раз подарили ему мотор – просто отличный и мощностью в восемнадцать или даже двадцать лошадиных сил. Бернабеу уточняет:
– Коллеги сделали это по собственному желанию и за свои деньги. Как вам такое, а? О таких вещах нельзя не сказать.
– Что же стало с «Белокурой Стрелой»?
– Продал, – бурчит он в ответ, ища место, чтобы усесться, а именно свой уголок на корме по правому борту; при этом он смотрит на часы и затем вглядывается вдаль, прищуриваясь от обласкивающего нас ветра.
– А почему «Марисапалос», дон Сантьяго?
– В честь моей жены. Как-то раз мне было необходимо вернуть её благосклонность, понимаете? Вот я и дал лодке имя, которым Марию в детстве звали родители… и все довольны. Ну что, отправляемся? Пора бы уже…
Бернабеу устраивается в своём углу, и теперь я могу поближе рассмотреть его лицо, будто высеченное из бурого камня. Если дона Сантьяго фотографируют, он снимает свой берет, но не всегда. Он смакует сигару, как это делали американские ковбои, а я смотрю на его терракотовые щёки, и крепкие, огрубевшие руки, покрытые многочисленными пигментными пятнами и царапинками от рыболовных крючков.
Лодка гремит плум-плум-плум на волнах, пенные брызги взметаются за нашими спинами, и я чувствую, как ветер дует мне в лицо. Думаю, было бы здорово как-нибудь поехать ещё южнее, вплоть до Альмерии, или даже на остров Лансароте, и, к примеру, порыбачить с доном Лауреано Лопесом Родо.
– Посмотрим, повезёт ли нам сегодня грохнуть немного рыбы, – говорит с носовой части лодки Хуан, который глубоко уважает дона Сантьяго, и это заметно.
Фараон веселится:
– Меня называют Фараоном уже очень много лет, потому что в армии я любил напевать один мотивчик в жанре фламенко, который так назывался, и который мне очень нравился, – и, улыбаясь, показывает свой беззубый розовый рот, как у новорождённого.
– Мы хорошо проведем время, к тому же, взгляните, Медина, море подвижно.
– Да, сеньор, дон Сантьяго, море и правда подвижно…
– Но вы не подумайте, что я говорю бессмыслицу. Вы же знаете, что я вырос вдали от побережья, среди залежных земель, так ведь? Бывает, я возвращаюсь туда и обозреваю окрестности, но там всё безмятежно, в полях ничего не меняется. А вот сегодняшний морской вид отличен от того, который мы наблюдали вчера. Море – это пейзаж, который видоизменяется каждый день…
Он ищет зажигалку. Затем поджигает сигару. В воздухе запах рыбы.
– В общем, я дал лодке название «Марисапалос», чтобы задобрить мою жену… Ха-ха-ха! Хорошо помню, как впервые приехал на рыбалку в этих водах с тем старым гробовщиком из Санта-Полы…
Плум-плум-плум, мы продолжаем идти по волнам. Фараон молча и с какой-то особой элегантностью берёт чёрный американский табак из золотой коробочки. Как-то раз он купил билет футбольной лотереи и, судя по всему, заполнил его во время очередного выхода в море, консультируясь с доном Сантьяго. Не осмелюсь утверждать, насколько правдива эта история. Он угадал результаты трёх матчей.
Бернабеу смеётся, на душе у всех спокойно. Торревьеха ускользает вдаль за нашими спинами в молочной белёсости этого неповторимого утра.
– Смотрите, дельфин! – и правда: его спинной плавник блеснул как молния между голубых волн.
Дон Сантьяго иногда напоминает статуэтку смеющегося Будды. Какой же он всё-таки отличный дядька!
– Насчёт Фараона я расскажу вам следующее: однажды я взял его с собой в столицу, так как он хотел побывать на игре «Мадрида». Это был вечерний матч, и Фараон провёл весь день в нетерпении, но в итоге всё пропустил. Когда пришло время отправляться на стадион, он не смог сдвинуться с места: стоял, обхватив фонарный столб, как прилипший, и глазел на прохожих красоток. Едва дело касается женщин, он становится тем ещё обольстителем, понимаете, Медина?
Фараон говорит что-то вроде «хе-хе-хе». И курит, делая долгие затяжки. Бернабеу обещает мне:
– Потом я выложу вам всю его подноготную.
