Олимпийский чемпион Михаил Шайдоров начинает сезон – 25 сентября на челленджере «Мемориал Ондрея Непелы».
Старт в Братиславе – первый для Шайдорова после сенсационного золота Игр. Подготовка серьезная: новые программы от Ше-Линн Бурн и Бенуа Ришо, а еще сборы в Калифорнии у Рафаэля Арутюняна и летний кэмп Ришо во Франции.
Майя Багрянцева встретилась с казахстанским фигуристом, чтобы узнать, как его изменила победа в Милане-2026, какой из звездных хореографов ему ближе и что он думает о критике в интернете.
Конец напряженной предсезонки (с тренировками в США и во Франции) – как дела
– В Словакии твой первый старт с февраля. Как готовность?
– Нормально. Конечно, после прошлого сезона выходить не очень просто, я всегда от себя много требую. Но в Братиславе хочется, в первую очередь, показать новые программы – а уже дальше постепенно прибавлять. Задача – откататься чисто и начать сезон с удовольствием. Настрой отличный.
– Как прошло твое лето?
– Точно одно из самых напряженных в жизни. Но смена обстановки мне здорово помогла. В июне я был в США, потом во Франции – это меня не только переключило, но и зарядило.
– Как вообще появился план поехать на две такие серьезные стажировки?
– Это была моя идея – сразу после Олимпиады решил, что нужно попробовать что-то новое, хотел раскрыться с другой стороны. В итоге у меня получился месяц в Калифорнии у Рафаэля Арутюняна и месяц в Анже у Бенуа Ришо.
– Последние годы ты тренировался один, без спарринга, а тут работа в в больших тренировочных группах. Тяжело было перестроиться?
– Если честно, да. С одной стороны, когда ты в группе, то растешь над собой, смотришь на других спортсменов, чему-то учишься.
Прикольно тренироваться в большой компании. Петя Гуменник, Миша Селевко, Жора Рештенко – все на одном льду у Арутюняна, у всех сложный технический контент. Бывали тренировки, когда мы смеялись, что никто не понимает, что нужно делать – интенсивность была очень высокая. Это интересный опыт, мне понравилось.
С другой стороны, я с удивлением понял, что когда тренировался один, гонял себя даже сильнее – мне все время казалось, что надо больше, еще больше. И часто загонял себя и перерабатывал.
А тут есть шанс посмотреть на себя со стороны, да и вообще, потренироваться в большой группе оказалось отличным новым опытом – что в Америке, что во Франции. Тем более летом: можно и повеселиться после тренировки, и поныть вместе, как сильно устал за день. Но это живое общение – и это бесценно.
– Друг друга мотивировали?
– Я немного отвык от групповых тренировок, поэтому больше сконцентрирован на себе и своем плане работы. Но все равно друг на друга посматриваем, конечно. Степа Гоголев прыгнет что-нибудь – и ты сразу хочешь тоже что-то серьезное показать.
– Я видела что-то похожее на ваших тренировках в Милане – уже после того, как вы отсоревновались.
– О, это было супервремя: мы с Петей, Ильей (Малининым) и Никой (Эгадзе) ходили на тренировочный каток – у всех еще Олимпиада идет, а у нас уже все. Можно кататься в кайф, какие-то каскады вместе пробовать. Мы тогда в удовольствие тренировались, без стресса – на соревнованиях, конечно, такого нет.
На летних сборах в чем-то похожая атмосфера: кажется, что сезон пока далеко, хотя на самом деле уже все, буквально за поворотом. Большая и дружная компания, какая-то легкость во всем – я очень это ценю.
«У Рафа ты словно встаешь на рельсы – надо просто на них удержаться»
– Расскажи про работу с Арутюняном.
– Во-первых, огромное ему спасибо за возможность приехать и за то, как он мной занимался. Надеюсь, я смогу обращаться к нему за советом, потому что мне очень понравилось с ним работать. Он удивительный специалист.
Мне очень близки его взгляды на фигурное катание, интересен его подход к работе и он сам как человек. Когда такой великий тренер делится мудростью и знаниями, это дорогого стоит. Я ловил каждое слово и загружал в свою память.
Рафаэль Владимирович довольно прямолинейный, всегда скажет как есть – но с ним можно бесконечно разговаривать. Тренировочная методика отработана, у него уже есть все ответы. Ты словно встаешь на рельсы – и тебе надо просто на них удержаться. Это большой тренерский дар.
– В чем особенность его подхода?
– Там на первом месте самостоятельная работа. Если ты что-то недоделал, это твои проблемы, никто не будет за тобой бегать. А я так всю жизнь тренируюсь, меня уговаривать не надо. Ок, иногда пинок может быть полезен, ха-ха – фигурально, конечно. Но если спортсмен сам не хочет и не понимает, зачем он тренируется, ничего не поможет.
