Полная ностальгии колонка дочери Эдуардо Галеано.
Порой пустоты разрастаются, создают себе дом и обживаются в нем. Иногда это связано с тем, что наступает годовщина чьего-то ухода, а иногда — с каким-нибудь вкусом, с мадленкой*. Или с забытым предметом, который внезапно вторгается из тех дней, что мы оставили позади, как поет сэр Пол Маккартни. Для многих отсутствие близких ощущается особенно остро в рождественские праздники или в дни рождения. Для меня — во время чемпионата мира.
*Примечание: отсылка к «По направлению к Свану» Марселя Пруста, где вкус и запах печенья (мадленка) навевал воспоминания о детстве
Вот уже прошло десять лет с тех пор, как умер Эдуардо, и иногда я об этом забываю. Кроме времени чемпионата мира. Это был общий праздник, в атмосфере которого я выросла. К этим особенным дням — самому веселому перерыву, который случается раз в четыре года, — прибавляются счастливые воспоминания. Я снова повторяю наш ритуал: накрываю стол чем-нибудь вкусным, чтобы перекусить и выпить, — неважно, кто играет. И если перед телевизором не собирается вся семья, это тоже не имеет значения.
Мне кажется, что мы как будто немного вместе смотрим этот Самый Большой Чемпионат Мира — он бы ему очень понравился. Колонизированные против колонизаторов, первый и третий мир, играющие в футбол в империи коммерциализированного зрелища. Все подряд, все матчи, сколько только позволит время, — словно каждый из них самый важный на свете. И ведь так оно и есть. Сейчас Эдуардо смотрел бы все 104 матча, а это при среднем времени в девяносто минут каждый составляет 156 часов, то есть шесть с половиной суток непрерывного футбола.
Для нас все началось в восемьдесят втором. Мы жили на съемной квартире в курортном городке на каталонском побережье, там, где Калелья переходит в Пинеда-де-Мар. Напротив стояло другое здание, но по обе стороны открывался вид на синее море — с террасы, где он устраивал свои барбекю для друзей. Он расписал стены фресками по мотивам Жоана Миро, повесил парагвайский гамак, а растения, за которыми ухаживала мама, словно приглашали войти и остаться. С этим видом перед глазами он писал «Память огня» — трехтомную историю Латинской Америки.
Телевидение тогда сводилось к вещанию двух каналов Испанского телевидения — первого и второго, которые в полночь завершали эфир государственным гимном без слов. Второй канал был более альтернативным и культурным: Alaska вела передачу La bola de cristal* («Хрустальный шар»), а Metrópolis был посвящен авангардной музыке и видеоарту. Так создавалось мое мировоззрение. Хотя вещание уже было цветным, у нас, как и у всех знакомых, телевизор оставался черно-белым. Пока не наступил чемпионат мира.
*Примечание: необычная детская телепередача, сочетавшая кукольный театр, рок-музыку, сюрреалистический юмор, сатиру и элементы контркультуры. Для поколения испанцев, выросших в 1980-е, она стала культовой.
Реклама была повсюду, на целые полосы в главных газетах. «Если Испания выиграет чемпионат мира, мы вернем вам деньги», — гласило объявление компании Sanyo. Покупка нового телевизора была вложением, над которым стоило задуматься: некоторые модели стоили половину месячной зарплаты. Но возможность увидеть красный цвет формы сборной страны-хозяйки, зелень газона, разноцветные футболки болельщиков на трибунах — того стоила. Исполняется пятьдесят лет с того момента, когда в Испании произошел настоящий взрыв цветного телевидения, и мы были его частью.
Помню, как мы ходили выбирать телевизор — это было словно попасть в NASA. Мне было одиннадцать лет. Мы купили Grundig — «дорого, зато лучшее». Громоздкий ламповый телевизор с кинескопом, 25 дюймов. Поскольку мы жили в рабочем квартале, цветной телевизор могли себе позволить немногие, и соседка Монце, а также несколько школьных друзей приходили смотреть матчи к нам домой.
В том месте и в то время ходить в гости к друзьям по начальной школе было не слишком принято. Дни рождения почти не отмечали — зато праздновали именины. Но нам удалось собрать у нас дома одноклассников на мой день рождения, да еще и с кукольником Хавьером Вильяфанье в роли ведущего праздника.
В другие годы Эдуардо устраивал футбольные матчи на пляже. Смешанные команды, все босиком на песке, — до самого времени полдника и задувания свечей на торте перед морем. Он развешивал нарисованные им самим плакаты для юных гостей: «Добро пожаловать на мой День рождения!», а рядом — имена Марианы и Пепы, заключенные в сердечки (Пепа Лумпен была нашей собачкой). У нас еще жила попугаиха — голубой волнистый попугайчик по имени Маргарита. Она свободно летала по квартире, забиралась между книгами и, бедняжка, умерла от сердечного приступа во время одного из своих победных криков «Гол!».
