«Изобретение евреев и масонов» — именно так Адольф Гитлер публично называл Олимпийские игры, испытывая к ним глубокое отвращение. Будущий диктатор искренне презирал саму идею равенства народов и считал унизительным, чтобы «безупречные арийцы» соревновались на одной арене с представителями «низших рас». Нацистская пресса открыто требовала отказаться от Игр 1936 года, право на которые Германия выиграла еще при демократическом веймарском правительстве. Гитлер был непреклонен и, придя в 1933 году к власти, всерьез готовился разорвать контракт с Международным олимпийским комитетом, стерев олимпийские кольца с немецкой земли.
Первая немецкая Олимпиада висела на волоске и точно бы не состоялась, если бы не вмешался Йозеф Геббельс. Хитроумный министр пропаганды на пальцах объяснил фюреру, что Олимпиада — это не спортивный праздник, а величайшее информационное оружие в истории, способное усыпить бдительность будущих жертв и показать Третий рейх мирным и процветающим государством. Гитлер оценил масштаб цинизма. Из ярого ненавистника Игр он в одночасье превратился в их главного фаната, выделив на проведение Олимпиады колоссальную, немыслимую по тем временам сумму из пустеющей казны. Именно эти огромные деньги превратили два вечно враждующих баварских поселка в олимпийский Гармиш-Партенкирхен, где под покровом идеальной спортивной сказки развернулась драма, связавшая воедино судьбы разных людей, которым в недалеком будущем предстояло стать врагами в самой кровопролитной войне в истории человечества.
Необходимый дисклеймер
В основе настоящей статьи лежат подлинные исторические факты, архивные документы и данные реальных протоколов соревнований. Ход соревнований восстановлен по репортажам норвежских, германских и австрийских журналистов. Чтобы вдохнуть жизнь в сухую хронологию событий, автор прибег к художественной реконструкции. Диалоги, мысли и некоторые второстепенные персонажи являются собирательными образами. Они созданы в строгом соответствии с логикой эпохи и отражают типичные судьбы, характеры и контекст описываемого периода. Любые совпадения имён вымышленных героев с реальными людьми являются случайными.
Этот материал носит исключительно исторический, научно-популярный и просветительский характер. Автор безоговорочно осуждает преступления нацистского режима, его лидеров и организаций, признанных преступными по приговору Нюрнбергского трибунала. Упоминание исторических личностей, символики и атрибутики той эпохи обусловлено исключительно хроникальной точностью, направлено на демонстрацию трагических последствий тоталитарных идеологий и не является пропагандой, одобрением или оправданием нацизма и экстремизма.
15 января 1952 года. Гамбург
Эфир западногерманского радио (NWDR) наполняет глуховатый, чуть потрескивающий радиошум. На заднем плане тихо наигрывает джазовый оркестр. Щелчок тумблера. Музыка затихает. Голос журналиста звучит бодро и жизнерадостно.
— В эфире Гамбург. У микрофона Ганс Шмидт. Уважаемые радиослушатели, до открытия зимних Олимпийских игр в Осло остаются считанные недели. Наша страна замерла в ожидании: спустя шестнадцать долгих лет изоляции и ужасов войны, флаг Германии снова поднимется над олимпийским стадионом. Позади годы споров в Международном олимпийском комитете, но сегодня мы официально возвращаемся в мировую спортивную семью. И сегодня у нас в студии человек, который знает, что такое олимпийский лед. Участник Игр 1936 года в Гармиш-Партенкирхене, легенда довоенного конькобежного спорта — Вилли Занднер! Здравствуйте, герр Занднер.
Вилли Занднер (голос мужчины около 40 лет, чуть хрипловатый, спокойный, говорит с легким мюнхенским акцентом):
— Здравствуйте, Ганс. Здравствуйте, слушатели. Знаете, когда я смотрю на заголовки сегодняшних газет о поездке наших парней в Норвегию, у меня щемит сердце. Как будто это было вчера.
Журналист:
— Герр Занднер, давайте вернемся в самое начало. Расскажите, как вы вообще попали в этот суровый вид спорта? Ведь конькобежный спорт в тридцатые годы требовал невероятного мужества.
Вилли Занднер:
— Знаете, Ганс, я попал на лед абсолютно случайно. Если бы в конце двадцатых годов мне кто-то сказал, что я поеду на Олимпиаду, я бы рассмеялся ему в лицо. По профессии я слесарь. И когда грянул кризис, я, как и сотни тысяч других рабочих, в одночасье остался без работы. В карманах было пусто, и времени свободного — уйма. И вот как-то зимой я оказался на озере Кляйнхесселёр-Зее. Там, на естественном льду, устраивали открытые гонки для всех желающих. Я решил поучаствовать ради забавы — и внезапно для всех показал такой результат, что меня заметили. Меня сразу пригласили вступить в Мюнхенский клуб конькобежцев. Так слесарное дело уступило место спорту.
Журналист:
— Невероятный поворот судьбы! Из безработных слесарей — прямиком на ледовый трек. И как развивалась ваша карьера дальше? Успех пришел к Вам сразу?
Вилли Занднер:
— Всё закрутилось так быстро. На своем самом первом чемпионате Германии я был совсем зеленым парнем, меня даже не заявили в официальный зачет — бежал вне конкурса. И что вы думаете? Я с ходу занял четвертое место среди лучших мастеров страны! Правда, потом мне долго не везло, я три года подряд останавливался в шаге от золота, занимая вторые места. Зато потом прорвало: я выиграл шесть титулов абсолютного чемпиона Германии в многоборье подряд. Возможно, это нескромно, но лучше меня в то время в Германии конькобежцев не было.
Журналист:
— И вот — февраль 1936 года. Гармиш-Партенкирхен. Белая Олимпиада. Что вы помните о тех днях? Какая атмосфера царила на стадионе?
Вилли Занднер (вздыхает):
— Это было грандиозно и... тревожно. Десятки тысяч зрителей на всех спортивных аренах. Повсюду флаги. Лед озера Риссерзее сверкает под альпийским солнцем. Помню жуткое волнение перед стартом. Но мы старались думать только о секундах. Мы понимали, какая ответственность на нас лежит.
Журналист:
— Вы ведь выступали не один. С кем из немецких спортсменов вы делили ту олимпийскую дорожку?
Вилли Занднер:
— О, у нас была отличная команда. Из Берлина приехал мой главный соперник по национальным чемпионатам — Хайнц Замес. Мы с Хайнцем бежали все четыре дистанции: и пятьсот, полторы тысячи, пять и десять тысяч метров.
Журналист:
— В спортивных справочниках указано, что результаты немецкой сборной тогда оказались скромнее, чем ждали трибуны…
Вилли Занднер:
— Какие уж там результаты… Места рядом с десяткой оказались нашим пределом. Как мы не старались, выше головы прыгнуть не удалось.
Журналист (пауза, голос становится тише):
— Герр Занднер... После олимпийского праздника пришла война. Она раскидала олимпийцев. Многие не вернулись. Вы прошли этот ад и выжили. Что вы знаете о судьбе Хайнца Замеса? Вашего товарища по сборной?
Вилли Занднер (наступает долгая, тяжелая пауза):
— О Хайнце ничего не известно. Абсолютно ничего. Словно человек растворился в воздухе. В последний раз мы виделись с ним в январе сорок второго года. Знаете, Ганс, атмосфера там была гнетущей. Русские отбросили наши войска из-под Москвы. Повсюду были люди на костылях, с почерневшими от обморожений лицами... В воздухе висело ощущение тревоги.
Журналист:
— То есть он просто пропал без вести, как и сотни тысяч других наших соотечественников?
Вилли Занднер (говорит медленнее, в голосе появляется странное, тревожное напряжение):
— В том-то и дело, Ганс, что в этой истории есть одна деталь, которая не дает мне спать уже много лет. Тот наш последний вечер в сорок втором году. Мы сидели в пивной. Он был сам не свой, очень напуган. Он огляделся по сторонам, наклонился ко мне и тихо сказал фразу, которую я запомнил слово в слово.
Журналист (заинтригованно):
— Что он сказал?
Вилли Занднер:
— Он сказал: «Вилли, у меня предчувствие, что я никогда не вернусь сюда, в Германию. Мне кажется, что на Олимпиаде я совершил глупость, за которую мне приходится расплачиваться сейчас». Как я не пытался у него выяснить, что случилось, он так мне ничего и не рассказал. Я тогда подумал, что возможно он просто выпил лишнего … Но вот уже много лет никто из знакомых не может выяснить, что с ним случилось.
Журналист (после секундного молчания):
— То есть... совсем никто? И никаких сведений?
Вилли Занднер (тихо):
— Да, абсолютно ничего, как будто специально кто-то скрывает информацию о нем.
Журналист (быстро обращаясь к радиослушателям):
— Что ж... Удивительная история, которая оставляет больше вопросов, чем ответов. Мы постараемся выяснить правду и найти нашего олимпийца. А на сегодня наш эфир окончен. Спасибо, герр Занднер. До встречи в олимпийском Осло, уважаемые радиослушатели!
(Щелчок тумблера. Нарастает динамичная музыкальная заставка).
6 февраля 1936 года. Гармиш-Партенкирхен
Грохот артиллерии заполнил все пространство, и тысячи голосов слились в ликовании, приветствуя открытие IV Зимних Олимпийских игр в Гармиш-Партенкирхене.
Над заснеженным полем стадиона, зажатым между суровыми альпийскими склонами, кружили крупные, тяжелые хлопья снега. Белая пелена ложилась на плечи зрителей, покрывала козырьки фуражек и размывала контуры гигантских лыжных трамплинов, уходящих прямо в серое зимнее небо. Во всем, что происходило на арене, чувствовалась строгая, пугающе безупречная эстетика. Четким ритмичным шагом маршировали военные оркестры. Сотни черно-красных знамен, колыхаясь на ветру, перемешивались с официальными олимпийскими флагами, создавая странный, тревожный узор.