Вокруг него вся атмосфера строится на уважении, и я считаю это правильным. Это не только про огромное уважение к нему (хотя это бесспорно), но и про взаимное уважение – и между ребятами, и от него к нам. Это создает нереальную обстановку на катке.
– Сразу влился?
– Первые несколько дней были довольно тяжелыми, понадобилось время, чтобы адаптироваться к стилю тренировок его группы. Я не понимал, как устроена работа, но мне очень помогла Лиза Туктамышева, она тоже была на катке. Потом стало легче, к тому же Арутюнян все очень доступно объясняет. Там все логично и ясно.
Основной упор в тренировках шел на скольжение. Но я за этим и ехал – учиться кататься. Не чтобы прыгать, а чтобы понять, как люди по-другому работают. И такой опыт очень полезен: когда у тебя что-то не получается, сразу ищешь новые подходы.
– Про Лизу. Думаешь, из нее может получиться хороший тренер?
– Я считаю, что да.
– Хватит у нее терпения?
– Учитывая, что в 2015-м она была чемпионкой мира, а в 2021-м взяла серебро ЧМ, думаю, у нее терпения больше, чем у многих тренеров. Всегда за нее болел, она была одной из моих любимых фигуристок.
В женском катании не так часто бывает, что девушка держится в топе столько лет. Да, у нее были и неудачи, и большие победы, но это и делает ее карьеру живой и интересной. Мне очень жаль, что она так и не съездила на Олимпиаду, я до последнего надеялся на это, но чуда не случилось. Но кто знает – возможно, на свои Игры она уже доедет в роли тренера. Буду продолжать за нее болеть, потому что когда закрывается одна дверь, открывается другая. У всех своя дорога.
Что особенного в работе с Бурн? «Я восстановился и снова захотел кататься»
– В Калифорнии ты первый раз поработал с Ше-Линн Бурн. Как вообще попасть к ней на постановку? Говорят, это непросто.
– Да, это так. Я очень хотел поставить у нее программу, и когда мы с Арутюняном договорились о летней стажировке, он попросил за меня Ше-Линн. Она работает на том же катке, что и он.
– Почему ты решил у нее ставить именно короткую программу?
– Это было понятно с самого начала. Мне многие рассказывали, что постановка у нее – это небыстро, это работа на износ и ни на что не похоже. А у нас с ней была всего неделя, поэтому произволку мы бы никак не успели.
Так и вышло: мы еле успели закончить короткую программу, последние штрихи доделывали перед моим выездом в аэропорт. И это еще не конец, мы уже созванивались по видеосвязи. Работы еще много, потому что получилась программа в совершенно новом для меня стиле, я такого не ожидал. Но этого я и хотел: попробовать в этом олимпийском цикле что-то новое, так же интереснее.
– Музыку предложила Ше-Линн?
– Она предложила много разных вариантов, я тоже привез несколько треков, которые мне понравились – и мы сошлись на одном из них. Думаю, будет очень неожиданно.
– Лиричное или энергичное?
– Суперэнергичное, такого я пока не катал. Я однажды услышал эту музыку на раскатке и пошутил: надо взять ее на следующий сезон – и совсем про это забыл. А когда мы с Ше-Линн начали работать, вдруг об этом вспомнил. Так что это судьба, наверное.
– Что в Бурн такого особенного? Почему все так мечтают к ней попасть?
– Она невероятный перфекционист и человек космического таланта. Как она погружается в каждого фигуриста, как устроено ее мышление, как много у нее идей и как она ищет, что подойдет именно тебе – это феноменально. Она до мельчайших деталей вникает в музыку, а потом подробно рассказывает, как видит идею программы и твой образ.
Я всегда мечтал о программе от Бурн, но эта неделя дала мне больше, чем я ожидал. Я физически и ментально восстановился и снова захотел кататься.
А в чем сила Ришо? Емко и понятно
– Произвольную ты поставил во время сборов у Бенуа Ришо. Объясни мне как чайнику: в чем разница между двумя этими системами?
– Америка и Франция разные вселенные, разные подходы – все другое. И я рад, что я попробовал обе.
По-разному устроены сами тренировки. У Арутюняна упор на другие аспекты скольжения, там я больше работал с Рафаэлем Владимировичем лично. Во Франции я в основном занимался со своими тренерами – Алексеем Урмановым и Мурадом Курбановым. Техника с ними, скольжение и хореография – с Бенуа.
У Ришо и постановочный процесс тоже отличается. У них с Ше-Линн разные подходы, свои фишки и свой нарратив в работе.
Бенуа очень легкий в работе. Все идет естественно, с шутками, но довольно интенсивно. Я поражаюсь, насколько быстро он придумывает хореографию – мы создали скелет программы буквально за пару дней. Да, потом много времени уходит на доработку и детали, но основа рождается прямо на глазах.
