Начало осени, а значит и преддверие хоккейного сезона — это лучшее время, чтобы стряхнуть пыль с проекта «Единицы».
Два года назад мы познакомились с Константином Барулиным и встретились с ним в Петербурге. Говорили так долго, что чуть было не поставили нашего героя в неловкую ситуацию, потому что за многими воспоминаниями — о Мытищах и Казани, о Юсси Парккиле и Ари Мойсанене, о Милоше Ржиге и Раймо Сумманене — потеряли счет времени, в том числе и времени платной городской парковки на Петроградке. Но — обошлось без эвакуатора и даже без штрафов. Договорились созвониться позже, и созванивались не раз — сначала Барулин уехал в свой четвертый подряд сезон в Швецию, а через год — закончил игровую карьеру и окунулся полностью в тренерскую — в «Барысе». И вот эта ступенька из одной вратарской стези в другую очень здорово легла в канву всего интервью и добавила много размышлений и деталей уже с новой, наставнической стороны.
Для блога на «Трибуне» мы собрали несколько интересных фрагментов из текста, полная версия которого — с великолепными портретами героя, сделанными мастером своего дела Андреем Чудаевым, и ностальгическими хоккейными фотографиями — у нас на сайте whatasave.by/barulin — переходите, читайте, делитесь с друзьями.
А все обновления нашего проекта и другие материалы о хоккейных вратарях — в телеграм-канале «Единицы».
«Мотивация играть в Европе — не в деньгах»
— Среди многих рекордов твоей карьеры есть один, который выражается числом 25. Догадываешься, о чем речь?
— Дай подумать... Нет, что это?
— Двадцать пять профессиональных сезонов. Если взять всех вратарей КХЛ, то четверть века отыграли только Еременко и Кошечкин.
— А какие лиги сюда входят?
— Первая — с твоего дебютного сезона во взрослом хоккее в Тюмени, затем Высшая, Суперлига, КХЛ — и четыре года в Швеции. Вот как раз о Швеции хотел начать — наверное, последние пару твоих сезонов непросто было себя убеждать ехать на целый год за границу?
— Понятно, что семья хотела, чтобы я оставался дома. Дети растут, дочь во мне души не чает. Супруга хотела, чтобы здесь поддержка была. Но на тот момент я не был готов бросить хоккей и окунуться куда-то.
— Мотивация играть в не самой сильной европейской лиге — явно не в деньгах?
— Нет. Но финансовая составляющая там была неплохая.
— Ты же много лет проводишь вратарские сборы в межсезонье вместе с Андреем Гавриловым. Были тогда мысли сделать историю круглогодичной, никуда уже не ездить, и с учетом твоего имени зарабатывать сопоставимо с игрой в хоккей в Европе?
— Мысли были, но нужно было время, чтобы все это развить. Андрей два-три года занимался, чтобы все это поставить на поток, и то, он еще на тот момент не зарабатывал тех денег, что я в Швеции. Хотя, да, думал о том, что нужно не упустить момент — пока сам на слуху.
— Возвращаясь на пять лет назад, расскажи, какими путями команда из четвертой на тот момент шведской лиги вышла с предложением на вратаря КХЛ? Или поиск работодателя тогда — это работа твоего агента?
— Интерес исходил от «Буроса». Такой, что в течение недели переговоров подняли зарплату в три раза и перебили все остальные предложения, которые у меня были по Европе.
— Не думал, что не топовые лиги Европы могут «схантить» топового игрока из России...
— Здесь во дворце висит единственная майка под сводами — Николая Дроздецкого. Он здесь играл лет шесть-семь, наверное. Был лучшим бомбардиром команды.
— Планировал, чтобы подняли еще одну с русской фамилией?
— Разговоров про это не было, но было бы интересно (смеется). Бурос вообще спортивный город, но у хоккея не так много болельщиков, потому что люди, в основном, ходят на баскетбол и футбол. Местный клуб в Лиге Европы играет, они тут и «Рому» как-то дома «прибили». Но город небольшой, и хоккейное руководство заинтересовано в том, чтобы и хоккей любили.
— Как на тебя за четыре года повлиял шведский менталитет?
— Начал потихоньку понимать. Отдельная история. У нас — по-своему, здесь — по-своему. Я сюда приезжал работать, и менять их стереотипы не собирался, хотя в команде под меня подстраивались — под мой английский, под мои шутки.
— В официальных матчах у тебя был все тот же градус эмоций?
— С годами убрал какие-то моменты, чтобы не распыляться, чтобы это не влияло на команду. Но этот огонь, который внутри, его уже не убрать никуда.
— В Швеции у тебя, вроде, без матч-штрафов обошлось...
— Блин, Миш, ну я же... (смеется) Бывало у меня такое в КХЛ, но это все случайно получалось. В Швеции я тоже с судьями ругался, потому что в этой лиге не такая высокая квалификация у них. Иногда до безумия доходило, что творилось на поле. Приходилось выяснять отношения.
— Твоего английского хватало для твоей роли в раздевалке?
— У меня он такой, фифти-фифти, но объясниться мог.
— Часто приходилось «взбадривать» команду?
— Ребята, которые с первого сезона со мной, знали, что я вспыльчивый, и что во время игры могу что-то резкое сказать. В местной газете было интервью с моим партнером по команде, который сказал обо мне: «Бывает вспыльчив, но это мастер такого уровня, что все говорит по делу, это придает силы и дает понимание».
— Опыт игры в КХЛ позволял по делу «поучить» людей в третьей шведской лиге?
— У меня в одном из сезонов была в команде пара игроков, к которым, так скажем, у меня были вопросы по самоотдаче. И я, когда не был в заявке, посмотрел игру с трибуны. Мне было интересно — предвзято я отношусь к людям или нет.
— И какие выводы ты сделал?
— Что какую-то свою работу они выполняют, но я был прав в том, что не до конца.
— Тебе было позволительно проводить с ними «работу над ошибками» без тренерского штаба?
— Я не доносил это до тренера или руководства, но мог подойти к ним лично и обсудить какие-то моменты. Я был членом команды, и они были такими же игроки этой команды.
— Как воспринимали?
— Нормально, я же без какой-то подоплеки. По-игроцки. По-человечески. Направить в нужное русло.
— Прожив в Швеции четыре года, ты точно должен знать, что такое желто-красная баночка с волком...
— (смеется) Да... сюр...
— Сюрстрёмминг.
— Да, сюрстремминг! Я не пробовал. И не собирался! Ребята рассказывали, что было как-то перед сезоном командное мероприятие, и там был такой конкурс, типа эстафета — добежать до баночки, без помощи рук взять одну рыбку — зубами, губами — прибежать обратно с этим кусочком.
— Твой вояж в Европу начался с Чехии в 2021 году. Как тогда возник вариант с Пардубице?
— Позвонил Душан Салфицки. Я заканчивать не собирался, решил попробовать. Но попал во время перестройки. Неудачно. Ехал на первого номера, но руководство с тренерским штабом как-то не «контачили», а потом и Душана убрали, и, по-моему, Томаш Ролинек стал менеджером. Но то время мне понравилось. Хорошие отношения в команде, хорошие болельщики. Это сейчас чехи как-то не очень к нам относятся.
— В чем был для тебя смысл в самом конце сезона поехать «доигрывать» его в Чехии?
— Чтобы форму не терять. Финансовая составляющая — два. Оставаться на виду — три.
— Четыре — поехать в чемпионат заведомо слабее, чем КХЛ, чтобы вернуть себе уверенность после неудачного сезона в «Нефтехимике»?
— Ни при чем это. Просто ехал продолжить сезон, чтобы он не заканчивался слишком рано, и чтобы я был готов к следующему.
— Следующий в твоих планах должен был быть снова в КХЛ?
— Конечно.
— Тогда почему в итоге оказался в четвертой шведской лиге?
— Предложения были сомнительные, а из Швеции — конкретное.
— Что такое «сомнительные»?
— Интерес проявляли, но не было конкретики. Даже потом через пару лет снова были разговоры о том, что был вариант вернуться в КХЛ. Была бы конкретика — я бы поехал.
— «Давай к нам, но не прямо сейчас, немного подожди»?
— Да. А до октября-ноября не хотелось ждать.
— А что еще для тебя «конкретика»? Зарплата, которая тебя устраивает? Роль в команде? Фигура главного тренера?
— Все в совокупности. И кто тренер, и что за команды, и в каких ты кондициях, и подойдешь ли ты по стилю игры этой команде. Понятно, что если дают много, то и на многое можно закрыть глаза. А когда идет разговор не о таких больших деньгах, влияет все в совокупности.