Начался парад команд. Спортсмены из десятков стран шли по заснеженной дорожке идеальным строем. Проходя мимо центральной трибуны, атлеты один за другим вскидывали правые руки вперед и вверх в традиционном олимпийском салюте. Но многотысячная толпа на трибунах трактовала этот жест по-своему: в едином порыве зрители отвечали им встречным нацистским приветствием.
24-летний Хайнц Замес стоял в этом строю. Он смотрел на ревущий стадион сквозь пелену снегопада, и по его телу разливалось сладкое, пьянящее чувство — он причастен к чему-то по-настоящему великому. Это не было похоже на обычный спортивный праздник. Вокруг разворачивалось грандиозное, завораживающее действие.
Военные мундиры заполнили импровизированную ложу. Толпа с восторгом приветствовала партийных лидеров. В этот момент Хайнц поднял руку вместе со всеми. Он сделал это легко, не задумываясь. Его не смущало, что всего за несколько месяцев до открытия Игр с улиц этого уютного альпийского городка спешно срывали таблички «Евреям вход воспрещен», чтобы не шокировать иностранных туристов. Хайнц прекрасно знал об этом. Он помнил, как с ледовых дорожек и из спортивных клубов Мюнхена и Берлина один за другим начали исчезать его недавние соперники — парни, с которыми он еще год назад мерил секундами гладкий лед. Их просто вычеркнули из списков. Кто-то шептался об арестах, кто-то говорил об унизительных расовых законах.
Но Хайнц выбрал тишину и конформизм. В конце концов, это была «их» проблема, а не его. Тьма, которая сгущалась над его страной, казалась ему незначительной деталью на фоне этой ослепительной зимней сказки. Молодой атлет искренне верил пропаганде о «триумфе Новой Германии», предпочитая закрывать глаза на то, какой ценой этот триумф строился. Спорт требовал абсолютной концентрации. «Мир слишком сложен, чтобы думать об этом на Олимпиаде», — отмахнулся он от лишних мыслей, еще не зная, к какой катастрофе приведет его страну эта слепота.
15 января 1952 года. Нижний Тагил
В городе стукнул мороз под минус двадцать. Ветер гнал колючую ледяную крошку по строительной площадке трехэтажного шлакоблочного дома для рабочих Уралвагонзавода.
Пленный немецкий унтер-офицер в поношенном сером бушлате пытался удержать в руках тяжелую лопату. Колени в ватных штанах не разгибаются, пальцы в дырявых брезентовых рукавицах давно перестали что-либо чувствовать. Он бросает лопату на замерзшую землю, кашляет, вытирая иней с ресниц, и поворачивается к советскому прорабу в тяжелом тулупе.
Пленный (тяжело дыша, изо рта идет густой пар):
— Мастер... Руки нихт работать. ... пять минут. Чуть-чуть тепло.
Прораб (сурово, хмурясь из-под заячьей шапки, стучит валенком о валенок):
— Какое «тепло», немец? До конца смены два часа. План горит, стена не кончена! Давай-давай, арбайтен! Замерз — шевелись быстрее, согреешься. Лом бери!
Пленный (упрямо мотает головой, пряча лицо в воротник):
— Найн, мастер. Пальцы капут. Нихт арбайтен.
Он демонстративно отвернулся, показывая, что больше не будет работать, и отошел вглубь недостроенного дверного проема, прячась от пронизывающего уральского ветра. Достал из глубокого кармана самодельную жестянку, выуживая оттуда бережно сохраненный окурок махорки и чиркнул самодельной зажигалкой. Огонек вспыхнул, и он жадно затянулся, закрыв глаза.
В этот момент в проем тихо зашла местная женщина — подсобная рабочая, закутанная по самые глаза в серый шерстяной платок. Под мышкой она держала завернутый в газету узелок.
— Слышь... Немец…, - негромко окликнула женщина, оглядываясь, нет ли конвоя
Пленный, вздрагивая, открыл глаза и настороженно посмотрел на нее.
— Мне сказали, ты из дерева резать мастак. Хлопцы говорили, шкатулки делаешь, птиц... Мне игрушку надо. Куклу. Дочке. Скоро день рождения у нее. Сделаешь? На, глянь, какая у меня...
Она неуклюжими от холода пальцами залезла под фуфайку и достала маленькую, потрепанную по краям черно-белую фотокарточку и протянула её немцу.
На снимке — маленькая белокурая девочка лет шести в теплом платьице, с огромными круглыми глазами. Она смотрит прямо в объектив и несмело улыбается.
Немец взял фотографию. Его взгляд упал на лицо ребенка, и в ту же секунду внутри у него всё сжалось от невыносимой, удушающей тоски. Перед глазами встали руины, огонь Восточного фронта и дети, которые больше никогда не улыбнутся из-за того, что он и его армия пришли на эту землю. Ему было физически больно смотреть на эту карточку. Он резко, судорожно протянул её обратно женщине, так и не подняв на неё глаз.
— На... Забери. Нихт надо смотреть. Я... я имею готовый, - немецговорил тихо, глухо, глядя исключительно на заснеженные носки своих ботинок
Он залез во внутренний карман казенного бушлата и достал оттуда небольшую деревянную фигурку, которую тайком вырезал по ночам в бараке. Это искусно сделанная маленькая балерина из куска уральского кедра — гладкая, теплая, пахнущая смолой.
Он протянул игрушку женщине. Его рука дрожит. Он упорно прячет взгляд, не смея встретиться с ней глазами.
— Ой, господи... Какая ж балерина. Красивая... На, держи, как уговаривались. Подкрепись, -женщина ахая, берет куклу, гладит пальцем деревянные оборки юбки.
Она быстро сунула ему в руки свой газетный узелок. Там лежала половина буханки свежего черного хлеба и три крупные, еще теплые вареные картофелины. Немец прижал узелок к груди.
— Данке, фрау. Киндер... играть,- сказал пленный, так и не поднимая глаз.
23 августа 1942 года. Сталинград
16:00. Из оперативного донесения штаба 6-й армии вермахта: Передовые части 14-го танкового корпуса прорвали оборонительный обвод русских и вышли к реке Волга в районе северной окраины Сталинграда. Продвижение продолжается согласно графику.
Сталинград встретил Хайнца не прохладой великой русской реки, а удушливым, маслянистым зноем и запахом плавящегося бетона. Город, растянувшийся вдоль Волги на десятки километров, больше не был прежним. Он превратился в колоссальный, ревущий факел.
Немецкая авиация методично, волна за волной, превращала в руины жилые кварталы и городские здания. Сверху, из кабин пикирующих бомбардировщиков, Сталинград, должно быть, казался безупречной чертежной доской, на которую один за другим ложились выверенные штрихи разрушения.
Хайнц сидел в кабине тяжелого армейского грузовика. Его машина была доверху забита ящиками со снарядами для наступающей 6-й армии Паулюса — колоссальной военной армады, которая рвалась к Волге, выполняя директивы генерального плана «Блау» и надеясь сокрушить весь южный фронт советских войск.
16:30. Из боевого приказа командования 4-го воздушного флота Люфтваффе: Произвести массированный удар по центральным кварталам, железнодорожному узлу и нефтехранилищам на берегу Волги. Задача: полное подавление воли противника к сопротивлению и разрушение инфраструктуры.
В лобовое стекло грузовика он видел настоящий Апокалипсис. Воздух дрожал от непрерывных взрывов. Многоэтажные дома складывались как карточные, поднимая к небу густые серые грибы пыли. Бомбы разорвали гигантские резервуары с нефтью, и тысячи тонн черного топлива хлынули по склонам прямо в реку. Волга горела. Пламя поднималось над водой на десятки метров, отрезая защитникам города и беженцам любые пути к спасению. Огненный вихрь завывал так сильно, что заглушал рокот танковых моторов.
Хайнц понимал, что в этих руинах прямо сейчас, под жестокими ударами люфтваффе, гибнут тысячи мирных жителей — женщин, стариков, детей, которых не успели эвакуировать. Но его лицо оставалось абсолютно спокойным. По его венам не пробегал холодок ужаса. Он чувствовал лишь привычную, ледяную отстраненность, спортсмена, сосредоточенного на дистанции. Для него этот горящий русский город на берегу Волги был просто очередной точкой на карте.
Хайнц хладнокровно переключил передачу, вдавил педаль газа и повел машину дальше, сквозь пепел, становясь соучастником одного из самых страшных военных преступлений в истории человечества. Грохот артиллерии становился все сильнее, а в затянутом дымом небе продолжали выть «юнкерсы»…
11 февраля 1936 года. Гармиш-Партенкирхен
По горному ущелью раздается гул многотысячной толпы, который разносит горное эхо. Слышны резкие, пронзительные свистки арбитров. Сквозь этот шум пробивается бодрый, раскатистый голос немецкого комментатора, вещающего в тяжелый угольный микрофон.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— В эфире Гармиш-Партенкирхен, Четвертые зимние Олимпийские игры! Великий день для Рейха и мирового спорта. Мы ведем репортаж с замерзшего озера Риссерзее, где прямо сейчас застыло... томительное ожидание. На часах за десять утра, но старт задерживается. На судейской вышке суета, причины неясны, но первая пара конькобежцев вот-вот займет свои места!