Если мне что-то кажется в процессе неудобным, он ищет замену. Бенуа гибкий хореограф и очень харизматичный, это невозможно не заметить. Для программы он выбирает какую-то историю – и делает это «от тебя», от того, что хорошо сядет именно на тебя.
Мне кажется, у нас получилась более взрослая программа, с более зрелым катанием. В новый сезон хочется войти немного другим: сильным, уверенным и показать более амплитудное катание.
Главный подарок этого сезона – я поработал с двумя такими разными постановщиками. Каждый увидел меня по-своему.
«Меня стали больше слышать. Но я не позволяю себе говорить громче тех, кто старше меня». Про Урманова и других тренеров
– В этом сезоне у тебя уже и показательная готова – от Ивана Ригини под музыку Майкла Джексона.
– Да, поставили в Америке, когда Рафаэль Владимирович был в отъезде.
– Почему Ригини и почему Джексон?
– Ваня один из самых энергичных людей, которых я знаю. И мы оба обожаем Майкла Джексона – для меня это очень личное, я фанат с самого детства. Знаете, как я про него узнал? У меня был день рождения, исполнилось 5 лет. Мы сидели с папой на кухне, я в машинки играл, и вдруг папа говорит: «Обалдеть, Джексон умер». Сразу после смерти по телевизору начали крутить его клипы – и я в тот момент влюбился, сразу и навсегда.
Я очень давно хотел поставить программу под его песни, но в какой-то момент понял, что это больше про показательные, а не про соревнования. Эта программа связана с моей личной историей – там несколько его песен, которые много для меня значат.
Мне важно катать программу, которая с чем-то внутри меня соприкасается. Это совершенно другие ощущения, чем когда ты просто катаешься под красивую музыку.
– Ты уже несколько лет сотрудничаешь с Ригини. Но в прошлом сезоне в какой-то момент он перестал появляться с тобой на соревнованиях. Что случилось?
– Олимпийский сезон получился очень нервным и тревожным – для всей нашей команды. В какой-то момент возникли определенные разногласия, но все это осталось в прошлом. Мы между собой их проговорили, все друг друга услышали и сейчас в хороших отношениях.
– Кто сейчас вообще в твоей команде?
– В первую очередь, Алексей Урманов, мы продолжаем искать новые идеи и готовимся к сезону. Он приезжал ко мне на две недели во Францию. Там же со мной был и Мурад Курбанов.
– Он теперь тоже твой тренер?
– После Олимпийских игр я понял, что хочу найти нам еще одного специалиста. И мы с Алексеем Евгеньевичем пригласили Мурада – чтобы был другой, свежий взгляд. Я очень благодарен им обоим за доверие. На сборах у Ришо Мурад работал как приглашенный тренер и параллельно занимался мной.
Мне очень нравится, что он готов брать на себя ответственность. Он инициативный, не боится принимать и искать решения.
– С Урмановым ты работаешь с 2018 года, пришел к нему еще юношей. У вас изменились отношения с того времени?
– Да, конечно. Я же меняюсь – и как человек, и как спортсмен. Приходит какая-то зрелость, я больше анализирую и обдумываю каждый шаг. Иногда сам не замечаю, как изменился.
Я запомнил одну фразу Алексея Евгеньевича. Она образная и, наверное, даже не про меня лично – но мне кажется, она очень точно описывает наши с ним отношения. Я пришел к нему скелетом: голые кости. И благодаря Урманову эти кости обросли мышцами и мясом. Он сделал из мальчика мужчину.
– Сейчас у тебя больше права голоса?
– Да, меня стали больше слышать – я уже взрослый. Но я не позволяю себе говорить громче тех, кто старше меня. Я вырос в Казахстане, у нас очень уважают старших, я так воспитан. Свои идеи я всегда буду продвигать, но в первую очередь буду слушать старшее поколение.
– Но прыгнуть в Милане пять четверных в произвольной ты решил сам. Как так вышло?
– Я благодарен Урманову за то, что он мне доверяет и прислушивается к моей интуиции. Это был не первый раз, когда он дал мне принять решение самому – просто самый яркий и судьбоносный. Он тогда сказал: «Этому спортсмену я доверяю». По-моему, такое доверие – одна из главных вещей в отношениях тренера и спортсмена.
Мы тренировали этот контент, у меня неплохо получалось. Да, решение пришло за три дня до вылета в Милан, но я все время держал его как один из возможных сценариев.
Олимпиада: как все было
– Прошлый сезон для тебя складывался непросто: после серебра ЧМ-2025 ты остался 6-м в финале Гран-при. Что говорил Урманов? Вряд ли вы ожидали, что придется заново доказывать что-то судьям.