— Для тебя недостаточным был фактор просто остаться в КХЛ, пусть и сильно потеряв в деньгах?
— Когда я еще переходил в Нижнекамск, уже многие говорили, что «он сильно дорогой для нас». И даже до обсуждения не доходило. Понимаешь, тут все индивидуально. Кто-то еще идет за амбициями и поэтому не может опуститься в зарплате. Кто-то — семейный человек, скопил — и может продолжать за любые деньги. А у кого-то даже «подушки» никакой нет.
— Как сейчас модно говорить — «рыночек порешал»?
— Лет восемь-девять назад, если не больше, поменялась политика лиги и резко убрали ветеранов — человек семьдесят, наверное, стали свободными агентами. Андрей Сафронов тогда сказал: «Дайте мне денег, я из этих людей соберу топовую команду». Не могу сказать, что такое резкое омоложение стало плюсом.
«Говорил Кочеткову: «Петь, не выдержишь такой темп — не заиграешь»
— Вспомни, каково было тебе, четырнадцатилетнему, уезжать из Караганды в Тюмень.
— Когда нам было по двенадцать лет, меня и еще пятерых игроков в Тюмень возил наш тренер — там было что-то вроде тренировочного лагеря тогда. Это был 96-й год, а через два года пришлось уезжать уже насовсем. Надо было развиваться, а после развала Союза в Караганде много чего загибалось — в итоге даже дворец спорта отдали под рынок. Была возможность поехать в Нижнекамск, но так сложилось, что решили — в Тюмень. И получилась команда 1984 года рождения наполовину из приезжих — из Екатеринбурга, Нижнего Тагила, Омска.
— Ты как-то в интервью рассказывал о Тюмени, что там были шутки из разряда «прибить кроссовки к полу». Это фигурально?
— Разное бывало (улыбается). В пятнадцать-шестнадцать лет, сам понимаешь, переходный возраст — было всякое.
— Со своими же подраться, тоже бывало?
— Бывало, дрался. Неоднократно.
— Во взрослом хоккее хотя бы раз приходилось кому-то из партнеров что-то кулаками доказывать?
— В раздевалке нет, но было, что как-то закусились на тренировке. И я был неправ, и тот игрок был неправ, так что подрались, да разошлись. Петр Ильич Воробьев любил такие моменты. Говорил: «Во, команда к плей-офф готова, раз злые все».
— Ты из «Газовика» стремительно ворвался в Суперлигу — сыграл 38 матчей за «Спартак» в дебютном сезоне, хотя подписывали тебя, вроде, третьим вратарем.
— Да. Первым номером был Тайлер Мосс, вторым — Андрей Медведев. Ну и я.
— Вратаря Медведева большинство знает не за одно юниорское и два молодежных золота на чемпионатах мира, а за легендарную пропажу из хоккея — раз и навсегда.
— Да, потом долго разные слухи ходили, но в итоге оказалось, что у него все нормально. Как-то, кстати, привет мне через брата передавал. Сейчас он вроде бы работает в судейской бригаде где-то в Подмосковье.
— Так пропал же на твоих глазах, получается?
— Да, история при мне случилась. Вышли на сборы, и Валерий Николаевич Брагин сказал ему похудеть. А он не похудел. И Брагин отправил его во вторую команду, мол, надо менять отношение. А Андрей решил, что ему это не надо, и вообще ушел. И никому ничего не сказал. Они с Вовкой Корсуновым дружили, так даже он ничего знать не знал.
— За счет чего не похожий на спортсмена Медведев был феноменальным вратарем?
— Ему было дано чувствовать игру. Он настолько хорошо играл, причем во все — и в настольный теннис, и в футбол. Думаю, если бы он тренировался и развивался, то он бы достиг больших высот.
— Сергей Климович в интервью сказал: «Если бы не ключица Тайлера Мосса, никто бы не узнал вратаря Барулина».
— Есть доля правды в этом. Андрюха пропал на предсезонке, и мы остались вдвоем. Четвертая игра сезона и Коля Лемтюгов, которого я до сих пор называю «работодателем», бросает и ломает Тайлеру ключицу — и все, почти сорок игр без замен я играю (улыбается).
— Настолько хорошо был готов физически?
— И физически, и психологически был стабилен. Пусть мне было всего 20 лет, но я к тому времени уже женился, и был уже не мальчик, а семейный человек.
— Михаил Бирюков мне про тебя рассказывал: «Там, где я выкладываюсь на 100%, Барулину достаточно процентов 80. Если Барулин работает на 100%, то у меня кишки наружу». Можешь привести свой пример, когда ты понимал, что физически ты в полном порядке?
— Помню один момент, когда Петя Кочетков приехал в «Сочи». Мне было 35, а Петьку только подключили к команде. И он меня спросил однажды: «Как ты выдерживаешь тренировку в таком темпе?» Я говорю: «Петь... Если ты не сможешь такой темп выдержать — дальше не заиграешь». А так — мне нравится. Нравится следить за физикой, ходить в зал, бегать с командой. Многое с детства пошло. С другой стороны, не было тренера вратарей, который мне бы сказал — «нафига тебе эти веса по 100 килограмм?». Может выбрал бы другую специфику.
— Ты человек строгой дисциплины?
— Не про меня. Я сделаю и отработаю все на 100%, но я никогда не был солдатом дисциплины. Хотя это было бы правильно. Но, если быть откровенным — это не мой случай.
— А в чем можешь или мог дать себе послабление?
— Ну, ты уже провокационные вопросы задаешь.
— Не давать себе слишком сильно загоняться — тоже плюс, в какой-то степени...
— Я по знаку зодиака — Дева. Я педантичен. Особенно в моментах, от которых строится моя карьера. Я не мог просто так взять и опоздать на тренировку, разве что застряв в пробке в Москве. И к тренировочному процессу педантично относился. Может быть, в бытовом плане не было раньше такой дисциплины, а стал старше, стал больше следить за питанием, выстраивать диету, все остальное.
«Sinok», «трюльник» и «на ос»
— Юсси Парккила — тренер вратарей, с фамилией которого связан твой феноменальный сезон в «Атланте». Помнишь день, когда вы познакомились?
— Помню. Я всю первую неделю помню.
— Настолько сильное впечатление произвел?
— Ну... это жесть была.
— Отношения не задались поначалу?
— Нас было трое тогда — Андрей Гаврилов, Ян Лашак и я. И он нас испытывал. Просто мучил на льду всю неделю. Полевые игроки уходили, снова заливали лед, и мы еще 45 минут работали. Упражнения высокоинтенсивные, мы еле успевали отдышаться. И он никому ничего не говорил. Не разговаривали с нами. Не проявлял эмоций. «Так надо, выполняйте». Андрюха психовал. Ян психовал. Говорил: «Нахрена мне это нужно в 33 года?...» И только после этой недели Юсси начал с нами разговаривать. Он таким образом увидел, кто как готов работать, и постепенно пошло общение.
— Получается, Юсси на год младше Лашака. Как тебе, что он так лихо начал? Казался тебе слишком молодым?
— Казался. Но мне было интересно, потому что до этого он работал в Ярославле с Семеном Варламовым, и, считаю, в первую очередь он его и подготовил к НХЛ. Семен же его потом в Колорадо привез.
— Приведи пример, что ты воспринимал в штыки из того, что Парккила от тебя тогда начал требовать?
— Я только перешел из ЦСКА, поэтому просто стиснул зубы и работал. И физически мне было нормально. Мне нравилось. Нравились мелочи. Как клюшку поставить. Ноги тут пошире, тут поуже. Хотя психологическое состояние было не всегда устойчивое. Я с супругой шутил: «Мне всего 27 лет, плюну на всю эту вратарскую беду, перейду в поле, стану бомбардиром».
— Давай чуть конкретнее — в чем именно твоя техника преобразилась тогда?
— Как говорил Андрюха Гаврилов: «Ты же вообще без техники!» (смеется). Очень много катания на щитках добавилось. И много катания вообще. Стал хорошо чувствовать ворота и позицию. И мелочей много поправили.
— Если твой личный взлет можно связать с Парккилой, то успех всего «Атланта», прежде всего, с яркой работой покойного Милоша Ржиги. Расскажи о нем?
— Он был интересен и как человек, и как тренер. Импульсивный в работе — и такой же в жизни. Он не любил, когда в раздевалке тихо. Милош заходил и говорил: «Почему так тихо? Где ваши улыбки? Вы же занимаетесь любимым делом! Чтобы я не видел больше хмурые рожи!» И он был во всем такой. Перепалками с судьями, с другими тренерами, со Знарком — он заряжал энергией. Я не скажу, что он был какой-то великий тактик — у него был хороший помощник, Андрей Потайчук. Тандем, как, например, у Быкова и Захаркина или Знарка и Витолиньша.