Эксперт (Фриц):
— Да, Карл, счет на минуты, но эта пауза невыносима. Небо над Альпами идеальное, но мороз кусается — минус шестнадцать! Тяжелейшее испытание для нервов и мышц.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Трибуны откровенно мерзнут. Изначально лютый холод отпугнул публику — собралось всего около 1200 самых стойких. Но посмотрите на горные тропы: к озеру лавиной подходят новые люди. Тысячи зрителей топают ногами и кутаются в воротники под нарастающий ропот. Фриц, как этот мороз изменит правила игры?
Эксперт (Фриц):
— Перед началом соревнования я опробовал лед Риссерзее. Он превратился в сухой, звенящий гранит. Лед не просто твердый, он неровный и идет коварными волнами! Конькобежцам придется бежать предельно аккуратно. Мощный толчок на вершине такой ледяной волны — и нога взлетает в воздух, лезвие теряет сцепление. На огромной скорости это гарантированное падение. Физическая мощь отступает, решать будут техника и осторожность.
Хайнц стоял у кромки заснеженного берега Риссерзее, медленно переступая с ноги на ногу, чтобы не дать замерзнуть пальцам внутри тяжелых кожаных ботинок. Холод пробивал тонкую шерсть его черного комбинезона с олимпийскими кольцами на груди. 24-летний берлинец смотрел на ревущие трибуны, на этот бесконечный человеческий муравейник. Вот он, его звездный час. То, ради чего он годами стирал ноги в кровь на берлинском катке. Но внутри него разрастался необъяснимый страх. И пугал его не мороз. Хайнц перевел взгляд на вип-ложу, где колыхались флаги. Там, среди тяжелого бархата и гирлянд, заставляя сердце болезненно сжиматься, застыли строгие фигуры в черных и серых шинелях. Они не просто смотрели — они ждали. Ждали от него, берлинского парня, доказательства превосходства, триумфа, безупречности.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Внимание! На судейском мостике движение... Нет, ложная тревога, опять сверяют списки. Что ж, мы ждем этот беспощадный спринт на 500 метров. О, публика оживляется — на разминку выходит грозная норвежская армада! Фриц, кто главные фавориты на золото?
Эксперт (Фриц):
— Большинство экспертов ставит на Америку. Трио Поттс, Лэмб и Фрайзингер сейчас у всех на слуху. Поттс — свежий мировой рекордсмен, Лэмб блистал на чемпионате мира в Давосе десять дней назад. Они короли этой дистанции. У норвежцев выделяют Крога и Энгнестангена, а сюрприз может преподнести Харальдсен.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Постой, Фриц, а как же действующий чемпион мира Ивар Баллангруд? Он ведь в шестой паре!
Эксперт (Фриц):
— О нем сегодня никто не думает, Карл! На пятисотке он лишь четвертый номер норвежцев, «запасной». На родине даже требовали поберечь его для длинных дистанций. Его спринтерские шансы списывают в ноль, но он на льду.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— А что наши парни?
Эксперт (Фриц):
— Берлинец Хайнц Замес побежит против Энгнестангена в 14-м забеге — это будет битва. А наш чемпион Вилли Занднер выйдет чуть позже, в 16-й паре.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Судьи поднимают белые флажки! Первая пара замерла у черты! Тишина над озером становится осязаемой, стадион замер. Секундомеры готовы... Выстрел стартового пистолета! Они сорвались! Олимпийская программа конькобежцев открыта!
Оглушительный, яростный рев стадиона полностью перекрывает голоса комментаторов. Слышен только ритмичный, яростный скрежет коньков, режущих сухой морозный лед.
28 ноября 1942 года. Сталинград
Сводка советского информбюро
Советские войска на подступах к Сталинграду перешли в контрнаступление с северо-запада и юга, прорвав оборону противника на десятки километров и продвинувшись за три дня боев на 60–70 км. Были заняты ключевые населенные пункты и узлы связи, в результате чего обе снабжающие противника железные дороги оказались перерезанными.
Наши войска заняли город и станцию Суровикино, населённые пункты Зимовский, Камышинка, Ближняя Перекопка, Трёхостровская, Сиротинская, Томилин, Акатовка, Латошанка, Уманцево, Перегрузный и город Садовое.
Северо-западнее Сталинграда наши войска продолжали успешно продвигаться вперёд. На одном участке после ожесточённых боёв капитулировала окружённая советскими частями вражеская группировка. Наши войска взяли в плен три дивизии противника во главе с генералами и их штабами.
Хайнц сидел на дне засыпанного снегом окопа, прижав колени к груди, и пытался согреть дыханием немеющие пальцы. Рядом из ледяной земли торчала пехотная винтовка Mauser 98k.
Здешний лед был мертвым, серым от пороховой гари и взрывов. Великая чужая река застыла под низким, набрякшим свинцом небом угрюмо и грязно, словно нехотя подчинившись календарю. В этой серой, иссеченной осколками броне не было той прежней, прозрачной хрустальной глубины, которую когда-то так приятно было резать узкой сталью, чувствуя, как под твоими ногами поет чистая скорость. Этот лед не пел — он лишь тупо, обреченно вибрировал от тяжелых взрывов на том берегу, а вместо праздничного эха над безжизненными торосами кружила гарь от горящих развалин. Зима пришла внезапно, забирая последнее тепло. После двух месяцев непрерывных боев за каждый кирпич, за каждый подвал в немецкие окопы вползло глухое, безнадежное отчаяние.
Среди солдат ползли страшные слухи: русские прорвали фланги, армия попала в окружение… Кольцо замкнулось. Бензина для техники больше не хватало, машины снабжения встали. Хайнца просто лишили его прежнего статуса: сорвали с относительно теплого места в тыловой колонне, дали в руки эту тяжелую, ледяную винтовку и отправили сюда, в промерзшие окопы. Как обычное пушечное мясо.
Вчера парень из штаба полка шепнул по секрету: генерал Паулюс отправил наверх отчаянный запрос — разрешить армии немедленно организовать прорыв, пока еще есть силы. Но фюрер ответил категорическим отказом. Верховное главнокомандование приказало: войскам из Сталинграда не уходить, перейти к круговой обороне и ждать деблокирования извне.
Ждать... на этом пронизывающем ветру, без еды, со считанными патронами. Но они цеплялись за эту надежду как безумные. Нам должны помочь, убеждал себя Хайнц. Манштейн уже собирает танки, Люфтваффе пришлет самолеты с продовольствием и снарядами.
«Мы должны выпутаться, — стучало у него в висках. — Мы просто обязаны выстоять в этой ледяной ловушке».
11 февраля 1936 года. Гармиш-Партенкирхен
Оглушительный треск трещоток и рев толпы на озере Риссерзее. Сквозь него, срывая голос, кричит Карл.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
—Какой разгон! Это превосходно!
Эксперт (Фриц):
—Обрати внимание, Крог проявил настоящую тактическую мудрость. На первом внутреннем повороте он не прижался к снежной кромке, а намеренно забрал далеко наружу. Из-за этого широкого радиуса его дистанция увеличилась как минимум на пять-шесть метров! Огромная потеря для спринта! Но зато Крог получил относительно ровное, хорошее скольжение и не улетел со льда.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— …и они выходят на финишную прямую! Георг Крог из Норвегии летит к финишу в первой паре! Это же невероятно — 43,5 секунды! Мне кажется это рекорд… это ведь рекорд, Фриц?!
Эксперт (Фриц):
— Сбавь обороты, Карл. Во-первых, это не рекорд. Результат Крога уступает олимпийскому рекорду одну десятую секунды, но на открытом воздухе и в такой лютый мороз это действительно гроссмейстерские секунды, которые будет очень сложно превзойти. И это при том, что Крог буквально вчера лежал в лазарете с гриппом!
Хайнц Замес: 43,5 секунды... от этих цифр на табло внутри у меня всё сковало сильнее, чем от утреннего альпийского мороза. Норвежец пробежал как машина, чисто, без единого сбоя. Я в жизни никогда так не бегал. Уффф, через полчаса мне выходить на эту же дорожку против Энгнестангена. Он такой же зверь как этот Крог. Сердце бьется о ребра так сильно, что, кажется, его стук слышно сквозь шерсть комбинезона. Нельзя раскисать.
За мной наблюдают. Я спиной чувствую этот ледяной, пристальный взгляд из правительственной ложи. Тот человек в строгом полупальто перед самым выходом на лед подошел к нашему тренеру и что-то тихо спросил, указав на меня карандашом. Не знаю, кто он, но от его взгляда по коже побежали мурашки. Он ждет от меня результата. Весь этот проклятый стадион ждет.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Третья пара, Фриц! Австралиец Кеннеди мощно пересекает финиш — 47,4 секунды. А что происходит с бельгийцем? Посмотри на секундомер... Боже мой, Графф финиширует с результатом почти в минуту! Почти шестьдесят секунд на пятисотке! Я сначала подумал, что пропустил его падение на дальнем вираже, но нет — он ведь твердо стоял на ногах, ни разу не упал! Как можно пробежать спринт за минуту без падений?!
Эксперт (Фриц) (возмущенно):
— Это просто какой-то позор, Карл! Я искренне не понимаю, кого МОК вообще допускает до соревнований? Это же Четвертые зимние Олимпийские игры, а не первенство водокачки! Человек бежит спринтерскую дистанцию со скоростью черепахи, и умудряется показать время, с которым другие атлеты финишируют после тяжелейшего падения
Знаешь что? Я, пожалуй, предложу бельгийской федерации свою кандидатуру на следующую Олимпиаду 1940 года. Обещаю, даже со своими старыми коленями я пробегу эту пятисотку быстрее.
Теперь ждем американцев. Они отлично выглядели на чемпионате мира.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Мы дождались, Фриц! Пятая пара! И всё внимание стадиона сейчас, естественно, приковано к американцу Лео Фрайзингеру, который вышел против австрийца Приндля! Фрайзингер несется как локомотив! Ох, какой сбой на первом же вираже, как он не упал!