– Конечно, мы немного по-другому представляли начало олимпийского сезона. Но внутри команды не было никакого негатива, никто не жаловался. Алексей Евгеньевич подходил к этому хладнокровно: мы постоянно обсуждали, что можем улучшить и что изменить в программах. Он подмечал, где у нас недоработано, я тоже понимал, что надо еще исправить.
– Ты говорил, что перед Олимпиадой было сложно – «было постоянное давление». Кто давил?
– Да вся обстановка была очень нервная. С августа было ощущение, что от меня чего-то ждут – со всех сторон. Было столько негатива, каких-то обсуждений неприятных. Я рад, что в итоге справился с этим, но в моменте было непросто. Иногда я вообще не понимал, зачем все это делаю, я не заслужил всей этой негативной волны в свою сторону.
Очень хотелось от этого давления спрятаться. Но как это сделаешь: я фигурист, моя работа – выходить на лед, тренироваться и выступать. Надо было как-то от этих внешних факторов абстрагироваться, но это было невозможно. Слишком много разных моментов, о которых я сейчас даже не хочу рассказывать.
– Отчаяние накатывало?
– Было такое. Особенно остро – в последние дни перед вылетом в Милан. У меня начали опускаться руки, а потом внезапно случился какой-то переход на другой уровень. Весь сезон я был очень закрытым, пытался от всего спрятаться, и вдруг пришло освобождение. Я понял, что это тот самый момент, к которому я шел всю жизнь. Что на этих Играх закончится половина моего пути.
Неважно, как они для меня сложатся, я должен сделать все возможное и невозможное, чтобы показать то, что наработал за спортивную жизнь. Ехал как на последний бой, честно.
– Держал в голове какую-нибудь медаль?
– До Игр и мысли такой не было. Думал: как сложится – так сложится, загадывать бесполезно. Просто радовался, что лечу в Милан. Я очень люблю этот город, был счастлив, что Олимпиада проходила именно там. У Милана особенная энергетика, я ее чувствую. Прилетел, увидел олимпийские кольца – и пришло понимание, что все сложится хорошо. Даже не про медали, я просто хотел чисто откатать.
После короткой появились мысли о бронзе. Было ощущение, что при идеальном прокате могу за нее побороться. Серебро – только если кто-то другой сильно ошибется. А если брать то, что зависело от меня, бронза и была целью.
– Как прошли два дня между короткой и произвольной?
– Первый – на позитиве, я был очень доволен 5-м местом. Хотелось попасть в сильнейшую разминку, при этом не кататься первым. А второй дался сложнее. Начался мандраж: завтра выходить на произвольную, день все ближе, да еще и пятница, 13-е.
– Ты суеверный?
– Наоборот, решил, что это прекрасная примета. Идеальная дата.
– Что было в последний день?
– Последняя тренировка перед произвольной у нас была на основной арене, при полных трибунах. Честно, я такого не ожидал – выходишь, а в зале столько зрителей.
Потом вернулся в отель, лег листать соцсети – а там столько постов в поддержку. Казалось, весь Казахстан за меня болеет. Везде писали, что это единственная надежда страны на медаль на этих Играх. Меня это так зарядило, что глаза загорелись.
У меня до сих пор мурашки, когда вспоминаю тот вечер. Я понимал: мой прокат будет смотреть вся страна.
– Ощущения того вечера уже стираются? Или помнишь как вчера?
– До сих пор все немного в тумане. Я не ожидал, что после проката останусь на арене и меня посадят в то кресло у льда (leader’s chair, в котором сидит текущий лидер – Спортс’’). Думал, уйду под трибуны, – и не был готов, что просижу там все прокаты до конца. Честно скажу: смотреть, как катаются другие, было очень тяжело.
– Нервничал?
– Нет. Я понимал, какое это давление – выходить на тот лед, в воздухе на арене было разлито высоковольтное напряжение. Но меня к тому моменту уже отпустило. Я просто сидел и смотрел.
– Когда ты выиграл, к тебе подошел Илья Малинин и обнял. Что он тебе сказал?
– Сказал по-английски «ты этого заслуживаешь». А я ответил, что для меня честь кататься с ним на одном льду. И это правда – мы соревнуемся вместе с юниорского сезона-2019/20. По-моему, это очень крутая история для фигурного катания: вот так идти плечом к плечу со времен юниоров.
Но главное в Илье – то, что фигурное катание для него нечто большее, чем титулы. Как и для меня. Это про стремление к совершенству, к профессионализму и преодоление – не только себя.
Его не определяют золотые медали. Он больше, чем его титулы. Малинин развивает фигурное катание, поднимает его на другой уровень популярности. Он уникальный фигурист.
– Вернемся в тот вечер в Милане.
– Потом все смешалось. Ко мне начали все подходить, вокруг было много людей – и тут я увидел вдалеке Нику Эгадзе. Впервые в жизни увидел у него в глазах слезы. Ну и у меня слезы пошли.