— Импульсивность Ржиги — она же абсолютно не агрессивная была, не злая?
— Да. Это же не Раймо Сумманен, у которого — (щелкает пальцами) — и замкнуло. Милош был адекватным человеком, и отличал конфеты от пряников. Если ему нагрубили, он мог и в ответ нагрубить, а если разговор идет в нормальном русле, то и он будет нормально общаться. При этом он любил быть в центре внимания, любил переключать на себя внимание — взять те же пресс-конференции: ему дают слово, и он уже картинку нарисует.
— Есть для тебя самый запомнившийся момент о работе с ним? Кроме того, когда он встал на колени перед командой после победы в полуфинале над «Локомотивом».
— О, но этот момент показывает как раз весь тот «Атлант». Вот все говорили тогда — «Атлант» неожиданно взорвал лигу... Но у нас была приличная команда, четыре хороших звена, были и исполнители, были и ребята, которые делали черновую работу. Милош раскрыл нам крылья, и мы это почувствовали. Это были очень семейные отношения, а не только работа, поэтому эпизод, когда Милош встал на колени перед командой — это как раз об отношениях друг к другу.
— Может быть, вспомнишь какое-то яркое собрание?
— Каждое собрание у него было яркое. И предыгровое, и после игры — одновременно и серьезное, но и доля юмора присутствовала, хотя бы потому, что Милош разговаривал с акцентом. Вместо «треугольника» у него был «трюльник», не «в центр», а «на ос». Он Мозякину постоянно говорил, «Сэрёжа, что ты смеешься?», Мозякин подходил к Потайчуку, говорил, мол, научите его уже говорить слово «треугольник», а Потайчук отвечал: «Нет, это его фишка».
— Какая роль была у Парккилы во время плей-офф, который стал для тебя «серебряным»?
— Много давал в плане психологии. Делал клипы про соперника, и отдельно — мотивационные видео для меня — либо с моими моментами, либо бои UFC — мы с ним часто тогда смотрели Сен-Пьера. Все под музыку, помню, просил ребят из медиа-службы, чтобы помогали ему с этим. А у меня как раз тогда сын родился, и он мне говорит: «У тебя свой сынок, а ты у меня сынок». Так до сих пор и называет, в сообщениях пишет по-английски, и добавляет — «sinok».
— У тебя какая философия о взаимоотношениях между вратарями в команде? Михаил Бирюков мне говорил, что не может быть друга-вратаря.
— Тяжелый момент. И на этом многие горят. Понятно, что конкуренция, что это работа и тяжелый труд, что в команде — двадцать человек, а тут — либо ты, либо он. Но должны быть приятельские отношения, а если уж ты открываешь душу, то и с той стороны это должно быть взаимно. У нас с Ковалем так и было. А если вы постоянно «кусаетесь» и не доверяете друг другу...
— Каким тебе запомнился финал против «Салавата Юлаева»?
— Тяжелым. Иногда — непонятным.
— Например?
— Второй матч в Уфе, у них Вовка Антипин идет встречать Федьку Федорова, натыкается ему на колено — и Федьке дают «пять и до конца». Понятно, что мы уступили в серии 1:4, но борьбу мы навязывали в каждой игре.
— Игорь Захаркин говорил, что главная проблема Уфы в финале — вратарь Барулин. Каково это было ощущать на себе? Треш-ток? Тычки?
— Понятно, что мы все друг друга знали, и я дружил и с Радуловым, и с Григоренко, и с Пережогиным. Но плей-офф — это война, там нет друзей. Так что против меня меры принимали. Пытались вывести из себя.
— В финале позволяется бить чуть больше, чем позволялось бы в регулярке?
— Судьи за этим конкретно следят, потому что любое удаление может повлиять на исход матча. Кость в кость, но все стараются делать это так, чтобы не было двух минут. Помню, в том же плей-офф, в серии со СКА, у Артюхина было задание — идти в меня. Постоянно. Он вылезал на ворота не для того, чтобы гол забить — а шел в меня. Меня пару раз чуть ли не уносило до борта, откуда ледозаливочная машина выезжает... Это плей-офф.
— Сколько времени нужно, чтобы после проигранного решающего матча осознать, что второе место, да еще и MVP плей-офф — это серьезный и тоже достойный результат?
— MVP — это приятно, но... После проигрыша приходит опустошение. Чуть легче стало, когда прилетели в Москву, и нас встречали болельщики. Встречали, как победителей, качали на руках. Вот тогда, возможно, пришло какое-то осознание.
— А еще так получилось, твой победный полуфинальный матч против «Локомотива» стал для «той» команды последним официальным. Что ты помнишь из матча открытия следующего сезона, по ходу которого стала известна новость о трагедии?
— Я помню все...
...
Еще, помню, у нас был предсезонный турнир в Риге, где тоже был «Локомотив». Был выходной день, мы с ребятами гуляли по старому городу, с нами были Сашка Вьюхин, Гена Чурилов, Саша Галимов, Ваня Ткаченко — мы все хорошо общались. Ванька так вообще был суперчеловек...
— В трансляцию матча-открытия, в день трагедии, тогда попал твой крупный план — как к тебе подъезжает Игорь Мусатов и как будто сообщает новость еще до того, как выступил Александр Медведев...
— Да. Так и было. Он сказал, я сначала вообще ничего не понял. А потом уже объявил Медведев. Это был шок. Мы на следующий день вместе с ребятами из Уфы ходили в храм поставить свечи. Слезы не сдержать было. Я вернулся домой, ревел, как мальчишка.
«Терпеть не мог, если перед игрой кто-то трогал форму или выводил на разговор»
— Когда у тебя закончился контракт с «Атлантом», предложений было больше десятка?
— Там была борьба пяти клубов.
— Один из пяти — СКА, в котором ты и Парккила снова бы работали вместе?
— Да.
— А вообще, сколько раз за свою карьеру ты мог оказаться в Петербурге?
— Ежегодно мог там оказываться. Звали постоянно. Еще после «Спартака» я хотел перейти в СКА, но так как я был молодым и принадлежал Тюмени, решение не я принимал.
— Тюмень тебя только в аренду отпустила в Питер. В официальной статистике — у тебя одна сыгранная минута за СКА.
— Вообще две. В Омске мы играли, был счет 0:3, понятно было, что матч не вытащить. Не знаю, для чего, но Борис Петрович Михайлов меня выпустил.
— Когда спустя два года вы с Юсси все-таки снова оказались вместе — в Омске — это же не случайность, его специально подписывали «под тебя»?
— Мы разговаривали с Сумманеном, главным тренером «Авангарда», и он сам хотел, чтобы Юсси приехал.
— Давай немного про Сумманена, раз про него речь зашла. Он на самом деле такой сумасшедший, каким его видела публика, или это актерское мастерство порой было с его стороны?
— У него же в Финляндии и водительские права забирали, и то он дрался с кем-то на улице... Но на самом деле, вне игры — на тренировке, в раздевалке — нормальный мужик. А на играх — да, вот такой он был. Собирал нас после, на следующий день, шесть человек старших, говорил: «Ребят, я все понимаю, что это неправильно, но я не могу со своими эмоциями справиться».
— Ты как-то рассказывал историю, как Сумманен чуть ли не в кабину пилотов ломился однажды. А говоришь, что он вне игры нормальный.
— Он нормальный. И тренировочный процесс нормальный. И как человек адекватный. На предсезонке в Германии он однажды устроил ужин для ребят, заказал две кеги пива, помню... Но вот когда включается этот сумасшедший Раймо... А ты слышал историю, как он велосипед крутил в раздевалке?
— Напомни?
— Это не при мне было, мне рассказывали. Между периодами. Сел на велосипед, весь вспотел, потом кричал: «Вот так вы должны работать!». А про кабину пилотов это со мной, да.
— Кого-то из игроков хотел высадить перед взлетом?
— Мы сыграли в Нижнекамске, не помню, как матч закончился. Он Коле Лемтюгову в аэропорту говорит: «Все, ты не нужен команде, забирай форму, уезжай во вторую команду». Типа, улетай в Красноярск. А Саня Попов, ну и мы все: «Колян, садись в самолет, сейчас разберемся». Все загрузились, ну и Раймо начал выяснять отношения — они закусились уже с Поповым, а самолет на взлет пошел. У него лист бумаги был, то ли со статистикой, то ли с чем, он смял, бросил в Саню, Саня в него, а мы уже все, прям взлетаем. И Раймо бежит: «Stop the plane! Stop the plane!», типа, высаживайте его. Поймали, успокоили.