Эксперт (Фриц):
—Да, в восточном повороте, сразу после мощного разгона, Фрайзингер едва не перевернулся! Ему пришлось бороться не только с ледяными волнами, но и с ослепительным, бьющим прямо в глаза отблеском солнца на всей прямой впереди! Из-за этой заминки Фрайзингер потерял изрядную долю своей стартовой скорости.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
—Внимание, они пересекают черту! Секундомер показывает 44 секунды ровно!
Эксперт (Фриц):
— Результат действительно достойный, Карл, но давай признаем очевидное: американцу пришлось бежать далеко не в таких простых погодных условиях, как Георгу Крогу. Яркое солнце вносит свои коррективы.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
—Следующая пара и на старте великий, неподражаемый Ивар Баллангруд! Абсолютный триумфатор Давоса, свежеиспеченный чемпион мира в многоборье! Против него бежит бельгиец Де Линь.
Эксперт (Фриц):
—Баллангруд срывается с места. Он сразу же захватывает солидное лидерство и скользит по кругу в своем типичном стиле. По манере его стайерского бега совсем не кажется, что у него есть скорость, сравнимая со скоростью Крога.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Ох, бельгиец Де Линь неуклюже падает и теперь всю оставшуюся дистанцию норвежец будет бежать один. Баллангруд выходит на финишную прямую... Трибуны неистово гонят его вперед! Финишный створ! Секундомеры замирают... Судьи зафиксировали 43,4 секунды! Олимпийский рекорд!!!
Эксперт (Фриц):
— Карл, у меня в руках судейские таблицы Давоса. Там Баллангруд пробежал пятисотку всего за 44,0 секунды и уступил Крогу почти секунду, а на чемпионате Европы также проиграл 1,4 секунды. А здесь Крог визуально летел мощнее. Я сижу на финише и готов поклясться: Баллангруд не мог сбросить шесть десятых секунды на этом каменном, и неровном льду Риссерзее.
Хайнц Замес: Что за чертовщина сейчас произошла на треке? Я стоял у судейского бортика и прекрасно видел финиш Ивара. Он тяжело шёл последние метры, его качнуло, он явно проиграл темпу Крога! Это было видно невооруженным глазом любому, кто хоть раз стоял на коньках. И вдруг — 43,4. Некоторые тренеры за моей спиной начали яростно спорить, кто-то из них даже достал свой карманный хронометр.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Фриц, как ты думаешь, теперь Балангруд главный претендент на золото.
Эксперт (Фриц):
— Не торопись вешать ему на шею медаль, Карл. Вся интрига еще впереди. Самые серьезные конкуренты — грозные американцы и норвежские фавориты — всё еще ждут своего часа в стартовом протоколе!
13 февраля 1952 года. Осло
Пресс-центр зимней Олимпиады. Помещения забиты гулом пишущих машинок, табачным дымом и репортерами со всего мира. Западногерманский радиожурналист Ганс Шмидт, приехавший освещать возвращение своей страны на Игры, сидит за угловым столиком с чашкой крепкого черного кофе. Напротив него — пожилой, седовласый норвежский мэтр спортивной радиожурналистики Финн Амундсен, который освещал зимние виды спорта еще в довоенную эпоху.
Ганс Шмидт:
— Герр Амундсен, я бесконечно благодарен, что вы согласились уделить мне время. Молодые репортеры сейчас бредят бобслеем и новыми рекордами, а я... я не могу выбросить из головы Олимпиаду тридцать шестого года в Гармише. Вы ведь вели тогда репортажи прямо с замерзшего озера Риссерзее?
Финн Амундсен:
— О да, молодой человек. Для Норвегии это был один из первых радиорепортажей с крупных международных соревнований и мне довелось вести его.
Ганс Шмидт:
— Я собираю материал о нашем конькобежце, Хайнце Замесе. Он бежал тогда пятисотку. Что вы помните о Замесе?
Финн Амундсен (тихо усмехается и качает головой):
— Если честно, парень... Я не обратил особого внимания на вашего Замеса. Не обижайтесь, но немецкие конькобежцы в тридцатые годы не отличались высоким мастерством. Обычные трудяги, середняки. Вся Германия тогда ждала чуда, но мы-то знали, что на катке им ловить нечего.
(Амундсен замолкает, крутит в руках стакан, его взгляд становится задумчивым).
Финн Амундсен:
— Но... понимаешь, Ганс, в чем штука. Тот день вообще был сплошным безумием. Разыгрывался первый комплект медалей в конькобежном спорте. И на Риссерзее творился такой хаос, какого я за всю свою карьеру не видел. Немцы так пеклись о престиже, но организацию провалили с треском. Лёд был неровным, дорожки подготовили отвратительно. Падения шли одно за другим — парни вылетали с трассы, судьи метались, не зная, за что хвататься. Чистая неразбериха.
Но венцом всего этого судейского и организационного коллапса стали не падения. Им стал финиш в шестой паре. Когда диктор на стадионе объявил результат Ивара Баллангруда, мы с коллегами буквально онемели. В тот момент я окончательно понял: в этой неразберихе у них сломалось вообще всё, включая здравый смысл.
Ганс Шмидт (затаив дыхание):
— О чем вы, герр Амундсен? Что случилось с его временем?
Финн Амундсен (наклоняется ближе, понижая голос):
— Смотрите. Первым на лед в самой первой паре вышел наш Георг Крог. Он пробежал блестяще — 43,5 секунды. Почти олимпийский рекорд! Мы все в ложе прессы записали это время. Крог лидировал забег за забегом. Затем, в шестой паре, бежал великий Ивар Баллангруд. Все ждали от него 3 золотых медалей, но на дистанциях 1500, 5000, 10000 метров, но никак не на пятисотке. Ивар был признанным стайером. Крог в том сезоне побеждал его на каждой пятисотке, привозил Ивару по секунде, а то и больше. И вдруг на финише хронометристы объявляют: Баллангруд — 43,4 секунды! Он обходит Крога всего на одну десятую и повторяет олимпийский рекорд! Вам не кажется это странным?
Ганс Шмидт:
— Но это же спорт. Баллангруд просто прыгнул выше головы и выиграл золото, разве нет?
Финн Амундсен (качает головой, на губах играет скептическая улыбка):
— В том-то и фокус, Ганс. Я всегда брал в комментаторскую кабину собственный секундомер, и его показания никогда не расходились с официальным временем более чем на 0,2 секунды. Но это случалось крайне редко.
На Олимпиаде я тоже вел репортаж со своим собственным секундомером прямо напротив финишной черты. Я замерял время и мой секундомер показал результат Баллангруда – 44,5. Некоторые задавались вопросом, не ошиблись ли хронометристы ровно на одну секунду, но у всех было зафиксировано одинаковое время. Также ходили слухи, что время Баллангруда могло быть случайной опечаткой в протоколе, но ничего подобного так и не было доказано.
Ганс Шмидт:
— Так что же случилось в итоге? Вы предполагаете, что результат Баллангруда был сфальсифицирован? Судьи подкрутили время?
Финн Амундсен:
— Я не могу этого утверждать, но судите сами. На Баллангруда до Олимпиады уже повесили три золота, никто не сомневался в его победах на 1500, 5000 и 10000 метров. Напомню он выигрывал эти дистанции и на чемпионате Европы, и на чемпионате мира. На Олимпиаде первой шла пятисотка, если бы он ее выиграл, а затем еще три дистанции, то он стал бы легендарным чемпионом. Среди судей было немало норвежцев, и они могли желать победы именно Ивару.
Позже я все-таки прослушал запись собственного радиорепортажа, включая забег Баллангруда. У меня был отличный проверенный секундомер и снова между звуком старта и финишем у меня получилось 44,5 секунды. Это его время, уверяю Вас! За неделю до Олимпиады в высокогорном Давосе, высота которого, между прочим – 1645 м, Баллангруд не смог выбежать из 44 секунд, а тут на высоте вдвое ниже, видите ли, проявил такую необычную прыть.
Но самое интересное произошло позднее.
Ганс Шмидт (ошеломленно):
— Что вы хотите сказать?
Финн Амундсен (смотрит Шмидту прямо в глаза):
— Уже после забегов с трибун спустился какой-то человек в дорогом пальто и долго крутился около немецких спортсменов и судей. И с твоим Замесом говорил. Всех представителей оргкомитета я знал в лицо. Этот был не из их числа.
Мне бы тоже хотелось знать, о чем тогда шел разговор…
Ганс Шмидт:
— Но как это узнать спустя столько лет? Свидетели вряд ли что-то помнят.
Финн Амундсен (усмехается, ставит пустой стакан на стол):
— Ошибаешься, парень. Если ты действительно хочешь докопаться до истины, тебе нужно поговорить с Хансом Энгнестангеном.
Ханс был близок с нацистами, ездил в ваш Третий Рейх. Зачем норвежскому чемпиону было кататься в нацистскую Германию ума не приложу? Заработал себе клеймо на всю жизнь.
Попробуй найти Энгнестангена здесь, в Осло. Наверняка он помнит того немца, с которым бежал свой самый провальный олимпийский старт. Может, он что-то знает о твоем Замесе?
Ганс Шмидт:
— Спасибо, герр Амундсен. Вы дали мне отличную зацепку.
13 Февраля 1952 года. Нижний Тагил
Унтер-офицер сидел за колченогим лагерным столом, прижав левую руку к груди — старое ранение, полученное под Сталинградом, всегда нещадно ныло к перемене погоды, особенно на уральском морозе. Перед ним лежал чистый бланк почтовой карточки Международного Красного Креста. Огрызком химического карандаша он медленно, выверяя каждую букву, выводил старый довоенный адрес: Гамбург, Альтона, Кёнигштрассе, 14.