Мы ведь пересеклись перед моей произвольной, он к тому моменту уже откатал. Помню, какое было дикое напряжение и у него, и у меня. И когда все наконец закончилось, я был так рад его увидеть. Он мой близкий друг. Я не ожидал его там встретить и безумно благодарен, что он остался на арене и вышел ко мне. Я чувствовал огромную поддержку – и от него, и от Ильи.
У нас в мужской одиночке сложились классные отношения. Мы одна большая семья. Каждый выходит на лед и борется с самим собой, а там уже как карта ляжет.
«Благодарен папе, что он смог довериться Урманову и отойти в сторону». Душевно про родителей
– Когда ты в первый раз пересмотрел свой олимпийский прокат?
– Целиком – в конце марта.
– Понравилось?
– Ну неплохо, ха-ха. Первая мысль была «блин, ну почему я не сделал нормальный лутц». Вот тогда было бы прямо здорово. Но если вынести лутц за скобки, это пока лучший прокат в моей жизни. Если оценивать себя как спортсмена, я сделал тогда все, что мог. Кроме лутца.
Я редко смотрю свои прокаты – только чтобы понять, над чем поработать. А после Игр сильно заболел и больше трех недель лежал дома у родителей. И каждый день видел, как мама пересматривает мои олимпийские программы. Кажется, она и сейчас так делает. Говорю ей: мам, ну завязывай уже. А она: вот начнется новый сезон, буду смотреть новые прокаты, а пока не мешай.
Для меня это одна из главных мотиваций продолжать кататься.
– Ты говорил, что после олимпийского проката первым позвонил родителям. Их не было в Милане?
– Во-первых, было сложно получить визу. Ну и я просто хотел их поберечь. Они всегда очень нервничают во время моих прокатов и редко смотрят в реальном времени: чемпионат четырех континентов и чемпионат мира посмотрели потом в записи. А вот Олимпиаду смотрели в прямом эфире.
Их эмоции я даже описать не смогу. Столько слез, столько радости. У родителей – гордость за меня, а у меня – за них. И благодарность за то, что в нашей семье все сложилось именно так. Было много неудач, много сложностей, но в итоге получилось.
Мне, кстати, тоже спокойнее, когда родителей нет на арене. При них сложнее кататься, нервничаю гораздо больше. Так что на Олимпиаде мы решили поберечь друг друга.
– Папа – главный человек в твоей карьере?
– Однозначно. Без него ничего бы не получилось. Он поставил меня на коньки, научил кататься, а потом всю жизнь был рядом и вел меня. Мне очень повезло с папой: несмотря на неудачи и какую-то несправедливость, которая случалась в нашей жизни, он верил в меня больше всех. Всегда говорил: это все неважно, главное – мастерство, и бежать надо за ним, а не за медалями.
– А папа может покритиковать? За тот олимпийский лутц, например.
– В детстве мог и поругать, когда мы вместе тренировались. Это нормально, он же был моим тренером. И сейчас может покритиковать, но по делу. Я ему за это тоже благодарен. Когда мы созвонились после проката, сначала посмеялись и поплакали, а потом – да, стали разбирать, почему не получился лутц.
– Как вы разделяете тренерское и родительское?
– В подростковом возрасте было тяжело. Все-таки папа должен быть папой, а тренер тренером. Но как раз тогда в моей жизни появился еще один важный человек, Алексей Евгеньевич Урманов. Он взял меня под крыло.
Я благодарен обоим. Папе – за то, что он смог довериться Урманову и отойти в сторону. Наверное, это родительский подвиг: почувствовать, что так будет лучше для ребенка, и отдать его в руки другого специалиста. А Алексею Евгеньевичу – за то, что поверил в меня. Они между собой прекрасно общаются – вообще обо всем. Оба понимают, что это делает меня сильнее.
С папой мы, кстати, не так часто говорим про фигурное катание. Больше о жизни, хотя и лед можем обсудить. С мамой так же.
– Твоя мама больше в тени.
– У нас очень близкие, доверительные отношения. Семья у нас большая и сплоченная, просто я не люблю об этом рассказывать. Семья для меня всегда будет на первом месте.
– Насколько для тебя важны деньги?
– Деньги я тоже воспринимаю через семью. Привезти что-то домой из поездок, порадовать маму – мне это важно, я люблю их баловать.
После Олимпиады мне сделали много подарков, в том числе дорогих. Но в голове у меня это все – в семью. Мне важно кататься, это мое любимое дело, а все, что у меня есть, я с радостью отдам семье.
«Миша поймал звезду». Шайдоров объясняется
– Твоя жизнь сильно изменилась после золота на Олимпиаде? Был сумасшедший всплеск популярности, сейчас немного улеглось?
– Да, сейчас полегче. Сначала был просто ураган. Но мне помогло, что по возвращении я сразу заболел – наверное, так из организма выходило напряжение. Обычно так и бывает: отпускаешь себя, и тут же начинаются проблемы со здоровьем.