— Он тебя после первой шайбы несколько раз менял, ты ему мог что-то прямо на лавке высказать?
— Была середина сезона, пятая минута первого периода, пять бросков, один гол — замена. Я сказал второму тренеру, Занковцу: «Все, я не выйду на следующую игру». Он ответил: «Костян, ты что, обалдел, как я ему сейчас это должен сказать?» Но потом с Раймо нормально поговорили, вроде, помирились.
— Для тебя самому попросить замену — это нормально?
— Нормально. Но зависит от отношений с тренером. В «Атланте» во втором сезоне был момент, неудачное начало периода, и у команды не идет, у меня не идет, и то ли 1:3 уже, то ли 1:4, я махнул и поменялся с Димкой Кочневым. И один раз в Швеции, во втором периоде, причем броски были 30 — 15 в нашу пользу, а счет 1:4. Три контратаки и одно большинство. Я в паузе к лавочке подъехал к главному тренеру, говорю: «Фредо, давай, меняй меня, дадим всплеск команде». Замена — это же не всегда значит, что вина на вратаре.
— Ты хоть раз за свою карьеру говорил тренеру, что не готов играть?
— Нет.
— Это непозволительно для тебя?
— Это для нашего менталитета непозволительно. Воспримут неправильно. Скажут: «С ума сошел, что ли?»
— Когда говорят о вратарях: «Лучше играет тот, кто лучше готов», кажется, что это то ли клише, то ли отговорка, за которой скрываются совсем другие причины.
— Вот так, как ты и говоришь. Главный тренер не всегда может знать психологию вратаря и определить готовность по раскатке. Может, я хочу мячик попинать? Или просто руки почувствовать? Мне как-то Зинэтула Хайдарович в сборной сказал: «Я вижу по разминке, что ты готов, если ты на все шайбы как тигр бросаешься». А там, на секундочку, по 250 этих бросков. Да, бывает, как тренер в Швеции у меня говорил — «вратарь в огне». Сыграл два матча здорово, и дальше дают играть. А если пошло что-то не так, пусть не по твоей вине, то поменяют. Очень важно, чтобы тренер вратарей стал тем человеком, кто может сократить пропасть между главным тренером и вратарями.
— Ты в какой-то из команд в своей карьере мог задать вопрос — «почему он, а не я»?
— Все зависит от отношений с тренером. Были такие моменты, что задавал такие вопросы.
— Что отвечали?
— По-разному. «Вот такой план составили, он играет, ты — следующие». Либо в Казани любил говорить Мойсанен: «Я увидел, что он больше готов». Отдельный разговор.
— А было у тебя такое, что ты сидел вторым, и думал: «Как хорошо, что я сегодня не играю»?
— Нельзя так думать (пауза, смеется). Конечно было! В предпоследнем сезоне в Швеции. Шесть бросков нам и четыре гола. Думаю: «Хорошо, что не я». И тут же слышу: «Иди». Ну и еще штук пять получил. Так что нельзя так думать, надо быть постоянно готовым.
— Перед матчами как-то особенно настраивался по сравнению с коллегами? И вообще, что запоминающееся о других вратарях можешь рассказать на эту тему?
— Все настраиваются по-разному. В Уфе был Бен Скривенс — он вообще уходил на улицу гулять и потом приходил и одевался на игру. Не разминался вообще. Мне Гавр всегда говорил: «Че ты сидишь, играешь, пасьянсы эти раскладываешь?» А я пока до дворца еду, играю, и вообще ни о чем не думаю. Какие-то автоматические движения делаю в телефоне — лишние мысли вообще отсутствуют. Зачем они тебе перед игрой, если ты к ней уже подготовился с утра на раскатке? Поэтому я больше пытался отстраниться, даже на предыгровой разминке на льду. Вот шайбу вбросили — все, готов.
— Из-за чего мог закипеть молодой Барулин?
— Не нравилось, когда трогают форму. Ты — вратарь, более закрыт, и форма — это же часть тебя. Хотя я сейчас понимаю, что многое нужно было отбрасывать и вообще не обращать внимание.
— Понимать грань между суеверием и обычной рутиной?
— Да. Надевать форму с левой ноги — это удобство и привычка. Понимаешь, что отсюда начал и дальше вот сюда, сюда, сюда — когда на щитках появились липучки, я одеваться стал за семь минут. Просто систематизация. А в игре... вот, например, шайбу из ловушки не лайнсмену отдавать, а на точку вбрасывания выкидывать — это для того, чтобы не общаться с судьей и сохранить свою энергию.
— Тебе когда-нибудь арбитры предъявляли за это?
— В Швеции. Лайнсмен сказал, мол, почему ты мне в руки не отдаешь шайбу, я говорю: «Это мое». Обратил внимание, кстати, что многие вратари так стали делать. А помнишь Барри Браста? Меня прям убивало, как он по щиткам стучит перед каждым вбрасыванием, прям бесило (смеется). А носки Макдэвида ты видел? Если такой человек в таких носках, что тогда о вратарях разговаривать? У каждого свои тараканы.
— В раздевалке мог «напихать» своим?
— Я позволял себе высказывать мнение. Но я не спихивал ответственность, а пытался дать ребятам импульс, что мы можем играть лучше. Чтобы переходить на личности и кого-то обосрать — такого не было.
— Когда-нибудь крутились мысли, что сегодня ты точно в порядке, а вот команда — нет?
— И такое бывало, но ты не должен это показывать. Дай заряд, значит, чтобы все остальное заработало.
— Вспомнишь подобную историю, когда удалось «дать заряд»?
— С «Атлантом» в полуфинале против Ярославля. Не помню, в какой именно игре, возле раздевалки бил клюшкой об стену и кричал: «Соберитесь, трясогузки!!» Откуда это слово вообще взялось? (смеется) До сих пор с Илюхой Гороховым вспоминаем, смеемся. А игра в итоге удачно сложилась, и серию выиграли.
— Как ты справлялся с тем, чтобы звезду не поймать?
— Не всегда сам себя можешь контролировать. Где-то нужен совет, где-то — пинок. Александр Константинович Емельяненко, доктор в Тюмени, отец моего лучшего друга, меня критиковал за то, как я себя после чемпионата мира вел. Просто спесь с меня сбивал. Чтобы я оставался человеком и не становился говном. Не дал мне в свое время звезду поймать. А когда мы молодежной сборной проиграли в четвертьфинале финнам, я понял, что от любви до ненависти и наоборот — один шаг, причем именно во вратарской работе.
— Слышал историю, якобы ты однажды сорвался на охранника в подтрибунке за то, что он тебя по плечу похлопал перед игрой?
— Неправильная информация. Я перед игрой люблю закрываться, ни с кем не разговариваю. Терпеть не могу, когда мою форму трогают. Не люблю, когда меня выводят на разговор. Может быть, поэтому... Да, меня могло взбесить, если меня кто-то похлопал, но прям вспылить и сказать что-то нелестное — ну, не про меня это.
— Никогда не было такого «Я — Барулин, а ты кто»?
— Ни в коем случае.
— Михаил Бирюков рассказывал интересную историю, как Рахунек с Чаянеком ругали его за «сраный Луи Виттон», мол, зачем сорить деньгами, покупая бренды, когда можно куда более рационально ими распоряжаться...
— С годами понимаешь, что это отношение к деньгам — правильное. А нас никто не учил, и многие на этом погорели. И меня не учили. Можно было иначе распорядиться.
— Есть вещь, о которой ты потом пожалел, что потратился на нее?
— Много таких.
— Прямо много?
— Да. Определенный этап прошел, который меня научил. Но не буду вдаваться.
«Мойсанен хотел, чтобы я ползал с клюшкой — но переделать меня не смог»
— Когда ты переходил в «Ак Барс», принимал во внимание, что в конкурентах у тебя будет местный воспитанник, на семь лет младше, и с хорошей статистикой по своему первому сезону? Я про Эмиля Гарипова.
— Вообще не думал об этом.
— Стоит вратарю смотреть на то, в каком тандеме он будет работать? Есть вообще рецепт идеального тандема? Потому что кажется, что когда есть «местный» и «не местный», это уже основа для конфликта, даже если у команды результат будет. Разговоры о том, кто кого тянет или не тянет и так далее.
— Тут уже тренер вратарей должен работать как психолог, чтобы найти подход и к одному, и ко второму. И ты должен подстраиваться, особенно если в команде не два, а три вратаря.