Иногда мне кажется, что если прищуриться, то можно заметить схожесть между Фараоном и тем стариком-кубинцем, которого Хемингуэй повстречал в бухте и потом поместил в свою книгу сражаться с акулами. Мне однажды удалось познакомиться с ним после посещения дома-музея писателя в поместье «Финка Вихия». Ну, то есть я предположил, что это был именно тот старик...
И вот мы уже в открытом море, вышли из порта. Солнце, среди дымки напоминающее кровавую монету, встает на том же месте, где и всегда, а его красноватый отблеск попадает на лицо дона Сантьяго.
– Как я уже упоминал, несколько дней назад ко мне приезжали югославские журналисты и спросили меня, что же такое происходит с мадридским «Реалом». И знаете, что я им сказал, Медина? А я сказал им: «Происходит то же самое, что и после занятия любовью, смекаете?». Они рассмеялись, удивившись такому ответу, однако быстро уловили суть. Вот вы что думаете, а, Медина?
– Ну, после этого обычно наступает изнеможение, но это особое изнеможение, кипучее… иное, в общем, – отвечаю.
– Совершенно точно. Изнеможение после триумфа. Это вполне ожидаемо. И чтобы как можно скорее вновь заняться любовью нужно...
– Нужно иметь оптимистичный настрой, – бухтит в ответ Фараон, главный эксперт в данной теме, копошась с какой-то доской и натирая её до блеска старой губкой.
Плум-плум-плум…
Бернабеу указывает своей рукой рыболова на большую и блестящую банку из-под сардин, стоящую по правому борту:
– Это вот, позвольте представить, уборная… А то вдруг вам, ну, в общем, вы поняли… – и все смеются, я в том числе.
Хуан говорит, что из-за дымки нам не сильно повезёт с уловом, но добыть немного рыбы всё же удастся. Фараон рассматривает камень, подобранный доном Сантьяго по дороге из Санта-Полы в Торревьеху. Это простой, плоский, красный камень, не кремень и не драгоценность, зато он может пригодиться, чтобы подать сигнал, если мы найдём неожиданное скопление рыбы.
– Спросите вот у него, – Бернабеу указывает на Фараона, – как на днях мы выловили четыреста двадцать шесть тунцов... Вдвоём, сеньор, представляете, без чьей-либо помощи, а ведь иногда мы даже железо еле вытягиваем... Четыреста двадцать шесть, верно, Фараон?
Фараон кивает головой и по привычке почёсывает свои чудесные белые пряди, не переставая при этом улыбаться.
– Железо? Что ещё за железо, дон Сантьяго? – спрашиваю я, как какой-то дошкольник.
– Якорь, иным словом. Просто это звучит жеманно и как-то несерьёзно. Здесь мы называем его железом, ведь так куда лучше, вы согласны?
Теперь, когда мы находимся вдали от порта, Хуан всерьёз вступает в должность проводника. Продолговатая рыба, сверкающая, словно отлитая в серебре, лихо выскользнула из воды.
– Макрель.
– Хорошая рыба. Вы угадали, – говорит Бернабеу, надевая приманки. Он методично насаживает кусочки сардины на маленькие изогнутые крючки, подвешенные на нейлоновую нить.
– Эх, Медина, вы бы видели охоту на китов, вот что по-настоящему превосходно, не так, как здесь… Ну ладно, здесь тоже неплохо. Серьёзно, это были самые прекрасные дни в моей жизни... Охотники тогда подумали, что я не сдюжу, и сказали между собой: «Ха, этот товарищ с сигарой и в берете явно собирается пропустить всё веселье, отсиживаясь в каюте». Ну да, ага… Конечно же, я сдюжил. И всё-таки они славные ребята! И как прекрасна охота на китов! Оттуда я привёз вот эту вещь, которую ношу постоянно и называю «предмет одежды под номером один».
Это он рассказывает про свою гуаяберу – серую рубаху, уже огрубевшую от морского ветра так, что ткань стала похожа на картон, но Бернабеу продолжает влезать в эту деталь униформы, видимо, в надежде на то, что в итоге она станет талисманом.
– Вот что скажу: я горю желанием пообщаться о чём угодно, хотите обсудить футбол – пожалуйста, или же спрашивайте что-то ещё, если, конечно, я не досаждаю вам болтовнёй, Медина… Понимаете, я вечно торчу со стариканом Фараоном и иногда я сыт им по горло. У меня, к слову, имеется подходящая поговорка про это, хотите услышать? Да? – дон Сантьяго бросает косой взгляд на своего товарища. – Она звучит так: «Терпение, – сказал волк свинье, – ты ешь жёлудь, я съем бекон!».