– Ты в Милане уже понимал, какая волна внимания тебя ждет?
– Догадывался. И в каком-то смысле даже предвкушал. А потом дал себе возможность этим насладиться.
Самое запоминающееся, наверное – прием у президента. Я шел мимо почетного караула как в тумане, хотелось себя ущипнуть: не верилось, что это происходит со мной. И я знаю, как это было важно для моего папы и для тренера. Все те слова, которые там произносили, орден, которым меня наградили – для нас с родителями это огромная честь.
– Еще в Милане ты отдал костюм для произвольной в олимпийский музей. Уже тогда знал, что не поедешь на чемпионат мира?
– Я начал об этом задумываться еще до Милана. Сезон получился очень тяжелым, а я и два предыдущих практически не отдыхал – это был марафон на износ. Я был на последнем издыхании и понимал, что просто не успею восстановиться до Праги. А когда выиграл золото, стало окончательно ясно: начнутся мероприятия, будет много внимания – нормально подготовиться не получится.
– Насколько выросла твоя популярность в Казахстане? По улице можешь спокойно ходить?
– На катке подходят фотографироваться, конечно. На улицах тоже часто. Это приятно. Мне кажется, я никому ни разу не отказал в фото или автографе.
– Даже если 4 утра, а ты стоишь в аэропорту невыспавшийся?
– Конечно.
– Что было самым сложным после Олимпиады?
– Как оказалось – снова выйти на тренировки. Каким бы ни был настрой, какой бы ни была мотивация. Оказывается, олимпийский сезон – это совершенно другая история, его тяжело просто пережить, а когда добавляются зашкаливающие эмоции, тяжело вдвойне.
– Есть ощущение, что в этом урагане внимания у тебя в какой-то момент появилась растерянность.
– Да, растерянности было очень много, это правда. Я старался держать все под контролем, но событий оказалось столько, что я не со всем справлялся. Думаю, дело в том, что я не успел восстановиться после Игр – даже не физически, а ментально. Честно говоря, до сих пор восстанавливаюсь. Мотивация вернулась, чувствую себя нормально, но процесс еще идет.
Сил стало побольше. Сейчас работаю над своим мерчем, думаем над идеей сделать в декабре свое шоу.
– Что бы ты сделал иначе, если вернуться в первые постолимпийские месяцы?
– Поменьше бы думал и переживал, побольше наслаждался моментом. А так в голове все время крутилось: а что теперь дальше? Я никак не мог осознать, что гонка закончена. Продолжаешь куда-то нестись, а потом накрывает та самая растерянность, о которой вы сказали. Но это опыт, и хорошо, что он есть.
– Ты понимаешь, что теперь следят за каждым твоим шагом?
– Сразу после Олимпиады я был опустошен, будто в глухом вакууме. И долго не мог понять почему. А потом понял. Я никогда не боялся ошибаться – как только появляется страх, ошибок становится только больше. А после Милана вдруг начал бояться сделать что-то неправильно. Получается, сам загнал себя в рамки, сам перекрыл себе кислород.
– Статус давит, наверное.
– Поначалу, может, и давил. А потом я понял: мне важно оставаться самим собой. Я и так перфекционист, а если себя еще накручивать – развал неизбежен. К этому надо относиться легче: ошибки бывают у всех, это не конец света. Мне вообще не тяжело признать, что был не прав или где-то накосячил. Главное – не снимать с себя ответственность, встать и идти дальше.
– А с психологом пробовал работать?
– Да, как раз в олимпийский сезон. Мне кажется, была польза. Мы и сейчас продолжаем. Она мне очень помогает, я чувствую, что мне легче после занятий с ней. Часто к спортивным психологам обращаются, чтобы быстрее и эффективнее собраться после неудачи. Это не терапия в классическом смысле, а кризис-менеджмент. Так что бывают разные сценарии.
– Ты читаешь, что про тебя пишут в интернете?
– В последнее время редко.
– Почему? Не нравится, что пишут?
– Да нет, просто времени сейчас мало. Но что-то вижу, конечно.
– Как справляешься с негативными комментариями?
– Часто бывает смешно.
– А неприятно бывает?
– Бывает. Но каждый воспринимает все через свою призму, а я не могу залезть людям в голову. Да и доказывать никому ничего не хочется.
– Ты наверняка видел, что в какой-то момент в соцсетях начали писать: «Миша поймал звезду». Как думаешь почему?
– Честно, не знаю. Я этого совсем не чувствую и про себя особо серьезно не думаю – у меня все в порядке с самоиронией. Иногда вижу цитаты, которые мне приписывают, а это на самом деле цитата из вопроса, который мне задали.