— Три не перебор? Если все — одного уровня?
— Для нас раньше было ненормально. И, по сути, в таких командах, ни один — не первый номер.
— А тебе важно было знать, что тебя подписывают именно первым номером?
— Понятно, что так проще, но никто не даст тебе гарантии, как бы ты не сыграл прошлый сезон, какие бы регалии у тебя не были. У нас не НХЛ. Возьми тот же «Монреаль» — как бы не играл Кэри Прайс, его вели, вели, вели, и было время, когда и Галак был сильнее него — но Прайса все равно тянули и со временем дотянули. Да, у нас такое тоже может быть.
— К вопросу о гарантиях — у тебя был когда-нибудь пункт в контракте о гарантированном количестве матчей, в которых ты будешь в стартовом составе?
— Никогда не слышал, что такое вообще бывает. А если второй номер начинает переигрывать первого, то как тогда быть? И в то же время тренеру нужно понимать, что этот второй номер — он, например, еще никогда не играл в плей-офф, не брал на себя роль лидера. Поэтому в такой ситуации нужно держать в кондиции того вратаря, которого подписывали основным, но и второго не заглушать. А пошло у второго — не вставляй ему палки в колеса, но и про первого не забывай. Вспомни Фукале в «Тракторе» — когда он первые несколько матчей в регулярке неудачно провел, а дальше и статистику подправил, и в плей-офф шикарно сыграл.
— У тебя в первом сезоне в «Ак Барсе» сумасшедшая личная статистика — лучшая за всю карьеру. Системность команды во многом на это влияла?
— Конечно. И подбор игроков — десять человек в сборной играли. И дружеские отношения с тренером вратарей — Сергеем Михайловичем Абрамовым.
— Дружеские — это как?
— Михалыч всегда хорошо со всеми вратарями общался. Слова нужные находил в нужное время. Перед началом сезона приглашал к себе домой, в баню — вот мы тогда втроем ездили к нему — я, Эмиль Гарипов и Женька Константинов.
— Приведи пример системности, присущей тому «Ак Барсу»?
— Там были игроки такого уровня и опыта, и настолько строго была выстроена система игры в обороне, что тебе просто было нужно не делать грубых ошибок. В основном — работаешь с дальними бросками, а все, что под воротами, подчищают защитники.
— После твоего первого сезона в Казань подписали небезызвестного финна Ари Мойсанена. У тебя были ожидания в связи с приходом нового тренера вратарей?
— Ты только что сказал — у меня в первом сезоне в «Ак Барсе» была лучшая статистика. С Абрамовым. Для чего тогда нужно было подписывать Мойсанена? Я наделся, что иностранный специалист — это усиление для всех. Но он в сторону молодежи больше смотрел.
— Насколько я слышал, Ари Мойсанен — довольно жесткий тренер.
— Да и Парккила тоже жесткий. У нас с Ари были нормальные отношения, но в плане работы — не получилось.
— У него тренерская модель — «либо делаешь так, как я говорю, либо никак»?
— Да. Он старался меня переделать, но мне уже было 30 лет.
— Объясни, почему ты не захотел меняться?
— Да я был не против. Но есть моменты, которые уже настолько привычны твоему организму, что тебе уже физически не измениться. Конечно, есть игровые моменты, есть мелочи, которые ты хочешь улучшать всегда. Но, даже на одном примере — Мойсанен просил все время играть внизу. Чуть ли не ползать с клюшкой. Полсезона переучивал Гарипова, переделал его, а я ползать с клюшкой так и не смог.
— У него были претензии к твоему агрессивному стилю?
— Нет, но он пытался меня под свою систему подстроить. Не сложилось, и поэтому приоритет отдали Эмилю, потому что он — молодой, и эту систему воспринял.
— С Мойсаненом хоть раз до открытого конфликта дошло дело? Он же и наорать может...
— В Новокузнецке, по-моему, на тренировке мы закусились. Несильно. Понимаешь, мы нормально общались. У нас не было конфликта в плане человеческих отношений. Проблема была в перестройке под его тренерскую систему. Но переделать меня под себя он не сумел.
— Вот ты говоришь «с клюшкой ползать», «перестроить под систему», так что именно-то он от тебя хотел? Ты же все равно был в полном порядке как вратарь.
— Да я не вспомню. У меня в памяти откладываются только положительные моменты. Негативные в себе держать и что-то вспоминать — голова разорвется.
— Бобровский в послематчевых интервью не говорит о пропущенных голах...
— Это вратарская специфика. Мы все просматриваем, анализируем, но открываться кому-то, когда у тебя огонь полыхает — это же больная сторона, правильно? Я тоже не люблю про это разговаривать.
— Ты в том сезоне часто менял экипировку, в ноябре — Bauer, в декабре — Brians, в январе — CCM.
— Bauer у меня оставался с прошлого сезона, а потом эту модель сняли с производства. Ари сказал, давай, переходи на Brians. Заказал, но понял, что вообще не мое — ни щитки, ни перчатки. Даже, казалось бы, чем может не подходить блин? Но там положение руки было не то.
— Якобы тогда Ари говорил тебе, что перебирая форму, ты не там проблему ищешь...
— Может быть и говорил. Видимо, дело в другом было.
— И в разных шлемах ты выходил на разные периоды в одном матче...
— Да нет, там элементарно шлем сломался, пришлось поменять.
— А в остальном много было суеверий?
— Были. Пытался найти что-то через форму, через разные шлемы, через что-то еще. А надо было просто выбросить все из головы, успокоиться и продолжить работу, прежде всего, физически. Это я теперь могу сказать — когда тяжело, когда начинаешь в голове что-то гонять — ты выйди на лед, поработай хорошо, мысли вылетят, мама дорогая... В здоровом теле здоровый дух.
— У тебя в Казани был один, как мне показалось, особенный шлем...
— С Медузой Горгоной (улыбается)?
— Да. И я его на тебе видел только один раз.
— Он по цвету просто не подходил. Но классный шлем был, удобный. Это был Bauer, а я по совету Ари перешел тогда на Wall.
— То есть про этот шлем не та история, что «несчастливый» или что-то подобное?
— Нет, наоборот, тогда и начало сезона было хорошее...
— А потом ты эту же Медузу Горгону нарисовал на шлеме уже в Сочи.
— Да.
— Что значит для тебя этот персонаж?
— Медуза Горгона превращала в камень всех, кто на нее смотрел, и таким образом их останавливала. Так и я должен был останавливать игроков.
— Есть впечатление, что ты про Казань не особо хочешь вспоминать.
— Казань — прекрасный город. Ко мне хорошо относились болельщики и руководство клуба. С ребятами, с кем играл в сборной, были прекрасные отношения. Но там я не достиг того, чего хотел.
— Цитата из того времени из казанской прессы: «Барулин как-то сразу из перспективного вратаря превратился во вратаря топ-уровня». Есть доля правды?
— А не каждый видит, как на самом деле идет становление. Да, у меня не было заслуг на клубном уровне, пока мы не выстрелили с «Атлантом», но в мой первый же сезон в «Спартаке» меня Владимир Васильевич Крикунов пригласил во взрослую сборную на сборы перед чемпионатом мира. Пусть я в заявку тогда не попал, но потом так пошло, что я на чемпионаты мира ездил каждый год. Потом — бронза со сборной в Москве. Хорошая статистика в КХЛ. Поэтому для меня наоборот все планомерно шло.
— Получается, что несовпадение с тренерскими взглядами — сразу крест?
— Слушай, вот у меня в Сочи был тренером вратарей Юрий Шундров, царствие небесное. Как с человеком мы с ним общались хорошо, а как с тренером — вообще общего языка не могли найти. И я каждый день на каждой тренировке бесился. И при этом в том сезоне с Сочи мы стали четвертыми.
— Ты согласен, что, возможно, тебе стоило чуть по-другому воспринимать критику? Вспоминаю, как ты общаясь с прессой, вежливо, но однозначно пресекал любые отрицательные оценки твоей игры.
— Критика — это всегда нормально. Но она бывает адекватная и неадекватная.
— Но ты разговоры о своих неудачах не перевариваешь от слова совсем.
— Да, это неприятно. Но, если ты стремишься стать лучше, то ты должен отдавать себе отчет, что люди со стороны видят какие-то вещи, которых не видишь ты.
— Тогда расскажи, какие люди имели право на критику в твой адрес?
— Вот доктор Емельяненко в Тюмени, про которого я уже рассказывал. Но и в КХЛ я стал взрослее, начал адекватно все воспринимать.