«Старикан Фараон» тем временем смотрит в море, выпрямившись как парус, и в ответ на подтрунивания издаёт лишь своё фирменное «хе-хе-хе». Но потом всё же говорит:
– Эй, дон Сантьяго, расскажите ему ещё ту, вторую, посмотрим на его реакцию.
Бернабеу делится со мной ещё одной прибауткой – ужасная досада, что я не могу пересказать её вам, дорогие читатели. Нет, в ней совершенно точно отсутствует бранная речь. Просто эта прибаутка эээ… как бы сказать… не подходит для публикации, в общем.
– Смотрите, Медина, там летает поморник – вон та чёрная морская птица, которая не ловит рыбу сама, а отнимает её у чаек. Вы же видите, да? Ох и много, однако, таких «поморников» развелось нынче в Мадриде, да и повсюду… Вы согласны? Что ж, пусть ищут меня здесь. Да, тут-то они и встретятся со мной, на свою беду.
Мы останавливаем лодку. Хуан опирается рукой на ящики и изучает горизонт – и всё это выглядит, словно кадр из фильма о море. Нам кричат с проходящего мимо баркаса:
– Вон там, возле каменистого островка можно найти много рыбы!
Бернабеу вглядывается в морские глубины инспектирующим взглядом:
– Вода мутная, как молоко, не очень-то это хорошо. Ну да ладно, там видно будет. Забрасывайте грузило!
Фараон так и поступает:
– Здесь семнадцать саженей.
Бернабеу на правах командующего нашей вылазкой торжественно произносит:
– Остаёмся! Уж пагеля мы по-любому поймаем. Подайте мне фартук, Фараон.
Дон Сантьяго надевает свой клеёнчатый фартук, в котором всегда рыбачит. Кругом стоит наипрекраснейшая тишина, солёный воздух обнимает нас.
– Если желаете, мы вполне можем продолжить беседу.
– И правда, ведь шум оживлённой дискуссии не отпугивает рыб…
– Шум оживлённой дискуссии, говорите? Что ж, вперёд, Медина, я вас раскусил.
– Мне хотелось бы узнать, прекратится ли этот упадок в футболе, Бернабеу…
– Прекратится ли? Знаете, бывает, когда я подъезжаю к стадиону по проспекту Кастельяна, я вижу людей, идущих на матч, словно паломники… А это и правда похоже на паломничество… И тогда я опускаю стекло автомобиля и кричу им: «Да здравствует мать, которая вас родила!» А вообще, надо сохранять стойкость. Даст Бог, мы завершим этот сезон с прибылью, и знаете, какие прогнозы на этот счёт? Примерно на двадцать миллионов песет больше, чем в прошлом году, и... Подождите минутку, Хуан, вы не в курсе, пройдём ли мы сегодня мимо Картахены?
Картахена гораздо южнее, думаю я. Хуан и Фараон оборачиваются и смотрят вдаль – должно быть, сигнал. Внезапно Бернабеу начинает улыбаться во весь свой позолоченный рот, не вынимая сигары, и от радости чуть ли не надувается как китайский фонарь.
– У меня клюёт! Это сарг, я уверен, – он медленно-медленно тянет за леску, осознавая себя триумфатором едва начавшейся рыбалки. – Слушайте, Алонсо, если хотите сделать снимок – сейчас самое время, хотя бы одну штуку нам удалось выудить.
Возле меня Фараон бормочет о чём-то своём. И каждый держит в руке леску, кроме вашего покорного слуги, которому приходится работать писарем в открытом море. Что ж, такая у меня роль!
– Некоторым уже улыбнулась удача… – говорит дон Сантьяго.
Оказалось, ему действительно попался сарг – рыба с отливающей золотом чешуёй, чем отдалённо напоминает пагеля, но с более округлой спинкой и шире по размеру. В нём много костей, хотя поджаренный на сковороде он всё равно хорош.
– Треклятая мамаша голого воробья! – вздыхает дон Сантьяго. Данное ругательство является любимым у президента «Мадрида», и по возвращению я поспешу пересказать его писателю Камило Хосе Села – возможно, это пригодиться ему для второго тома «Секретного словаря», где он анализирует грубые выражения, если, конечно, оно у него уже не записано. Ведь это же жемчужина народной речи, нечто подобное тому, что писал когда-то сатирик Пьетро Аретино.