Я невероятно благодарен за то, что у меня все так сложилось на Олимпиаде. И мне хочется что-то отдать – и стране, и нашему виду спорта. Стараюсь помогать маленьким фигуристам, потому что отлично помню, как это непросто.
Да, я считаю, что чего-то в этой жизни достиг. И да, я очень люблю свою страну. Значит ли это, что я считаю себя суперважной персоной? Нет, конечно. Я просто занимаюсь своим делом – и если могу кого-то мотивировать не бояться рисковать и не сдаваться, это прекрасно.
– Что ты имеешь в виду под самоиронией?
– Ну, я легко могу над собой посмеяться.
В последнее время стал ужасно неуклюжим: все роняю, на тренировках падаю на ровном месте. То забуду что-нибудь, то перепутаю. А когда надо что-то рассказать, в порыве эмоций вообще теряю нить. Какие-то моменты вылетают, а потом читаю – господи, что за чушь я нес.
В одном из недавних интервью, вон, ляпнул, что Ягудин на Олимпиаде катался под «Зиму» Вивальди. Затмение какое-то, честное слово, откуда у меня в голове взялся Вивальди. Но признать это мне совсем не сложно.
Наверное, это синдром постолимпийского сезона: хочется много всего сделать и рассказать, а фокус и концентрация страдают. Есть ощущение, что я отдал всего себя и теперь собираюсь заново – во всех смыслах.
Может, стоит вернуться к своей традиции – собирать лего. Это у меня почти примета: часто собираю его перед соревнованиями. В олимпийской деревне тоже этим занимался. Когда вылетал в Милан, купил в аэропорту набор Lego Ferrari – показалось символичным собрать его именно в Италии. И закончил ровно перед выездом на каток на произвольную. Помню, выхожу из номера, смотрю на собранную машину и думаю: вот так себя сегодня и на льду надо собрать.
Мне не стыдно и не страшно признать, что я чего-то не знаю и в чем-то не разбираюсь. Мне кажется, так всю жизнь – ты все время учишься. Мир меняется каждый день, все время новый опыт, новые знания. Я многого не знаю, а еще большему хочу научиться.
Еще мечтаю научиться играть на фортепиано. Хотел с детства, но сами понимаете, со свободным временем была напряженка. А это тоже хороший способ успокоиться и на чем-то сфокусироваться. Так что надо попробовать.
Про Россию в фигурном катании и про тренировки в России
– Тебе еще припоминают, что в одном из олимпийских интервью ты не назвал Россию в числе сильнейших стран в мировой фигурке.
– Да, это была моя ошибка. Я не совсем понял вопрос и говорил про страны, которые на тот момент выступали на международке. Всем понятно, что фигурное катание в России – одно из сильнейших в мире.
– Что тебе дала российская школа?
– Алексея Евгеньевича Урманова. Я работал с разными специалистами, у меня очень много друзей в России, и я благодарен за тот период, когда там тренировался.
– Ты упоминал, что были и сложности.
– В основном со временем тренировок. Лед мне давали только очень рано, в 7 или 8 утра – не самое удобное время (конечно, все тренировки мы оплачивали).
Зато была работа с крутыми специалистами, и я познакомился с очень многими фигуристами. Впервые увидел олимпийских чемпионов, познакомился с парниками – с тем же Димой Козловским, с Повиласом Ванагасом, он мне когда-то даже ставил программу, с Ваней Ригини.
– Как ты относишься к возвращению россиян на международные старты?
– Очень рад за них: жизнь спортсмена в фигурном катании короткая, и хорошо, что они снова могут соревноваться. И по-спортивному, и по-человечески я их понимаю. Жду турнира в Братиславе, чтобы там пересечься. Вообще, жду возможности увидеть на соревнованиях друзей – например, Петю Гуменника, мы с ним отлично провели время в Милане, да и летом в Калифорнии.
– В чем его сила?
– В стратегии и тактике, ха-ха.
Как Ханю оставил Шайдорова в фигурном катании
– Чувствуешь, что в этом сезоне придется доказывать, что Олимпиада была не случайностью? Страшно?
– Кто не боится, тот не побеждает.
– Золото Милана давит или окрыляет?
– И то и другое. Я воспринимаю его как новые возможности.
– Конкуренция в сезоне будет выше: выходят вчерашние сильные юниоры, возвращаются россияне.
– А когда ее не было у мужчин? И это здорово, это толкает наш вид спорта вперед. Мне кажется, в выигрыше все – и спортсмены, и болельщики.
– У тебя не было мыслей пропустить сезон или вообще завязать со спортом?
– Завершить – точно нет. Я себе давно сказал, что сделаю в карьере все возможное, чтобы никогда ни о чем не жалеть. Чтобы закончить достойно и уйти счастливым. Я не хочу уходить и даже сезон пропускать не хочу: я понимаю, что еще не так много добился.
– Золото Олимпиады – не много?