«Кто сказал, что тренеру с вратарями нельзя дружить?»
— Прошлым летом из вратаря «Буроса» до тренера вратарей «Барыса» ты буквально один шаг сделал. Как сложилось, что старт нового этапа в карьере случился на родине, да еще и сразу в клубе КХЛ?
— Созвонились с Михаилом Григорьевичем Кравецом, мы с ним давно знакомы, и он предложил эту работу. Быстро обо всем договорились.
— Понятно, что все хотят работать именно в КХЛ, но обратная сторона такого старта, наверное, тоже есть?
— Конечно. Тренерских отставок ведь очень много. Так что как на пороховой бочке всегда.
— Давления стало больше, чем будучи игроком?
— Больше. Когда ты играешь, все зависит от тебя. А сейчас от того, какую ты донесешь информацию — правильную или нет, как ты ее донесешь, как ее воспримет вратарь.
— В бытовом плане тренерская работа для тебя чем отличается?
— Дневного сна больше нет. График совсем другой, много времени проводишь на работе. Постоянно делаешь разборы, в общем, совсем другая работа.
— У тебя есть представление о модели, которой должны соответствовать вратари твоей команды? Даже не столько в технике или тактике, сколько в психологии, например, что нужно держать эмоции в себе и не распыляться — и ты будешь этому учить и это требовать.
— Если касаться только психологии, то моих требований тут не быть не может, потому что каждый человек по характеру — специфичный. Здесь наоборот нужно находить такие вещи, которые помогут каждому вратарю себя раскрепостить.
— Хорошо, а в стиле игры? Как ты строишь план работы, когда у тебя все три вратаря — разные?
— У меня в прошлом сезоне была неделя перед тем, как я приеду в Астану. И я за эту неделю посмотрел досконально весь сезон по Шутову и Бояркину — и составил определенный план тренировок под них. А потом к нам приехал Шил — и пришлось ему уже другие, специфические вещи давать.
— Специфические — это...
— Он приехал и стал играть по своей североамериканской системе — короткий треугольник, короткий приставной шаг, а потом понял, сколько ему на тренировках забивают — и стал выкатываться дальше. И нужно было его немного подкорректировать — где «подрастянуть», где объяснить, что нужно плечо больше доворачивать — и на это понадобилось время. И совсем другой план тренировок для него.
— Быть дядькой-наставником, но все-таки еще действующим голкипером, а теперь тренером — это разные отношения между тобой и вратарями?
— Мне как тренеру нужно досконально знать и понимать, что с ними происходит. Не только на льду, но и вообще в жизни.
— Дружить ведь нельзя? Кого-то поближе к себе пускать?
— Кто сказал, что дружить нельзя? Выделять кого-то одного — вот это нельзя.
— Получается?
— Стараюсь. Но, опять же, тонкий момент — с кем-то можно и нужно строить диалог по-дружески. С кем-то — пожестче. Тренер должен это чувствовать.
— Еще играя, давно планировал переход на тренерскую работу?
— Когда я только начинал играть, когда мне было 20 лет, 23, даже 25... думал, что нет. Ну куда, ну посмотри на нас, идиотов, как вообще можно? Но чем старше становился, тем больше понимал, что это интересно. И очень интересно в плане психологии — потому что человек другой профессии просто не знает всех «вратарских» нюансов. Я давно веду записи. И тренирую уже несколько лет, еще со Швеции.
— Кого приходилось тренировать?
— Провел пару кэмпов, которые организовывал клуб. Вел всех вратарей школы от самых маленьких до юниоров — у них всего две тренировки в неделю, время позволяло. И с вратарями своей команды занимался.
— У твоей команды не было тренера вратарей?
— Был, но, можно сказать, по совместительству — на два раза в неделю. Так что я и видеоразборы сам делал, и вратарские проводил. Был играющим тренером. И все четыре года с еще одним русским мальчишкой работал.
— Что за мальчишка?
— Зовут Сашка. Его отец работает в оркестре в Гетеборге. Мы были знакомы, и вот он как-то попросил его тренировать.
— До предложения из «Барыса» думал о том, кого хотел бы тренировать — детей или взрослых?
— Конечно, у меня была задача попасть в КХЛ. Но думал и свою школу открывать, и сборы проводить для всех желающих — потому что было желание оставаться дома и никуда не ездить. Но сейчас все определилось.
— Кажется, будто частная история — менее ответственная? Поработал недельку с человеком, научил шнурком в штангу приходить, потому что ты считаешь, что так правильно, и спасибо, до новых встреч.
— В мое время вратарских школ не было никаких, а сейчас — очень много и у всех разный подход. Да, кто-то считает, что только он учит правильно. Кто-то просто кучу вратарей набирает, чтобы денег заработать. А кто-то делает качественно. Нужно отличать мышку от кошки.
— Четверть века в профессиональном хоккее дает такую насмотренность, чтобы ты глядя на вратарей мог понимать — этот «да», этот «нет»?
— С первого взгляда можно понять, техничный вратарь или не техничный. А чтобы углубиться, сделать вывод — хорош или плох, нужно уделить время.
— Если бы тебе нужно было наоборот оценить вратаря, не глядя на него, а имея на руках только статистику — в какую графу ты бы посмотрел?
— Да я так никогда не сделаю.
— Давай представим, что такое условие.
— Тогда точно кота в мешке берешь.
— И все-таки?
— Процент отраженных бросков.
— Почему не количество побед?
— Достойный вопрос. Мне один вратарь из Ярославля рассказывал, как у него в сезоне был коэффициент надежности 0.5, но при этом, говорит, как я выйду — либо проигрываем 0:1 в основное время, либо по буллитам. А напарник выигрывает, например, 5:3, и потом у него 10 побед из 12 игр, а у этого вратаря с идеальной статистикой — 4 поражения из 5.
— А ты когда-нибудь, в КХЛ, во время игры, глядя из своих ворот на противоположные, думал что-то вроде: «А этот-то как здесь вообще оказался?»
— Сейчас скажу, что думал, а потом самому прилетит. Так нельзя, вратарская доля — неблагодарная.
— И все-таки — было такое?
— Ну, конечно. Хотя, бывает, весь вопрос в том, подходит вратарь под систему или нет. У Петра Ильича в «Ладе» были вратари — Иржи Трвай, Юсси Маркканен — которые подходят под систему, где ты должен взять первый бросок, с определенной позиции, а все остальное подчистят защитники. Или, к примеру, Микко Коскинен. Шикарный вратарь, шикарно в СКА играл, но у него были серийные голы — прямые броски с дальней дуги, он не успевал складываться и ему все заходило под руками. Высокий, неудобно ему было эти броски брать.
— Как бы ты объяснил, что такое «вратарские голы»?
— Вот как раз «серийные» — примерно одинаковые в каждой игре или через игры. Вот это плохо для вратаря. А когда говорят — в ближний забили, даже при выходе «два в одного», значит, все — это вратарский гол? И никто не смотрит, как сыграл защитник, что показал нападающий... но сейчас от этого клише все-таки уходят. Разбирают игру вратаря полностью.
— Или наоборот, отбил в шпагате — «вау, тащит!»
— Юсси мне еще в «Атланте» говорил: «Если ты что-то в шпагате поймал, значит ты уже неправильно сыграл. Не прочитал игру, далеко выкатился — или наоборот не вкатился».
— Мне один вратарь говорил: «Вот лучше бы не придумывали этот реверс», мол, все резко перестроились, чтобы его использовать, а проблем с ним не меньше — но без него в современной системе никуда. Тебя не бесил переход под этот элемент?
— Все движется вперед. Все размышляют, смотрят видео, кто как играет. Раньше сел, плечом закрыл. Потом реверс появился — должен вынести ногу, закручиваться на штанге. Потом оверлэп придумали — вон игрок идет по краю, вроде уже вратарь привык садиться в реверс — а сейчас уже надо выходить чуть вперед за штангу.
— Часто играть реверс — бедра же «летят»...
— Ты подкован (улыбается).
— У тебя как?
— Меня, тьфу-тьфу-тьфу, серьезные травмы миновали. Было растяжение крестообразных — толкнул защитник — на этом все.
— Правда, что в плей-офф количество пропущенных шайб в конкретном матче для ментально зрелого вратаря не будет иметь значения?