– Медина, будьте любезны, придвиньте ко мне ведро…
И рыбалка продолжается. Потихоньку вытягивается улов, самый разный, переливчатый, отменный. А потом эти небольшие рыбы устраивают большой переполох в ведре, стуча хвостами по пластиковым стенкам. По одному такому ведру стоит подле каждого рыбака во избежание перебранок.
Дон Сантьяго рассказывает о свой родине:
– Ла-Манча? А я вам скажу, что ничего не было сделано для Ла-Манчи ещё с тех давних пор, как про неё написал Сервантес. Именно так, сеньор, и не подумайте, что я какой-то узколобый философ, просто я знаю, о чём говорю... Представляете, а ведь здешних водах можно выловить даже омара! Хотя бывают дни, когда нам в лучшем случае попадается кефаль… Хуан, поменяем место?
– Поменяем, – отвечает Хуан.
Он дергает за шнур голубого мотора, и тот снова стартует. Бернабеу опять поджигает сигару. Мы перекусываем, запивая трапезу риохским вином пятидесятилетней выдержки, глотая прямо из горла этот живительный напиток.
– Нужно переместиться в другое место... ведь, как я заметил, здесь кончается рыба; да и не только здесь, а по всему Средиземноморью. Говорю вам, Медина, что если так пойдёт и дальше, это море будет отличаться от пруда в парке Ретиро лишь отсутствием статуи Альфонсо XII.
О многом размышляет дон Сантьяго на борту своей «Марисапалос». Действительно о многом, уж я-то знаю. Иногда видно, как тени расползаются в его душе. Он размышляет здесь даже больше, чем в президентском кресле. У него нет детей, но он относится к игрокам с отеческой заботой. Говорю это не ради красивого словца, поверьте мне, это чистая правда.
– А вообще, «Реал Мадрид» уже сам руководит собой. Я звоню или же мне звонят из клуба каждый день домой, в Санта-Полу, в семь или семь с четвертью вечера, и мне докладывают обстановку. И если вдруг в Мадриде появляются для меня дела, к примеру, матч, на котором я хочу или должен присутствовать, или заседание Совета, тогда я сажусь на самолет в Аликанте и прибываю как раз вовремя. Этот клуб – отлаженный механизм, и в таком коллективе все знают, что надо делать, чтобы всё работало.
Внезапно мы с доном Сантьяго принимаемся играть в высокую философию.
– Ох, вы бы знали, каково находиться там, в каютах во время китовой охоты, когда самка уже поймана, и самец затягивает свою горестную песнь!
– А я как-то читал, дон Сантьяго, что киты издают звуки только когда ищут пропитание.
– Вот и нет: они плачут, у них есть свой язык… Поймите, Медина: людям стоило бы поучиться у зверей. Берегитесь того дня, когда животный мир восстанет против человечества! Я с опаской завожу питомцев, сеньор. Ведь если я приручу какого-нибудь зверя и плохо с ним обойдусь, то в недалёком будущем он со мной поквитается.
Бернабеу надолго замолкает. Его необузданные мысли «вернулись в загон», как сказали бы тореадоры. Мы снова забрасываем леску с крючками и ждём, что из этого получится. В любом случае, немного даров моря нам уже удалось собрать.
– Вообще, мой отец хотел, чтобы я стал интендантом морского флота. Как-то раз, когда мне было восемь, мы приехали сюда из Альмансы, чтобы я посмотрел на море... Помню, будто это было вчера, как я, наряженный в морячка, хлопнулся в лужу посреди дороги, – рассказывает Бернабеу. А потом добавляет:
– У вас много седых волос, Медина.
– Это так, сеньор.
К слову, теперь и у меня в руке есть леска, а моим первым уловом уже стала кефаль длиною в пядь, но что поделать...
– Послушайте, Медина, я собираюсь дать вам один совет. Когда вы станете очень старым, даже старше, чем сейчас я, купите себе участок земли, постройте домик и посадите дерево. Маленький домик, пусть он будет с видом на море. А за домиком дерево, чтобы оно давало тень и…
– И фрукты.