Правила советской лагерной цензуры были беспощадны. Никаких подробностей, никаких жалоб. Попытка написать правду означала, что карточка сразу полетит в печь. Ему дозволено было оставить лишь три-четыре сухие, стерильные строчки. И он писал то, что требовали: «Я жив. Нахожусь в плену. Здоровье в порядке, работаю. Надеюсь на скорую встречу».
«Дойдут ли эти строчки? — думал он, глядя, как тусклый свет лагерной лампы падает на бумагу. — Стоит ли еще этот дом? Существует ли вообще эта улица после того огненного ада, в который превратилась Германия к сорок пятому?».
Он писал эти письма дважды в год, но за долгих девять лет плена не получил ни одного ответа. Словно отправлял послания в бутылке, брошенной в мертвый, замерзший океан.
Память, эта безжалостная лагерная спутница, мгновенно перенесла его в январские дни сорок третьего. Военный аэродром Гумрак. Последний немецкий аэродром в сталинградском кольце. Белое, безжизненное поле, и надсадный, захлебывающийся гул моторов улетающего «Юнкерса».
Тогда, в сорок третьем, он точно так же стоял на ветру и судорожно дописывал свое последнее прощальное письмо домой. Он помнил, как бережно передал завернутый в грязный листок клочок бумаги молодому пилоту, который принимал почтовые мешки. Пилот кричал что-то сквозь рев пропеллеров, но слов было не разобрать.
А через минуту на взлетной полосе начался настоящий кошмар. Когда завыли сирены, извещая о приближении русских танков, и пилоты дали полный газ, десятки раненых и обмороженных солдат бросились к самолету. Отрезанные от мира, потерявшие человеческий облик люди цеплялись за последнюю надежду выбраться из этого ада. И офицеры полевой жандармерии, оцепившие полосу, начали стрелять. Прямо по своим. По тем, с кем еще вчера делили кусок конины в блиндаже….
Унтер-офицер тяжело вздохнул, стряхивая наваждение, и аккуратно сложил карточку Красного Креста. «Моё сталинградское письмо… оно ведь успело улететь тем самым бортом, — подумал он с тупой, слабой надеждой. — Наверное, они получили его. Они хотя бы знают, что в ту январскую ночь я был жив».
По коридору барака загремели тяжелые шаги, звякнул дверной засов.
— Эй, германец! Кончай писанину! На выход, строиться! — выкрикнул конвоир, заглядывая в полутемную комнату.
Унтер-офицер поднялся, бережно протянул бланк охраннику — тот молча сунул его в карман шинели, даже не взглянув. Подхватив свою брезентовую рукавицу, старый солдат вышел на пронзительный уральский ветер. Впереди был еще один бесконечный день на стройке, среди чужих бетонных стен и вечного, звенящего мороза.
12 января 1943 года. Берлин. Министерство пропаганды
В ведомстве Йозефа Геббельса царила гнетущая, параноидальная атмосфера. Всего пару месяцев назад немецкие газеты и радио захлебывались от победных реляций. Из каждого радиоприемника кричали, что Сталинград вот-вот падет, а до окончательного триумфа на Востоке остались считанные дни. Но затем всё резко изменилось.
Внезапно в сводках Верховного главнокомандования наступила мертвая, звенящая тишина. Слово «Сталинград» практически исчезло со страниц газет. Газетные полосы заполнились второстепенными новостями и туманными фразами о «тяжелых оборонительных боях». Эту пустоту простые немцы почувствовали сразу. В Берлине, Гамбурге и Мюнхене воцарился подспудный страх. Люди не понимали, почему 6 армия, вдруг замолчала. Жены и матери часами сидели у радиоприемников, вслушиваясь в шорох радиоволн, но государственная машина пропаганды молчала, и эта тишина пугала сильнее любых плохих новостей.
…
Дверь в роскошный, обшитый дубовыми панелями кабинет министра тихо приоткрылась. Два референта в строгих гражданских костюмах, бледные, со страхом в глазах, нерешительно переступили порог. В руках один из них держал толстую кожаную папку с тисненым орлом. Это был секретный отчет отдела военной цензуры полевой почты. Спецслужбы встретили последний самолет из Сталинградского котла, забитый мешками с письмами солдат к своим семьям. Архивариусы и аналитики составили из них сводный аналитический доклад с дословными цитатами.
Геббельс, сидевший за массивным столом, поднял тяжелый, воспаленный взгляд. Его худое лицо исказила гримаса нетерпения. Он рывком забрал папку, отпустив референтов ледяным взмахом руки.
Министр ожидал увидеть здесь то, что сам годами вкладывал в головы нации: отчеты о фанатичной верности, о том, как истинные арийские солдаты счастливы отдать свои жизни за великую Германию.
Он открыл первую страницу и начал читать.
Лицо Геббельса стало бледнеть, а пальцы, сжимавшие плотную бумагу, задрожали от ярости. Вместо нацистского пафоса со страниц пахнуло ледяным, запредельным ужасом войны, гниющими ранами и полным крушением веры в режим. Солдаты шестой армии, которые сжигали советские города и села, теперь, оказавшись в капкане, вдруг вспомнили про Бога проклинали Берлин и лично фюрера. Прозрение пришло только тогда, когда расплата за их собственные преступления стала неизбежной.
Он впился глазами в строчки, выписанные цензорами:
«Нас просто бросили здесь, как скот на убой. Фюрер обещал, что нас спасут, но это была грязная ложь. Здесь нет никакой чести, только вши, голод и трупы моих товарищей, которые негде хоронить в этой мерзлой земле...»
Министр пропаганды быстро перелистнул страницу. Глаза выхватывали новые цитаты из писем других солдат:
«...Если Бог есть, то он проклял Германию за то, что мы принесли на эту землю. Скоро всё закончится. Не верь ни единому слову, что говорят по радио в Берлине. Прощай...»
Министр тяжело, со свистом задышал. Он читал прощальные слова людей, которые заживо замерзали в руинах разрушенного Сталинграда. В них не было ни капли раскаяния перед партией — там была только звенящая, чистая ненависть к нацистской власти.
На следующей странице цензоры привели цитату: «...Я никогда не вернусь в Германию. Я совершил глупость, за которую мне придется понести страшную расплату...».
— Ублюдки... Трусы и паникеры! — прошипел Геббельс.
Он вскочил со стула и с силой швырнул тяжелую кожаную папку на пол. Бумаги с шорохом разлетелись по дорогому ковру.
Он понял: если эти письма дойдут до адресатов, в Рейхе начнется психологическая катастрофа. Тысячи немецких семей узнают, что их обманутые сыновья не просто «героически пали», а были бездарно брошены умирать от голода в ледяном аду.
Геббельс резко нажал на кнопку селектора на столе. В кабинет мгновенно вбежал адъютант.
— Слушаю, господин министр!
— Слушай меня внимательно, — Геббельс говорил тихо, но от его голоса веяло могильным холодом. — Всю эту почту из котла... Абсолютно все письма — изъять. Адресатам не отправлять ни в коем случае. Прикажите цензуре полностью уничтожить, стереть все имена, фамилии и домашние адреса на конвертах. Оставьте только чистый текст писем без указания авторов — и заприте всё это в самый глубокий, секретный архив. Для всей Германии солдаты шестой армии должны остаться безупречными героями, погибшими с верой в национал-социализм. Выполнять.
Адъютант быстро кивнул, лихорадочно собрал с пола разлетевшиеся листки, захлопнул папку и почти выбежал из кабинета.
Не успела закрыться дверь, как на столе Геббельса зазвонил тяжелый черный телефон правительственной спецсвязи. Министр замер, на секунду закрыл глаза, сделал глубокий вдох, полностью меняя выражение лица, и снял трубку. Голос его мгновенно стал верноподданным, бодрым и исполненным стальной уверенности.
— Да, мой фюрер! — отчеканил Геббельс в мембрану. — Да, я только что ознакомился с последними донесениями из Сталинграда... Спешу вас заверить: всё под полным контролем. Операция снабжения идет строго по плану. Наши солдаты демонстрируют беспримерное мужество. Боевой дух войск в котле высок как никогда, мой фюрер! Они готовы стоять до последнего патрона ради победы Рейха. Мы уже готовим серию статей об их бессмертном подвиге.
11 февраля 1936 года. Гармиш-Партенкирхен
Шум ветра, свист трибун озера Риссерзее. Сквозь него прорывается громоподобный, восторженный голос Карла.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Техническая пауза в Гармиш-Партенкирхене. Олимпиада набрала обороты! Фриц, как ты оценишь организацию соревнований?
Эксперт (Фриц):
— Конечно до мирового уровня нам далеко. К треку на озере Риссерзее — огромные претензии. Из-за утреннего мороза лед стал хрупким и пошел трещинами. Рабочие в спешке заливали опасные участки водой прямо из ведер, но человек с ведром забыл про роковую трещину на внешней дорожке в районе восточного поворота. Она осталась нетронутой.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Думаешь, это критично?
Эксперт (Фриц):
— Это может решить судьбу медалей. Скорости растут. На восточном вираже конькобежцы заходят в поворот на максимальной скорости. Попади лезвие конька в эту выбоину на полной скорости — падения не избежать.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Верим в мужество атлетов! А спортсмены уже выходят на лед. Экватор соревнований — десятая пара! На старте американская ракета, мировой рекордсмен Аллан Поттс против японца Нандо! Выстрел! Они пошли!