— Ты должен уметь себя настраивать так, что неважно, сколько «туда» (показывает за спину), главное, чтобы в противоположные на одну больше. Посмотри, как в НХЛ люди играют — с улыбкой после 5:4 и 6:5. Они прекрасно знают, что хоккей — это игра, а игра может перевернуться в любую сторону. Мне все мои друзья, бывшие хоккеисты, всегда говорили — «получай удовольствие». А я до 40 доиграл, и все равно — перед каждой игрой переживал. Выходил на матч — концентрация, нервозное состояние, адреналин — и только после игры получал удовольствие. Если победили, то вообще кайфовал.
— Четверть века по триста дней в году надевать форму не надоедало?
— Был же отпуск. Пара недель проходила — и хотелось обратно ее примерить.
— Много менялось за эти годы в КХЛ по сравнению с Суперлигой?
— Сборы. Подход стал намного более профессиональный. Появились индивидуальные программы, мониторинг сердечного ритма. Стали смотреть, у кого что показало медицинское обследование, кто в каком состоянии пришел, кому надо втянуться. И, конечно, зарядка. Ой... Я просто ненавидел этот день сурка на сборах, когда у тебя есть зарядка.
— Можно сказать, что вашему поколению вратарей — середины-конца 80-ых — не повезло в том, что вам пришлось переучиваться на новый хоккей взрослыми, а условные Илья Набоков и Даниил Исаев играют так, как их учили всегда?
— Да, мы попали на перестроение всей системы. На перестроение вратарского стиля, хоккейных правил. Хоккей стал мобильным — в Суперлиге игроки были под 100 кг, а сейчас посмотри, все — 70-75. Но грех жаловаться. Учись, чтобы соответствовать.
«Знарок называл: «Ворона!». Потом: «Ладно, ладно... Ястреб!»
— Попадание в сборную, особенно на чемпионат мира — это же всегда конвертируется в плюс энную сумму к следующему контракту?
— Да. Но тренер же не будет брать человека, который не подходит под его систему. У тебя есть шесть, восемь, десять вратарей — тренер должен выбрать двоих. Я попадал в эти два.
— А когда говорят, что вызов в национальную команду — это дополнительная мотивация для игрока, это клише или на самом деле так?
— Сто процентов так. Конечно. Потому что вызов в сборную — это плод твоей работы. Тебя выделили из общей массы. И поменять клубную атмосферу на атмосферу сборной, когда ребята из разных команд собираются, это тоже часто помогает перезагрузиться.
— У тебя были моменты, когда в команде не шло, тебя вызывали — и потом шел подъем?
— Был такой момент. Даже два. В Мытищах однажды, и потом в Казани. Были спады, и меня, несмотря на это, вызывали на Евротуры, и там я хорошо перезагружался. Вячеслав Быков в этом плане очень тщательно отслеживал игроков — кто в каком состоянии. Помню, Стаса Чистова, Сергея Мозякина он брал в сборную, чтобы раскрепостить их в определенные моменты.
— Вот мы с тобой говорим о том, что есть недостаток в общении между главными тренерами и вратарями. Но это в клубах. А в сборной как?
— Смотря кто. Например, Олег Знарок общался со всеми. Кто-то воспринимал его шутки, а кто-то, особенно молодые, не зная его — не очень. Я тоже когда первый раз услышал шуточку, не понял. Знарок меня вороной называл. «Ворона!». И потом: «Ну, ладно, ладно... Ястреб!» Это когда я из «Авангарда» приезжал. Но он так пытался раскрепостить команду.
— А для чего нужен тренер вратарей в национальной команде? Психологию поддерживать?
— Нет столько времени, чтобы познакомиться и понять психологию каждого вратаря. Поэтому все только общими фразами.
— Какой из пяти взрослых чемпионатов мира для тебя самый запоминающийся?
— Золотой.
— Даже при том, что ты не был основным вратарем, а большую часть турнира — и финал в том числе — играл Семен Варламов?
— Да.
— Почему?
— Ну, потому что это — золотой! Понятно, что ты хочешь быть основным и играть. Но это командный вид спорта. Твой вопрос был — должны вратари дружить или нет? Должны. И поддерживать должны. Даже в плей-офф ты должен желать успеха партнеру, если играет он, а не ты. Жди шанса, получится — сыграешь.
— Тогда какое твое самое яркое воспоминание с того турнира?
— Я сыграл два матча — и у меня там сумасшедшая статистика была...
— Две победы.
— Две победы и один пропущенный гол. Который забил Илюха Никулин в свои ворота коньком! Сидели тогда, смеялись, что кроме него мне так никто и не забил.
— Было время, ты и Канаду обыгрывал — 2011 год, четвертьфинал, твой дебют на взрослых чемпионатах мира. Лучшая из твоих игр за сборную?
— Одна из лучших. Ну, Канада — это Канада. Они вышли с первого места, мы — с четвертого. Нэш и вся банда. Они были сильны, но не готовы к нам (улыбается). Любая игра за сборную — это галочка. А такая — большая, жирная галочка. Большой плюс в твоем резюме.
— Долго думал о том, как тебе задать вопрос про тогдашний лакросс Гранлунда так, как тебе его еще ни разу не задавали...
— (смеется) Да задавай уже так!
— Ну, попробую вот под таким углом. Слышал историю о том, как в одном из клубов КХЛ вратарь напихал молодому игроку за то, что тот на тренировке забил ему вот такой лакросс. Как бы ты себя повел в такой ситуации?
— Достойный вопрос. И сейчас получишь мнение, которое у меня однажды поменялось. Я думаю, что раньше я вел себя глупо, и за такой же момент мог бы тоже сказать: «Что за неуважение, молодой, ты еще ничего не достиг!» А сейчас понимаю — парень же старается. А если он еще и забил тебе, то хорошо — значит и ты развивай свои навыки. Да, нас так воспитывали. Высшая лига, Суперлига тех лет... Обогнал кого-то на кроссе — палкой по ногам швырнут. И мы это переносили, а сейчас я понимаю, что надо давать советы, а не душить.
— Молодежная сборная, которая в 2011 году выиграла свой чемпионат мира, была без золота целых восемь лет как раз с тех пор, как это золото в 2003 году выиграли вы с Андреем Медведевым. Каким тебе вспоминается канадский финал, который ты наблюдал воочию, пусть и со скамейки?
— О, в том матче было все... Драматургия. Счастье. Красивый хоккей с великолепными хоккеистами. Практически все заиграли на высоком уровне.
— Там сумасшедший состав был — Овечкин, Жердев, Кольцов, Григоренко, Пережогин...
— Да.
— А ты тогда знал, что за парень у Канады в воротах?
— А я даже и сейчас не вспомню.
— Это был Марк-Андре Флери.
— Тогда невозможно было знать, кто это.
— А через полгода вас обоих выбрали на драфте. Причем выше тебя из вратарей только он, Кроуфорд и Холтби. Ну и еще один парень, так и не ставший известным миру.
— Приличная компания?
— Приличная.
— Помню, мне звонили из газет и говорили: «А вы знаете, что вас в рейтингах ставят очень высоко?», я только отвечал: «Нет, не может быть, от вас впервые слышу». А в итоге — 84-ый номер, а говорили, что чуть ли не в первой двадцатке уйду. Меня звали перед драфтом, чтобы я годик там поиграл, пророчили, что если поеду — рейтинг будет выше.
— Почему не поехал?
— Так птица подневольная.
— Не было расклада, при котором Тюмень бы отпустила?
— Не было человека, который подсказал, как лучше сделать.
— У тебя еще не было агента на тот момент?
— Был, но он, грубо говоря, относился к «Газовику».
— Победа на чемпионате мира принесла первую минуту славы? В 2011 году о молодежной сборной долго говорили везде и всюду...
— А это было сложно почувствовать — интернета же еще такого не было. Телефоны-то мобильные не у всех были, а новости мы из газет узнавали — из «Советского Спорта» и «Спорт-Экспресса». Мне сейчас вообще кажется, что мы в «Атланте», году так в 2010, еще с газетами все приходили... Ажиотаж ощущался там, в Канаде — когда выиграли, когда было награждение, когда домой поехали с медалями...
— То есть вернулись домой — и все ощущения от победы быстро прошли?
— По сути — да, но нас дома еще и в клубах своих поздравили. Меня тогда, помню, Сергей Семенович Собянин поздравлял. Губернатор Тюменской области.
— До весомых материальных поощрений за медали мирового первенства было тоже еще далеко?
— Наоборот. Нам, во-первых, дали мастеров спорта. А от области я получил однокомнатную квартиру.
— Хороший стартовый капитал в девятнадцать лет. Удачно распорядился?
— Через год продал, добавил заработанное, купил трехкомнатную — и туда переехали мои родители с братом.
— Поездка на драфт — это ведь тоже из ряда вон выходящее событие. Чем запомнилось?