– Хорошо, и фрукты тоже. К тому же, оно не отречётся от вас и не будет вам врагом…
Можно подумать, что Дон Сантьяго прославляет День посадки деревьев. Не удивляйтесь, это его ламанчская натура временами прорывается наружу.
Колеблется стрелка мотора. Хуан считает, что сейчас нет смысла вглядываться по сторонам, всё равно никаких сигналов не видно, лучше бросить «железо» у ближайшей скалы, где наверняка водится рыба, а заодно можно опять пропустить по глоточку и насладиться спокойствием.
– Медина? – у Бернабеу снова клюнуло.
– Слушаю вас, дон Сантьяго.
– Нынче в Испании ценится лишь тот, кто имеет дурной нрав, ведь так?
– Да, дон Сантьяго, но за меня не переживайте, давайте лучше рыбачить.
У рыбаков с проходящей мимо лодки «Ранчера» есть эхолот: они заверяют, что здесь хорошее место для ловли, и рыбаки «Марисапалос» кивают в ответ. Обстановка снимает физическое и эмоциональное напряжение. Наш фотограф Луис Алонсо поймал осьминога весом не менее четырех килограммов – безобразное, изворотливое создание, которое вечно мутит воду. Вам наверняка пришёл на ум кто-нибудь подходящий под это описание.
– Если бы я и дальше оставался в Мадриде, меня бы сейчас не было среди живых, вот уж точно…
Дон Сантьяго счастлив. В данный момент он снимает с крючка морского карася, а вечером, после короткой сиесты в кресле, отправится на прогулку, но для начала отобедает рыбным филе с картофелем, которое ему подаст донья Мария в комнату, где он обычно читает газеты. Он пролистает французские издания «Орор» и «Франс-суар» и, поскольку сегодня воскресение, чуть-чуть послушает радио.
– Смотрите-ка, окунь-зебра! – восклицает Фараон.
Речь идёт о некрупной блестящей рыбе, которая вся изрисована полосками, словно она политический заключённый из тюрьмы Эль Дьюсо. Фараон несколько смущён моим сравнением, ведь когда они рыбачат вдвоём с доном Сантьяго, то, как правило, говорят о женщинах, и никогда о политике.
– Мы не обсуждали даже Третий план экономического и социального развития, верно, Фараон?
Бернабеу отпивает из бутылки и вытирает рот тыльной стороной своей большой ладони. Вздыхает и низким голосом произносит:
– Вот это и есть наслаждение!
– Вам нужно опубликовать свои мемуары, – подсказываю я.
– Для начала их надо написать.
– Ну так вперёд.
– Я не могу, и не потому, что мне неохота. И не потому, что меня это не интересует... просто я не имею права так поступить. Мне известно многое, даже больше, чем нужно, и, рассказав эти истории, можно подвергнуть риску немало людей... хотя, возможно, когда я выйду на пенсию...
– Но когда? – интересуюсь.
Бернабеу смотрит на меня, не переставая тянуть за леску.
– Так или иначе, это произойдёт скоро. В следующем году будет тридцать лет, как я стал президентом мадридского клуба... это вполне подходящая дата, чтобы покинуть пост... Вы наверняка не знаете, почему я так долго являюсь президентом?
– Нет, сеньор, не знаю.
– Просто я умудрённый старик, и в Совете к моему мнению прислушиваются, как сирийцы к словам своего лидера... И к тому же я хочу, чтобы были счастливы все футболисты «Мадрида», и четыреста сотрудников, и шестьдесят тысяч болельщиков, которые сопровождают нас повсюду... Знаете, что я сказал на днях жене одного из наших игроков? Я спросил у неё: «Эй, а почему бы тебе не оставить своего мужа у нас на ночь, чтобы мы подкинули его в постель одной из лучших в мире женщин-футболисток, а потом их потомство бы взял на себя «Мадрид», и нам бы не пришлось тратиться на подписание талантливых игроков?». Как по мне, вполне неплохая идея...
Все смеются, и лодка качается на воде. Дон Сантьяго весит сто шестнадцать килограммов, он очень вынослив, а ещё слегка неповоротлив. Внезапно он встаёт и, не привлекая внимания, справляет нужду в банку, а затем выплескивает содержимое в море по правому борту. Сполоснув ёмкость морской водой, он усаживается обратно на своё место. Иногда у него скорбный взгляд, такой же, какой был у папы Иоанна XXIII. Среди произведений, которые недавно прочитал дон Сантьяго – биография гангстера Аль Капоне и юмористическая книга Вискаино Касаса об Испании сороковых годов. У президента «Мадрида» припасено много трогательных слов о Раймундо Сапорте. И о Пиру Гаинсе. И о Пако Хенто. Да и вообще обо всех игроках клуба.