Поттс лидирует на разгоне, демонстрируя феноменальную американскую частоту шага, Нандо отстает на полкорпуса. Они заходят на тот самый восточный поворот, Поттс идет по внешней дорожке на предельной скорости, и… Ох, какой опасный момент! Американца качнуло, он делает резкое, неестественное движение руками, едва удерживая равновесие! Ритм бега полностью сбит, потеряны драгоценные доли секунды!
Эксперт (Фриц):
— Это было именно то, о чем я предупреждал 5 минут назад, Карл. Аллан Поттс сбился с ритма на дефекте льда — именно там, где его соотечественник Лео Фрайзингер чуть не перевернулся в предыдущих забегах.
44,8 секунды на финише. Объективно говоря, организационный провал лишает действующего рекордсмена мира шансов на олимпийский триумф прямо на наших глазах. На чемпионате мира в Давосе десять дней назад он показал результат на 1,5 секунды лучше. Но сегодня явно не его день. Сбой стоил слишком дорого. Пока пятое место вслед за японцем.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Внимание, уважаемые радиослушатели, тринадцатый забег! Карл Вацулек из Австрии — чемпион Европы 1935 года. Против него выступает Харри Харальдсен, представляющий Норвегию, в этом году на чемпионате Европы в Осло он завоевал бронзу. Выстрел стартового пистолета!
Эксперт (Фриц):
— Безусловно, это один из самых важных и ожидаемых забегов сегодняшнего дня. Норвежец Харальдсен по праву рассматривается как один из главных претендентов на медали на этой дистанции.
А погодные условия, тем временем меняются прямо на наших глазах. Утренний мороз уже заметно спал, и сейчас стало значительно теплее. Часть трека остается в тени, тогда как другие участки ярко освещаются солнцем. Это создает для спортсменов дополнительные трудности из-за различного состояния льда и скольжения.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Спортсмены устремляются вперед! Харальдсен развил просто убийственную скорость, он идет на лучшее время! Его первый поворот выполнен абсолютно превосходно, чистая траектория, но… Боже мой!
Эксперт (Фриц):
— …норвежский спортсмен поскользнулся на выходе из поворота — как раз сразу после перехода из глубокой тени на ярко освещенный солнцем участок. Лед там подтаял, конек потерял сцепление, и Харальдсен проехал на животе почти до самой трибуны в снежный бруствер! Какое жесткое падение!
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Вацулек продолжает бег и финиширует с результатом – 45, 1. Норвежец проявил характер — он сразу же поднялся, продолжил движение и финишировал со временем 54,9 секунды. Эх, какая спортивная неудача… Он ведь действительно был одним из сильнейших претендентов.
Эксперт (Фриц):
— Состояние льда все больше влияет на проведение соревнований. Уже третий претендент на медали допускает ошибки в восточном вираже. Какое –то заколдованное место…
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Боже мой, какая драма разворачивается на наших глазах в Гармише! Дорогие радиослушатели, это не просто спринт, это ледовая битва гладиаторов! Наши конькобежцы сегодня обязаны, просто кровь из носу обязаны поддержать золотой почин наших ребят и девчонок горнолыжников, которые выиграли накануне!
Хайнц Замес: Мой четырнадцатый забег следующий. Колени мелко дрожат, и я ничего не могу с этим поделать. Холод пробирает до костей, но внутри у меня всё горит. Судейский секретарь только что прошел мимо нашей скамейки и бросил на меня этот свой короткий, оценивающий взгляд. Тот самый человек из министерства в ложе прессы до сих пор не сводит с меня бинокля. На меня обратили внимание... Я чувствую это кожей.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Четырнадцатая пара!! Наш берлинец Хайнц Замес против норвежского колосса Ханса Энгнестангена! Энгнестанген — главный фаворит, экс-рекордсмен мира!
Внимание... Выстрел! Они пошли! Мама дорогая, норвежец улетает вперед как пушечное ядро, Замес отстает! Энгнестанген мощно закладывает первый вираж, заходя на тот самый опасный залитый солнцем участок льда озера Рисерзее...
Эксперт (Фриц):
— У норвежца, пожалуй, лучший разгон со старта. Но посмотрите на баланс! Энгнестангена повело на подтаявшем льду, он цепляется и сохраняет равновесие. Но скорость на этом маневре была заметно потеряна, норвежцу приходится экстренно ускоряться. Чтобы компенсировать упущенные доли секунды, он идет ва-банк.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Энгнестанген заходит в финишный поворот на огромной скорости, трибуны беснуются, и... Боже мой! Еще одно падение!! Энгнестанген летит кубарем по льду Риссерзее! Катастрофа для Норвегии! Наш Хайнц Замес в полном одиночестве пересекает черту — 47,0 секунд ровно!
Эксперт (Фриц):
— Это очень слабо, Карл. В Давосе на чемпионате мира Хайнц пробежал пятисотку за 46,2. Сегодня он был медленнее на секунду из-за осторожности. Он так испугался падения норвежца, что просто бросил бежать на вираже.
И это настоящая трагедия для Энгнестангена, это был его главный шанс на медаль. Ему скоро 28 и второго шанса в карьере может уже и не быть. Мда… Опять же — ошибка в технике на бешеной скорости в коварном повороте Риссерзее. Фавориты один за другим капитулируют перед этим непредсказуемым треком. Сегодня все конькобежцы без исключения испытывают колоссальные трудности в поворотах.
Хайнц Замес: Черт! Черт! Черт! Это падение.. прямо у меня перед глазами! Когда Ханс рухнул прямо передо мной, взметнув тучу ледяной крошки, у меня сердце ушло в пятки. Я инстинктивно сбросил ход, выпрямился, теряя драгоценные мгновения. Я всех подвел. Что теперь будет? Этот человек из ложи что-то эмоционально обсуждает со своим соседом. Черт!
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— А у нас — 15-я пара: 21-летний американец Делберт Лэмб и чех Ганч. Лэмб выиграл пятисотку на чемпионате мира в Давосе, ждем гроссмейстерских секунд!
Эксперт (Фриц):
— Не спеши. Лэмбу для разгона нужен мощный напарник-локомотив, а чех Ганч на эту роль не подходит.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Разбег тяжелый, но опасный вираж позади. Финиш… Да что ж такое! 44,2 секунды у Лэмба! Всего лишь пятое промежуточное место, он мимо подиума!
Эксперт (Фриц):
— Давос остался в Швейцарии, Карл. Там Лэмб выдал 42,6, но коварный лед Риссерзее уравнял всех. Американцы бегут напролом, за счет «физики», и на поворотах их выносит с траектории. Их силовая манера вчистую уступает ювелирной технике Баллангруда.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— И закрывает группу сильнейших семнадцатая пара! Австрийский лейтенант Карл Лебан против японца Сейтоку Ри! На самом деле это кореец. Он родился в оккупированной Японией Северной Корее и выступает за Японию под именем Сэйтоку Ри. В 1933 году стал чемпионом Японии в многоборье, но конечно австриец более мастеровитый.
Эксперт (Фриц):
— Я бы не спешил сбрасывать японцев со счета. Сёдзо Исихара по-прежнему занимает 4 место и на чемпионате Европы они смотрелись неплохо.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Внимание, Лебан устремляется вперед, какая яростная борьба! Настоящие искры летят из-под коньков! Финишный створ! Лебан показывает отличные для этих условий 44,8 секунды! Он делит шестую строчку с самим мировым рекордсменом Поттсом! Браво, Австрия! Сейтоку (он же Ли Сон Док) отстает — 45,9.
Эксперт (Фриц):
— Лебан сотворил сенсацию. В Давосе он вообще не попал в двадцатку лучших на пятисотке, показав невзрачные 45,7. А сегодня в Гармише он сумел собраться, идеально прошел Kurven — ту самую цель-поворот, которая погубила Энгнестангена, и вырвал место в десятке сильнейших олимпийцев планеты. Настоящий триумф австрийской школы техники в этот сложнейший ледовый день. И мы, конечно же, должны порадоваться за наших соседей.
Спортивный радиокомментатор (Карл):
— Ну, что же судьба олимпийского золота на льду Риссерзее решена. Это была последняя пара, и протокол уже не изменится. Великий норвежец Ивар Баллангруд с олимпийским рекордом празднует триумф! Его соотечественник Георг Крог увозит серебро, а американец Лео Фрайзингер вырывает бронзу. Жаль только, что наши зрители не настолько глубоко разбираются в коньках как те же норвежцы, чтобы оценить всю остроту борьбы. Их внимание больше привлекал планер, который кружил над озером.
Эксперт (Фриц):
— Да, зрители уже спешат покинуть трибуны и устремляются вверх по склону в сторону бобслейной трассы, откуда слышны звуки граммофонных шлягеров. Там настоящий праздник – уже собралось 20000 зрителей и сейчас будет еще больше.
Да и нам с тобой, Карл, пора отогревать замерзшие легкие. Мы завершаем наш прямой репортаж с ледяного зеркала Риссерзее. До встречи на олимпийских аренах Гармиш-Партенкирхена!
19 февраля 1952 года. Осло. Стадион «Бишлет»
— …И это абсолютный, феноменальный триумф норвежского спорта, дорогие радиослушатели! — Ганс почти кричал в микрофон, перекрывая неистовый рев трибун. — Хьялмар Андерсен выигрывает дистанцию десять тысяч метров, оформляя хет-трик! Точно так же, как великий Ивар Баллангруд на играх тридцать шестого года в Гармише, Андерсен забирает три золотые медали на одной Олимпиаде! Он — новый король льда! На этом мы завершаем наш прямой репортаж из Осло. У микрофона был Ганс Шмидт. Передаю слово студии в Гамбурге!