— Понятно, что тогда для меня, пацана, который приехал из Караганды в Тюмень, а потом оказался на заполненном 40-тысячном стадионе в Нэшвилле — это эйфория. Тебя с мамой и братом везде сопровождают, все на высшем уровне... Корреспонденты... Рестораны... Для меня, мальчишки, это было «вау».
— В преддрафтовых интервью представители клубов зачастую задают довольно необычные для нашего менталитета вопросы — к примеру, сравнить с кем-нибудь, особенно из соотечественников, похвалить себя, рассказать, в чем ты лучше. Помнишь что-то из того, о чем тебя спрашивали?
— Присутствует такое в американском менталитете. Сам не помню, но слышал такую историю. Отправляли одного хоккеиста из первой команды во вторую. Сообщили ему в раздевалке, он заплакал и стал говорить, что это несправедливо, что он лучше, что он докажет и так далее. И это дало толчок тренеру, чтобы человека оставить. А у нас так не принято. Вопросов таких не задают, и вообще у нас как-то... по-мужски все. Нет такой показухи.
«На своих старался „полкана не спускать“, но иногда срывался на молодых»
— Можешь дать совет себе двадцатилетнему?
— Не распыляться. Не кричать. На судей — хотя это, конечно, характеризует меня таким, какой я есть. Я заряжался через это. Но иногда и на молодых ребят в команде срывался. Вот это я бы убрал.
— Ты же на первом месте среди всех вратарей КХЛ по количеству штрафных минут. Есть такое мнение, что и руководители клубов, и тренеры любят спокойных вратарей.
— Мы с Гелашвили такими были, да, с эмоциями...
— У тебя даже матч-штраф есть.
— И не один. Мне как-то три матч-штрафа дали за то, что судью толкнул. Хотел на себя внимание обратить, пихнул его, и мне дали «до конца» и три матч-штрафа. И еще в Нижнекамске было — сижу, шайба подо мной, человек едет «вилами» меня протыкать, ну я его блином ударил. Ему — ничего, мне — до конца игры.
— Это все-таки вспыльчивость или в целом эмоциональность?
— Я старался не кричать в раздевалке. На своих игроков «полкана не спускать». Но в игре я от этого заводился. Когда вступал в перепалку с судьями или игроками, я держал себя в тонусе. Это стиль. Это даже не вспыльчивость, это для того, чтобы быть в тонусе.
— Твои рекорды в КХЛ: второй — по числу сыгранных матчей, третий — по числу побед, и четвертый — по «сухарям». И первый — по количеству побед в буллитных сериях. Если перечислить такую статистику, не называя фамилии, то можно было бы предположить, что речь о вратаре с длинной карьерой в топовых командах. Объясни, где ты брал мотивацию играть на очень высоком уровне в «Сочи» и «Нефтехимике»?
— Я же спортсмен. Неважно — Сочи, Нижнекамск, Казань, Уфа, СКА, ЦСКА... Ты просто делаешь все, чтобы самому стать лучше и привести свою команду к хорошим результатам. Мотивация одна — выигрывать.
— Когда ты чемпион мира, а потом играешь в команде, которая 200% не будет бороться за Кубок Гагарина — это же нереализованные амбиции?
— Надо перебарывать себя. Понятно, что всем хочется в топ-команду. Ну так возьми и сделай из «Сочи» топ-команду, нам же удавалось однажды быть четвертыми на «Западе». Играй так, чтобы эта команда была «топ».
— Четыре сезона на черноморском побережье, это потому что от добра добра не ищут?
— Было много разговоров о том, что вот-вот команда будет если не «топ», то с хорошим финансированием. Но осталось разговорами.
— В Сочи комфортно играть в хоккей?
— Привыкаешь сразу, на сборах первого сезона. Классно, утром встаешь, окна открываешь, у тебя море, солнце. Идешь на тренировку с удовольствием даже в декабре.
— Мало кто знает, что ты еще и чемпион Первой лиги. Можно сказать что тогда, уже поиграв в Суперлиге, принес чемпионство «Химику-2» на одном коньке?
— Так не скажешь. Мы начинали сезон в первой команде с Виталькой Колесником, играли пополам, а потом — неудачная игра, и меня и еще несколько человек после нового года во вторую команду спустили. И такой у нас там сплоченный коллектив получился. Я хоть и продолжал тренироваться с первой командой, но играл только за вторую. Финал был с Липецком, и они нас сильно переигрывали по игре, но не по счету — у нас Димка Кагарлицкий, Антон Лазарев — выходили, забивали. Мне с трибуны кричали: «Барулин, тебе бы в сборной играть, а ты тут Липецк обыгрываешь!». Такой, хороший момент.
— По мере того, как у тебя развивалась карьера в КХЛ, мысли о том, что нужно попробовать за океаном, ушли совсем?
— Спустя годы начинаешь смотреть иначе... Надо было ехать в Америку. Попробовать. Посмотреть, как там тренеры работают. Меня в систему Сент-Луиса звали четыре года. Но до сих пор не знаю — а в какой момент надо было уезжать? После драфта? После «Атланта»?
— Ты в каком-то интервью говорил, что уже будучи в Сочи мог уехать туда.
— Был разговор.
— Есть ли смысл ехать, когда уже чуть за 30?
— Чем черт не шутит. Попробовать. Но... придерживался своей... логики, играть в России.
— Михаил Бирюков рассказывал, что не поехал в «Айлендерс», когда увидел сумму в контракте с «Динамо».
— Надо было попробовать, чтобы хотя бы просто посмотреть. Когда был молодым, до женитьбы, после драфта не поехал — испугался языкового барьера. А потом женился — и уже так просто не сорвешься и не поедешь. Уже какая-то стабильность здесь была. Семейный фактор сыграл.
— То, что пик твоей карьеры ассоциируется с «Атлантом» — это справедливо? Или для тебя понятие «пика» измеряется в чем-то другом, и ты достиг того, чего хотел достичь?
— Нет. Не достиг. Конечно, я хотел поднять над головой Кубок Гагарина. И не один раз. Хотел еще на чемпионатах мира играть. Хотел на Олимпиаде сыграть. У меня карьера хорошая. Достойная. Счастливая. Но хотелось бы большего.
— Анализировал, что еще можно было сделать иначе?
— Не обращать внимание в какие-то моменты на определенные вещи. Не ругаться. Спокойно работать. Ну, видит тренер вратарей систему игры вот так — ну и пусть. Не зацикливаться на этом.
— Можешь привести один пример того, как ты сделал — а как по-твоему сейчас надо было сделать?
— Иногда думаю о том, что меня же отец отдал в ворота, а я может быть полевым хотел быть... Первый тренер, помню, говорил ему: «Зачем такого финтилу у меня забрал?» (смеется) Но нет, я не могу всерьез жаловаться, что у меня какая-то не такая карьера сложилась. У меня весь набор медалей мировых первенств. Регалии. MVP плей-офф. Хотелось бы что-то добавить, но изменить — нет.
— Причем, у тебя первый вратарский MVP в КХЛ. Уже потом были Еременко, Сорокин и Набоков.
— И мой приз — не вратарю команды-победителя. Значит, явно не спорный вариант.
— Как ты относишься к мнению о том, что результат в профессиональном спорте — это процентов на пятьдесят просто везение?
— Не согласен в какой-то степени. Если брать индивидуальные виды спорта — не согласен абсолютно. Теннис, бокс, единоборства — все зависит только от тебя. Люди годами держат титул первой ракетки.
В командном виде спорта — чуть по-другому. Зависит от подготовки всей команды, от того, кто как настроился, и от везения. У вратаря как бывает — чувствуешь, что ты готов на 100% и даже больше. Ты делаешь все правильно — а она залетает. Ну, не твой день! А бывает, споткнулся, на жопу упал — и она тебе в конек попала. Везение? Везение. Многим из нас, спортсменов, присуще быть суеверными. Хотим держать птицу удачи за хвост.
Полная версия интервью — на сайте whatasave.by/barulin — из которой вы узнаете:
— Как связаны с развитием вратарских навыков веревка, батарея и гребной тренажер;
— Почему Хенрик Лундквист добрался до НХЛ благодаря соседу-каратисту;
— Можно ли одинаково тренировать Метсолу и Кошечкина, чем хороши Плешков и Серебряков, и вратарям какого роста не суждено попасть в высшие эшелоны хоккея.
Помимо этого, два года назад в нашем блоге (и, конечно, на сайте) выходила еще одна большая, ностальгическая история, которая актуальная и по сей день:
Фото: Андрей Чудаев.
Комментарии