– Я про собственные ожидания от себя. Чувствую, что мне есть куда развиваться и многому надо научиться. Я хочу расти, поэтому не могу просто взять и уйти.
– Над чем надо работать больше всего?
– Над всем. В первую очередь – скольжение и хореография.
– Сроки себе загадываешь? Скажем, уйду после третьей Олимпиады.
– Два цикла – однозначно, а может, и больше. Все зависит от здоровья и, конечно, от мотивации.
– То есть фигурка пока не надоела?
– Ну так, разве что немного, ха-ха. Половину пути в спорте, считай, прошел – вот на эту половину и надоела. Надоест – тогда уйду.
У меня лет в 13 был момент, когда я чуть все не бросил. На тренировках ничего не получалось, я прыгал только двойные прыжки. Так себе время. Знаете, кто меня спас? Юдзуру Ханю.
Я помню его в сезоне-2015/2016. Папа смотрел все соревнования, и вот по телевизору идет этап Гран-при в Канаде. На лед выходит Ханю, он в том году катал Шопена и «Сеймея», я смотрю этот прокат – и все, пропал. Я не знаю, как передать это чувство – я действительно утонул в его катании.
Вот эти его три проката – этапы в Канаде, Японии и в финале – я смотрел каждый день раз по 30. Не мог от экрана оторваться.
Это был гипноз какой-то. Он тогда настолько меня замотивировал – я ночами не спал, думал об этих программах. Только большое искусство может вот так в тебя прорасти, когда ты бесконечно крутишь это в голове, думаешь «а как бы я хотел кататься сам». Я тогда пересмотрел все его тренировки, которые мог найти в интернете.
И вот в тот сложный период вспоминал, как он катается – и думал, что сдаваться рано. А потом я поехал к Урманову, прыгнул у него первый двойной аксель, а потом за пару месяцев и все тройные собрал. Переехал в Сочи, и началась совсем другая история.
– Переживал за Ханю на Олимпиаде в 2022-м?
– Переживал, но знал, что это его последний старт, поэтому больше наслаждался – каждым мгновением его феноменального проката. Ханю на льду – это божественная искра. Та битва с четверным акселем, по сути, лишила его олимпийской медали, но это вообще не определило его как спортсмена.
Он гораздо больше того, что тогда происходило на льду. Есть он – и есть все остальные. Он ничего никому не доказывал, кроме самого себя – и я этому у него учусь.
– Чем ты хочешь запомниться? Медалью, фирменным каскадом, программами, благотворительностью?
– Всем. Как фигурист хочу оставить след не только в рамках своей страны. Прыжки, программы, да, но хочется идти вперед, не останавливаться.
А запомниться… Человеком хорошим хочу запомниться. Надеюсь, у меня это получится.
Мы после Олимпиады разговаривали с Геннадием Геннадьевичем Головкиным. Он один из моих главных кумиров в спорте, легенда мирового бокса и один из лучших спортсменов в истории Казахстана. Я помню, как вся страна вставала посреди ночи смотреть его бои в Америке.
Он мне сказал: «Теперь тебя ждут медные трубы, главное – оставаться человеком». Вот я и хочу остаться тем же, кем был до этой медали. Это моя личная цель. Быть свободным внутри, но оставаться искренним.
Фото: РИА Новости/Санто Стефано, Рамиль Ситдиков, Санто Стефано; Yohei Osada/AFLO/Global Look Press; akorda.kz; instagram.com/mikhail_shaidorov
Комментарии
"Из Лизы может получиться хороший тренер" - осталась самая малость. Начать тренировать.
Вообще Миша - крепкий фигурист. Но болеть на Непеле я буду, вне всякого сомнения, прежде всего за Женю. Ну и + за Гришу и Глеба. Надерите там всем ягодицепсы, ребята.
Не спросили про всех российских спортсменов -- плохо. Миша пояснил, какие его слова могли понять не так -- плохо. И вообще пусть российские спортсмены его побеждают, а то чего это он!
Давайте быть добрее. Хорошее отношение и взаимоуважение в спорте сильно зависит и от нас, болельщиков. В спорте победит сильнейший. И хочется, чтобы все спортсмены (из России и не только) общались между собой, набирались опыта, вдохновляли себя -- и заодно всех нас
Настоящий спорт объединяет, и часто Майя как раз это показывает в статьях (поэтому так радуюсь им каждый раз). И в этом сезоне наконец увидим возрождение этого объединения, нас всех ждет красивая конкурентная борьба, ну красота же! Всем хорошего дня!
О, боже, как надоела эта заезженная пластинка с однотипной песенкой-
С Петей весело шагать по просторам,
И, конечно, напевать, лучше хором!
Хороший совет. Не знаю, каким человеком Миша был до ОИ, но если достигнет того, чего ему пожелали, и не опозорится по пути, то мир определённо станет чуточку лучше.