К следующему чемпионату мира мы уже обосновались в Монтевидео. Тогда я впервые познакомилась с Уругваем. Я была подростком, которому совсем не понравилось прощаться с друзьями и своим привычным миром, и именно тогда я открыла для себя, что Эдуардо — знаменитый писатель. Человек, которого постоянно искали. Телефон превратился в настоящую проблему. Только автоответчик мог справиться со звонками, которые раздавались без конца.
«Когда начался чемпионат мира, я повесил на двери своего дома табличку: «Закрыто из-за футбола». Когда месяц спустя я ее снял, казалось, будто я сам сыграл эти 64 матча, не сходя со своего любимого кресла и не выпуская из рук кружку пива. Этот подвиг совершенно меня доконал: мышцы болели, горло было сорвано, но я уже начинаю чувствовать тоску по футболу», — писал он.
Его табличка «Закрыто из-за футбола» висела на фасаде дома в районе Мальвин, на улице Дальмиро Коста. Он словно говорил: «Не звоните в дверь, не доставайте». И это действительно немного уменьшало поток звонков почтальонов, курьеров и всевозможных торговцев. Он вывешивал ее в день открытия чемпионата мира, и она оставалась там весь месяц — хорошо заметная, защищенная от дождя прозрачным пластиком. И правило было яснее некуда: отвечать на телефон запрещено. Самые некстати раздававшиеся звонки, во время решающих матчей, почти всегда имели одного и того же отправителя — очаровательную тетю Эмму, старую деву, которая прожила сто пятнадцать лет. Только она была способна позвонить узнать, как дела, когда весь мир следил совсем за другим.
Эсекиэль Фернандес Морес рассказывает об этом в предисловии «Закрыто из-за футбола» (Cerrado por fútbol), сборника футбольных текстов, написанных до и после выхода влиятельной книги «Футбол на солнце и в тени». Именно эту книгу журналист Сантьяго Сегурола охарактеризовал так: «Никогда еще на столь малом пространстве не было рассказано столько восхитительных историй».
«Во время чемпионата мира 1982-го он отпраздновал победу Италии над Германией в финале ужином в траттории, забитой итальянцами, в Каталонии, — все вместе разделяли радость Сандро Пертини, который тогда был президентом Италии и прежде стал одной из самых знаковых фигур сопротивления фашистскому режиму», — пишет Морес.
«И еще: «Эдуардо [его бы это определение рассердило] был интеллектуалом, который больше всех и лучше всех любил футбол. На противоположном полюсе — Борхес. Для Галеано это был «интеллектуал, который с наибольшим блеском презирал футбол».
Недавно я увидела, как мальчик улыбнулся, когда отец прочитал ему текст о Месси — тот самый, где говорится, что мяч является продолжением его ног, — из прекрасной книги «Чистый футбол» (Puro fútbol). Кстати, серию детских книг по его произведениям называют Galeanitos. Лучшего продолжения его писательского труда человека, сохранившего внутри себя ребенка, трудно представить: он внимательнее прислушивался к размышлениям детей, чем взрослых. И был готов закрыть дом на семь недель, чтобы смотреть, как одиннадцать человек гоняются за мячом.
Я тоже посвящаю себя тому, чтобы наслаждаться матчами этого ошеломляющего чемпионата — за него, от его имени. Отключаю звук у выводящей из себя рекламы, во время пауз на гидратацию и когда начинают говорить самодовольные комментаторы, озабоченные тем, чтобы продемонстрировать свою ученость. Читаю колонки самых проницательных аналитиков, делюсь постами о любви к Возинье под музыку Сезарии Эворы, восхищаюсь юным полузащитником Жилберту Морой, а еще — самоуверенным Мбаппе. Здесь есть слезы, эйфория и сцены, которые кажутся обреченными остаться в памяти навсегда, но уже на следующий день будут вытеснены другими. Какие же действительно останутся в памяти?
Как мы когда-то делали вместе, я радуюсь каждому движению Месси. И выхожу на балкон кричать после аргентинских голов вместе с соседями по кварталу, хотя желание добиваться результата любой ценой — из-за которой аргентинцев недолюбливают во всем мире — нам никогда не нравилась. И читаю вслух высказывания Ламина Ямаля, которые не забыл, как поднимался с низов. Парень из Матаро, в нескольких городках от нашего. Из того самого города в Маресме, где останавливался поезд, который вез нас домой вдоль самого пляжа. Пока он разбирал гору писем, оставленных для него в почтовом ящике, я умирала со смеху над своими журналами Zipi y Zape и Mortadelo y Filemón*.
*Примечание: Zipi y Zape — комикс о двух озорных школьниках, братьях-близнецах, которые любили футбол. Mortadelo y Filemón — комикс о двух нелепых секретных агентах.
Фото: El Pais, Christopher Pillitz / Getty Images, El Grafico, Yazmín Ortega / La Jornada
Текст: El Pais
Комментарии