Журналист с щелчком выключил тумблер передатчика. Усталость навалилась мгновенно. Руки онемели от холода, пока он сматывал тяжелые провода и укладывал микрофон в обитый кожей дорожный чемодан. Вокруг бурлила восторженная норвежская толпа, но у Шмидта была другая цель. Подхватив аппаратуру, журналист спустился по бетонным ступеням в подтрибунные помещения легендарного «Бишлетта».
Подтрибунные коридоры напоминали лабиринт: низкие потолки, тусклый свет редких ламп, сырой, пронизывающий сквозняк и стойкий запах мокрой шерсти и дешевого табака. Бетон под ногами за многие годы был иссечен тысячами острых лезвий.
В самом конце темного коридора, прислонившись к сырой стене, стоял человек. В его фигуре не осталось ничего от прежнего олимпийского величия. Ханс Энгнестанген выглядел забытым, рано постаревшим и глубоко отстраненным от праздника, который гремел прямо у него над головой. Потертое пальто, опущенные плечи, тусклый взгляд, устремленный в пол.
— Герр Энгнестанген? — тихо позвал журналист, подойдя ближе. — Я Ганс Шмидт, мы договаривались...
Норвежец медленно поднял голову. На его лице отразилась горькая, усталая усмешка.
— Да, журналист из Германии... Слушал ваш репортаж. Великий Яллис, три золота... и все такое… Великий день для Норвегии, верно? — Ханс равнодушно пожал плечами. — Всегда нужны герои, которыми можно восхищаться, только героев очень быстро забывают. Земная слава имеет свойство быстро проходить.
Слышали? Три недели назад русские на своем Медео отобрали у меня мои самые знаменитые рекорды. Пятьсот и полторы тысячи метров. Они держались еще с тридцатых годов... Никто не мог побить, но теперь — всё. Старый Ханс больше никому не нужен, кроме немецкого репортера.
Он замолчал, уставившись на свои ботинки. Журналист, воспользовавшись паузой попытался спросить:
– Я пытаюсь найти информацию о немецких участниках Олимпиады 1936 года. Вы тогда были в числе претендентов на медали…
Ханс Энгнестанген слабо усмехнулся, покачав головой:
— Тридцать шестой год?.. Я должен был выигрывать ту Олимпиаду. Но у судьбы свои планы. Организаторы тогда полностью провалились — дорожки подготовили отвратительно, лёд был неровным, тяжёлым. Вдобавок ко всему, погода устроила нам сущий ад. Из-за солнца и наползающих теней от гор трасса превратилась в лоскутное одеяло: в одном месте лёд подтаивал, а в другом — застывал мёртвой коркой. Многие фавориты в тот день сделали ошибки.
— Вам тоже не повезло? – спросил журналист и сразу осекся…
(Ханс помрачнел, взгляд его устремился куда-то в прошлое, а голос зазвучал с горькой обидой):
— Чёрт возьми, до безумия обидно было приехать в этот Гармиш только ради того, чтобы пройти всего две прямые! Особенно когда я шёл так хорошо. На последнем вираже я поскользнулся на вершине ледяной волны — дорожка просто ушла у меня из-под ног…
— Герр Энгнестанген, мне очень жаль, — прервал журналист, подходя вплотную. — Вы бежали в том четырнадцатом забеге вместе с нашим немцем. Хайнцом Замесом. Вы помните Хайнца?
Норвежец вздрогнул. Его лицо дернулось, он явно занервничал, поправляя воротник пальто. Ему было не по себе, он отводил глаза, словно пытался скрыть что-то постыдное.
— Замес?.. Да, конечно, я помню Хайнца. Мы пересекались с ним не раз на европейских треках. Нормальный был парень, тихий.
— Ханс, что произошло на пятисотке в Гармише? — журналист начал допытываться, заглядывая ему в лицо. — Мне кажется, что люди что-то не договаривают. Как Балангруд опередил Крога? Результат подтасовали? Что Замес мог видеть там?
— Я знаю откуда у вас эти мысли. Наш журналист Финн Амундсен уже давно носится с идеей, что Крога искусственно отодвинули и ссылается при этом на собственный секундомер. Да, на стадион многие приносят собственные секундомеры и пытаются зафиксировать результат и бывают расхождения с официальными хронометристами. Но подумайте сами, насколько могут быть точны такие замеры с трибуны?
— Вы полагаете, что это выдумка журналиста?
— Вряд ли Амундсен стал бы все придумывать, но точный результат с трибуны замерить почти невозможно. Впрочем, тогда многие поддержали идею Амундсена и видели победителем пятисотки Крога. Ходили разные слухи... Сам Крог по сей день считает, что выиграл тогда Олимпиаду, но он был слишком гордый, чтобы выпрашивать победу.
— Но почему было не подать протест и взять свое золото?
— Понимаете, нашу конькобежную делегацию на Олимпиаде возглавлял Оскар Ольсен и он же работал на Олимпиаде стартером, Хеннинг Ольсен был главным хронометристом, а Герхард Карлсен — его заместителем. Это был бы протест на самих себя.
Оскар Ольсен мечтал о полностью норвежском пьедестале или даже о четырех первых местах, но обрадовался и победному дублю, ведь золото все равно было у Норвегии. Результаты всех хронометристов показывали абсолютно одинаковый результат и не было никаких оснований для пересмотра результатов
— Но как стайер Баллангруд смог опередить спринтеров?
— Я склонен верить официальным протоколам и тому, что Ивар в тот день превзошел себя.
Понимаете, Ивар был опытен и осторожен, на разминке перед соревнованиями по состоянию льда он уже все понял. Он не бежал сломя голову, четко вкладываясь в каждый шаг. На твердом и неровном льду ему помогла его атлетичность и масса тела.
Баллангруд был выше тяжелее чистых спринтеров, его вес помог конькам буквально продавливать этот кремень дорожки в Гармише и мертвой хваткой цепляться за лед на неровностях, избегая проскальзываний. В то время как легкие бегуны взлетали на ледяных волнах, Ивар просто пробивал их своей массой и идеальной техникой стайера. Тем более и погодные условия в первых парах были проще, чем в поздних забегах.
— Но почему же другие верили, что победить должен был Крог?
— Многие в том числе и Замес обращали внимание на разницу в темпе. Замес верил, что победил Крог. Вполне допускаю, что он имел основания для такого мнения, тем более, что Балангруд никогда не блистал на дистанции 500 метров, но Хайнцу не стоило вести такие разговоры…
— Вы ведь общались с Замесом позже? — журналист продолжал расспрашивать. — Мне сказали, что Вы зачем-то тайно ездили в нацистскую Германию, когда уже началась война? Зачем, Ханс? Вы что-то скрываете?
Энгнестанген тяжело вздохнул. Он зажмурился, сжал кулаки, борясь с собственными воспоминаниями, но наконец сломался. Тень старого позора накрыла его.
— Хорошо... Хорошо, к черту всё, я скажу, — глухо выговорил он, и его голос задрожал от стыда. — У нас у всех судьба сложилась по-разному. Кто-то пересидел войну, изредка выступая на соревнованиях, как Макс Штипль. Кто-то погиб, как ставший капитаном Люфтваффе австриец Карл Лебан, который разбился на своем самолете в 1941 году в Украине.
Я... я симпатизировал национал-социалистам, Шмидт. Думал, что они несут новый порядок. Я был дураком.
Когда нацисты оккупировали Норвегию в 1940 году, норвежское спортивное руководство объявило тотальный бойкот всем официальным стартам. Мы с Финном Ходтом, были практически единственными звездами, кто этот бойкот нарушил и пошел на сотрудничество с коллаборационистским режимом.
Во время войны в 1942 году, когда вся Европа обливалась кровью, я предал свою страну и поехал в Рейх — выступал на международных соревнованиях в Клагенфурте. Выигрывал и жал руки их чиновникам... Проводил спортивные сборы в Норвегии для парней из национал-социалистической молодежной организации.
Норвежец закрыл лицо руками. Его плечи мелко затряслись.
— Я виноват, Шмидт. Я каюсь перед Богом... Мы, спортсмены, жили в своем сытом, эгоистичном мире. Мы ничего не хотели знать о тех ужасах, которые творили нацисты. Мы просто хотели бегать и получать медали. После войны меня и Финна Ходта осудили за коллаборационизм на два года исправительных работ. Мы стали изгоями. Я принял свое наказание, и этот позор останется со мной до могилы.
А Финна до сих пор не пускают на международные соревнования, хотя он сейчас показывает отличные результаты. Представь, вашу сборную Германии допустили до участия в Олимпиаде 1952 года в Осло, а Финна, который уже понес наказание наши спортивные чиновники просто не включили в состав сборной на домашнюю Олимпиаду.
— А что же с Замесом, герр Энгнестанген. Вы его все-таки видели?
Высоченный норвежец посмотрел на журналиста умоляющим, полным раскаяния взглядом:
— На чемпионате Германии в сорок втором году, я видел Хайнца в последний раз. Я видел, что рядом с ним постоянно крутились какие-то люди в штатском. Очевидно, партийные боссы или кураторы. Они буквально дышали ему в затылок, контролировали каждый шаг. Хайнц успел только шепнуть мне: «Ханс, не лезь в это». А потом он исчез… Если хочешь что-то узнать о Хайнце попробуй выяснить кто был куратором в то время.
11 февраля 1936 года. Гармиш-Партенкирхен
Хайнц Замес тяжело дышал, оперевшись руками о деревянный бортик катка на озере Риссерзее. Вокруг него бушевал человеческий океан, трибуны ревели, но парень ничего этого не слышал. В ушах всё еще стоял звук падения норвежского конькобежца.
— Герр Замес! — раздался за спиной спокойный, уверенный голос, заставивший конькобежца вздрогнуть.
