Шайба ценой в победу
Представьте: действующий чемпион мира едет первым, и ему хочется смеяться прямо в шлем. Не от нервов — от абсурда происходящего. Под ним машина, которая за девятнадцать лет существования не выиграла ни одной гонки. А он только что обошёл Михаэля Шумахера и уезжает от всего пелотона так, будто это в порядке вещей.
Так Дэймон Хилл описывал сам себя на Гран-при Венгрии 10 августа 1997 года. «Это было настолько близко к тому, чтобы реально расхохотаться за рулём, насколько вообще бывает в гонках», — вспоминал он потом в интервью Motor Sport. Через полтора часа он финиширует вторым и скажет в кокпите короткое английское слово, которое здесь не напечатать. Между этими двумя точками — 35 секунд отрыва, три оставшихся круга и деталь стоимостью в полфунта.
Ровно 29 лет назад «Ф-1» получила самую романтичную несостоявшуюся победу в своей истории. И до сих пор непонятно, чья это была история — героя или проклятой команды. Давайте разберёмся, кто на самом деле проиграл ту гонку.
Как чемпион мира оказался в худшей машине решётки?
Осенью 1996-го Хилл выиграл титул за «Уильямс» — и почти сразу узнал, что на следующий год он команде не нужен. Его место отдали Хайнцу-Харальду Френтцену. Человека, который только что стал чемпионом мира, выставили за дверь чемпионской конюшни; сам Хилл позже сравнил ощущение с тем, будто из героя нации ты за пару недель превращаешься в «неприятный запах».
От «Джордана» он отказался и поверил Тому Уолкиншоу — новому боссу «Эрроуз», который обещал построить вокруг чемпиона проект. На деле проект оказался «Эрроуз-Ямаха»: команда без единой победы с 1978 года, свежий и сырой мотор «Ямаха», ещё не обкатанные шины «Бриджстоун». Первую половину сезона Хилл в основном сходил и боролся за то, чтобы просто доехать. Чемпион мира ездил в хвосте — и это, казалось, всё, что нужно знать про его 1997-й.
Именно поэтому Венгрия важна. «Хунгароринг» — узкая, извилистая трасса, где обгонять почти невозможно и где мотор решает меньше, чем в любом другом месте календаря. Здесь слабая машина может спрятать свою слабость, а мастерство пилота и работа шин выходят на первый план. Раз в году окно для аутсайдера приоткрывалось — и Хилл в него влез.
Что творилось на трассе, пока всё работало?
В квалификации он третий — 1:15.044, всего в 0,372 секунды от поула Шумахера. Уже сенсация. На старте Хилл проходит Жака Вильнёва, к шестому кругу достаёт Шумахера, на одиннадцатом выходит в лидеры — и начинается то, во что не верили даже на его собственном пит-уолле.
Он уезжает. Не выцарапывает секунды, а методично строит отрыв, круг за кругом, пока преимущество не переваливает за 35 секунд. На резине «Бриджстоун», которая в тот день работала лучше «Гудьира» у топов, Хилл ехал в своём темпе и в своей голове.
«После двадцатого круга я подумал: если машина сломается прямо сейчас, у меня всё равно был отличный день, и я буду просто благодарен за то, что получил», — рассказывал он. Это ключевая фраза для понимания всего эпизода. Он не гнался за победой как за реваншем — он уже наслаждался тем, что невозможное вообще случилось. Человек, которого списали, вёл Гран-при на машине, которую списали вместе с ним.
За три круга до финиша он лидировал так, что вопрос стоял не «победит ли», а «с каким отрывом».
Как 50 пенсов убили чудо?
На 74-м круге из 77 машина начала умирать. Отказал гидравлический насос — а на «Эрроузе» той эпохи от гидравлики зависело почти всё: и переключение передач, и привод дросселя. Коробку заклинило, передачи перестали переключаться, а следом отказала и педаль газа. Хилл вёз по трассе болид, который больше не слушался ни рук, ни ног.
Причину потом сформулировали так, что она моментально стала легендой: поломка в приводе дросселя из-за сломавшейся шайбы стоимостью около 50 пенсов. Полфунта. За эти деньги не купить и чашки чая в пит-лейне — но именно эта деталь стоила «Эрроуз» единственной победы за всю историю команды.
Хилл продолжал ехать, теряя по несколько секунд на круге. Его 35-секундная подушка таяла на глазах. На последнем круге сзади вырос Вильнёв на «Уильямс-Рено» — той самой машине, которая должна была принадлежать Хиллу, — и прошёл почти беспомощный «Эрроуз». Дэймон финишировал вторым, +9,079 секунды. Третьим приехал Джонни Херберт на «Заубере».
«Помню, подумал: „Твою мать!“ А потом: „Ну, второе место — тоже неплохо, наверное“», — это уже честный Хилл образца 2003 года. В моменте — ярость, через минуту — попытка договориться с собой.
Так кто проиграл ту гонку — пилот или команда?
Вот здесь и начинается спор. Формально Хилл не проиграл ничего: он привёз безнадёжную машину на второе место и провёл, возможно, лучшую гонку жизни, техничнее и хладнокровнее любой из своих чемпионских. Если героизм — это выжать из плохих карт максимум, то Венгрия-1997 и есть его вершина.
Но подвиг пилота нужно ещё довезти, а это работа не одного человека в кокпите. Хилл сделал всё, что было в его руках, — и остался ни с чем из-за детали, которую кто-то не проверил на сборке. Две секунды на пит-стопе, один недокрученный узел, одна треснувшая шайба — и величайшая сенсация «Ф-1» превращается в грустную сноску. Пилот в такие моменты абсолютно бессилен: он может ехать на пределе, но не может починить то, что ломается у него под спиной.
Для «Эрроуз» это так и осталось самым близким подходом к победе за всю историю — и последним подиумом команды вообще. Для моторов «Ямаха» — лучшим результатом в «Ф-1». То есть цену заплатил не только Хилл. Заплатила команда, которая один-единственный раз в жизни оказалась в шаге от чуда и не смогла его довезти.
Мне кажется, честный ответ такой: проиграл не Хилл. Проиграл тот безымянный узел на сборочном столе — и вместе с ним все двадцать человек, которые в тот день были в двух секундах от того, чтобы навсегда войти в историю. Хилл-то в историю как раз вошёл. Просто не той строчкой, которую заслужил.
А как считаете вы: Венгрия-1997 — это лучшая гонка Хилла или самая жестокая? И кого вы записываете в проигравшие того дня — пилота, который сделал невозможное, или команду, которая не смогла его удержать?
Мораль окна: чемпиона можно посадить в худшую машину решётки — и он всё равно поедет первым. А вот довезти его подвиг до клетчатого флага должны двадцать других людей, и держится всё на детали за полфунта.
Комментарии