– Самое ужасное, – пророчит Фараон, – это что рано или поздно в открытом море мы подхватим ангину, и вот тогда-то дон Сантьяго точно уйдёт на покой…
Вёдра потихоньку наполняются рыбой.
– Сейчас почему-то не принято хвалить людей за хорошую работу… А зря! Но вы, Медина, и так всё знаете… а если не знаете, то поймёте. Тот, кто говорит то, что знает – глупец, а тот, кто знает, что говорит – умный человек...
Вдалеке из дымки виднеется горы провинции Альбасете. Дон Сантьяго так и не притронулся к своему портсигару. Я видел, как такие же портсигары старые ламанчцы из Вильярробледо доставали из закромов по случаю праздничных танцев.
– А кто ответственен за нынешний упадок в футболе, дон Сантьяго?
– Ну, болельщики и арбитры. Болельщики – потому что постоянно требуют побед, арбитры – потому что им не хватает сил дать отпор болельщикам, игрокам, да и всему миру…
Фараон вылавливает очередную рыбу:
– Ставрида.
Хуан не отстаёт:
– Пагель.
Дон Сантьяго продолжает размышления:
– Я всегда больше опасаюсь тех, кто сидит в ложе, чем тех, кто на вираже. И я хочу уйти из клуба на хорошей ноте, хоть и знаю, что не выйдет, потому что в этой стране невозможно закончить что-либо благополучно. Скорей всего будет негативный итог… Да и вообще, у меня осталось мало друзей, сейчас настоящий друг – на вес золота, и где ж его найти… Тем не менее, мы с доньей Марией уже обустроили нашу жизнь – продали почти всё наше имущество в столице, а ещё есть пенсия и кое-какая мелочь… вот такие дела. У нас мало амбиций и мы весьма непритязательны…
Наша лодка направляется обратно в порт.
– У меня нет детей. Мы с доньей Марией решили не заводить их, нам достаточно того, что мы заботимся друг о друге и не делимся этой заботой ни с кем другим. Мы поддерживаем друг друга... и так будет до самого конца. И я ей уже сказал, что хочу умереть до неё, а не после. Пусть только попробует оставить меня одного!
На мгновение грусть-интриганка словно бы присаживается среди нас, пятерых мужчин в море. Мы видим Торревьеху, воспетую в знаменитой хабанере, уже совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. В вёдрах подпрыгивают блестящие, как зеркальца, рыбы. Наши лица обветрены от морского воздуха. Облизываю губы и чувствую во рту вкус соли. Бернабеу выпрыгивает на землю со своими ста шестнадцатью килограммами и семьюдесятью шестью годами. С собой он несёт всё то, что сегодня дало ему море. Кругом солнечно и солёно.
Рыбаки с других лодок интересуются у Фараона:
– Ну что, как?
Фараон качает головой и зажигает сигарету:
– Помаленьку!
Бернабеу вновь обращается ко мне, на этот раз на плавучем мостке, ведущем к пирсу:
– Могу я сказать вам кое-что, Тико? Могу же?
– Вы тут главный, дон Сантьяго.
– Я скажу так: пусть не обижаются на меня молодые люди, никто же не виноват, что они молоды!
А потом он садится в старую голубую машину и, бодрее чем утром, возвращается в свой домик в Санта-Поле. Миниатюрная и встревоженная донья Мария высматривает его из окна. Она уже накрыла на стол, так как знает, что дон Сантьяго обязательно возвратится из моря. Улов они частично съедят сами, частично раздарят. Ещё донья Мария знает, что придёт время, и её супруг, всегда одерживающий победу над горестями, склонит голову на подушку кресла и в последний раз выйдет через эту дверь. А там, за дверью, его наверняка кто-нибудь встретит – к примеру, друг Самитьер, который, как и многие другие того поколения, уже покинул этот мир.
Тико Медина для ABC Madrid, 1972 год.
Фотографии Луиса Алонсо, а также Хосе Марии Альгерсуари и Энрике Вердуго.
Иллюстрации Софи Серг.
Перевод с испанского Софи Серг.
Комментарии