Хайнц обернулся. К нему, аккуратно ступая по притоптанному снегу у самой кромки льда, подходил тот самый мужчина в дорогом полупальто с безупречным меховым воротником, который наблюдал за забегами из министерской ложи. На лацкане его пальто тускло поблескивал аккуратный партийный значок с имперским орлом. Мужчина мягко улыбался, но его серые глаза оставались совершенно ледяными.
— Поздравляю с финишем, Хайнц, — незнакомец протянул руку в плотной кожаной перчатке. — Вы проявили истинно немецкую выдержку, когда этот скандинавский гигант рухнул прямо перед вами. Не растерялись. Настоящий арийский характер.
— Спасибо, герр… — Замес нерешительно пожал перчатку, чувствуя, как внутри всё сжимается от необъяснимой тревоги. Эти напыщенные партийные формулировки всегда вызывали у него глухое внутреннее отторжение. — Но результаты… Судьи что-то напутали...
Мужчина чуть заметно приподнял бровь, и эта секундная перемена в его лице заставила Хайнца осечься на полуслове.
— Результат именно такой, какой сегодня необходим Новой Германии для успешного проведения Олимпиады, герр Замес, — тихо, но со стальной отчетливостью произнес человек в пальто, наклоняясь чуть ближе. — Цифры на табло — это забота судей. А ваша забота — быть верным своей стране. Нам сейчас очень нужны такие крепкие, дисциплинированные и, главное, понятливые ребята, как вы. Впереди нас ждут великие дела, Хайнц. Гораздо более великие, чем круги по этому замерзшему озеру. Партия не забывает тех, кто умеет быть преданным. Надеюсь, мы скоро увидимся в Берлине.
Мужчина ободряюще похлопал Хайнца по плечу, развернулся и неторопливой, хозяйской походкой направился обратно в сторону правительственных трибун.
Замес остался стоять у бортика. Ледяной альпийский ветер обжигал лицо, но парню казалось, что этот человек в дорогом пальто только что набросил ему на шею невидимую, глухую петлю. Намек был понят без слов. Путь в Новую Германию лежал через соучастие в большой лжи, и Хайнц впервые в жизни всерьез задумался о том, в какую опасную игру его только что втянули.
24 декабря 1942 года. Сталинградский котел
Метель за брезентовыми полами палатки выла, как стая голодных волков. Лютый, пронизывающий холод пробирался сквозь щели, и даже слабая чугунная печурка в углу не могла разогнать этот могильный полумрак. Хайнц Замес, спотыкаясь и волоча обмороженные ноги, переступил порог медико-санитарного укрытия. Его разбитую автомобильную роту еще в ноябре передали на позиции 16-й танковой дивизии вермахта, бросив затыкать бреши на передовой. Вместе с ним внутрь забилась горстка выживших из его роты — исхудавшие, превратившиеся в живые скелеты солдаты вермахта, на чьих грязных лицах застыла маска тупого, безразличного отчаяния. Это было их Рождество в котле. Рождество без надежды, без хлеба, под глухой и далекий гул советской артиллерии.
Они пришли сюда в поисках хоть какого-то тепла, но замерли на пороге, пораженные открывшимся видом.
На земляной стене блиндажа, прямо над столом фронтового врача и пастора Курта Ройбера, был прикреплен большой кусок плотной бумаги. Это была обычная советская школьная географическая карта. На её оборотной стороне, поверх блеклых топографических линий, куском обычного древесного угля была нарисована Богородица.
Солдаты, затаив дыхание, медленно подходили ближе. Рисунок Ройбера с пугающей, обнаженной точностью передавал то самое состояние, которое каждую секунду испытывал каждый из них в этом проклятом городе — безумную, животную жажду тепла, защиты и спасения. Богородица, укутанная в глухой темный плат, крепко, судорожно прижимала к себе младенца Христа, словно пытаясь укрыть его от летящих осколков и мороза. Её руки обнимали ребенка с такой неистовой силой и нежностью, с какой замерзающий в окопе солдат прижимает к груди последнюю сухую корку хлеба.
Но надежда на тепло была обманчивой. Стоило вглядеться в лик матери и младенца, как у Хайнца перехватило дыхание. В чертах Мадонны не было благословенного покоя. Её лицо, очерченное грубыми мазками угля, было скорбным, бледным и почти похоронным. Глаза Богоматери, прикрытые тяжелыми веками, смотрели не на сына — они смотрели в пустоту, словно она уже видела Голгофу, сотворенную в этих сталинградских руинах. Младенец на её руках казался не спящим, а безжизненным, замерзшим, разделившим судьбу тысяч солдат в серых шинелях.
В этой палатке, перед куском трофейной карты, до каждого из них дошла страшная истина. Этот рисунок не обещал спасения. Он кричал об обреченности. Скорбный лик Мадонны отражал их собственное скорое будущее. Каждый стоящий в блиндаже солдат — и Хайнц, и хрипящий тифозный ефрейтор, и раненый писарь — отчетливо понял: их ждет неминуемый, скорый конец в этом заснеженном мешке. Танки Манштейна не придут. Люфтваффе не спасет.
Надпись, выведенная Ройбером по краям карты — «Свет. Жизнь. Любовь» — казалась горькой эпитафией. Где-то снаружи, сквозь вой вьюги, едва слышно донеслись звуки рождественского гимна Stille Nacht, который затянули в соседней траншее замерзающие насмерть люди. Хайнц в последний раз взглянул в полные скорби глаза Мадонны, развернулся и вышел обратно в ледяную тьму.
Январь 1940 года. Цель – ам – Зее
— Эти парни чертовски сильны… — Хайнц Замес устало выдохнул, снимая коньки и глядя на испещренный лезвиями лед озера.
В тридцать восьмом, Австрия «вернулась в родное лоно», как торжественно трубили берлинские газеты. В те дни на улицах кричали о воссоединении братьев по крови, но на ледовой дорожке это означало лишь одно — тесноту. Национальное первенство превратилось в суровую рубку планетарного масштаба. Австрийская стайерская школа, всегда славившаяся своей безупречной техникой, хлынула на чемпионаты Германии.
Результат для Хайнца оказался оглушительным. В сороковом на чемпионате Рейха по классическому многоборью Замес не сумел войти в десятку сильнейших ни на одной из четырех дистанций. Его, трехкратного вице-чемпиона страны, олимпийца, просто отодвинули назад. А весь пьедестал почета, забрали они — австрийцы. На вершине сиял Карл Вацулек, а за ним, дыша в затылок, шли его земляки.
В глубоком разочаровании Хайнц сидел на скамье, чувствуя, как внутри ворочается горькая мысль: его время на льду безвозвратно прошло. Спорт требует молодой, дерзкой наглости, а ему уже под тридцать.
— Не вешать нос, Хайнц. Вы сражались как истинный немец, — раздался над ухом мягкий, подчеркнуто дружелюбный голос.
Замес вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял партийный куратор Ганс-Иоахим Вальтер. На нем было дорогое шерстяное пальто с меховым воротником, а на губах играла легкая, почти отеческая улыбка.
— Герр куратор, — Хайнц дернулся, чтобы встать, но Вальтер добродушно опустил ладонь ему на плечо, заставляя остаться на скамье.
— Сидите, сидите, вы вымотаны. Как ваши дела? — Вальтер участливо заглянул ему в глаза, и в его серых глазах, казалось, не было ни капли угрозы. — Логистика в вашем механизированном корпусе, надеюсь, не отнимает у вас все силы? Нам важно, чтобы наши лучшие атлеты оставались в строю. Рейх ценит ваши заслуги.
— Спасибо, герр куратор, все в порядке. Работа идет, — ответил Хайнц, чувствуя, как к горлу подкатывает волна облегчения от этой вежливости.
Вальтер понимающе кивнул, поправил безупречную перчатку и мягко добавил:
— Вот и отлично. Жду вас у себя в администрации, Хайнц. Обсудим пару рабочих нюансов по вашей линии. Расскажете мне о настроениях в клубе… А пока отдыхайте.
Куратор неторопливо пошел прочь по хрустящему снегу. Хайнц проводил его взглядом и быстро загнал былую слабость поглубже. Он нащупал сквозь плотную ткань пиджака твердый прямоугольник в нагрудном кармане. Там лежал его партийный билет № 3 894 585 от 1 марта 1937 года.
«Ничего, — успокаивал он себя, ловя завистливые взгляды молодых конькобежцев. — Спорт — это лишь игра. А в настоящей жизни у меня всё налажено. Я член партии, Вальтер ко мне благосклонен. У меня есть железная бронь…».
28 января 1943 года. Окраина Сталинграда
Остатки военной машины Третьего рейха нашли укрытие в руинах подвала разрушенного сборочного цеха завода. Сверху натужно и яростно выла советская артиллерия. Каждый взрыв сотрясал землю, и на головы лежащих внизу людей сыпалась едкая, сухая крошка.
Хайнц Замес сжался в самом темном углу укрытия, намертво вцепившись обледеневшими пальцами в приклад своей винтовки. На нем было три пары рваных шерстяных носков, но пальцев ног он давно уже не чувствовал — обморожение превратило их в бесчувственные деревяшки. По телу под одеждой ползали вши, их укусы под грязными повязками зудели невыносимо. Былой лоск, спортивная гордость — всё это сгорело в сталинградском котле.
Рядом с Хайнцом, привалившись к ледяной кирпичной стене, хрипел и бредил молодой ефрейтор из Дрездена, у которого от сыпного тифа губы покрылись черной коркой. Чуть дальше, вжавшись в груду битого кирпича, беззвучно плакал пожилой резервист, баюкая изуродованную осколком руку. В подвале пахло гниющими ранами, нечистотами, гарью и близкой, неизбежной смертью. Все они понимали, что из этого бетонного мешка живыми им уже не выбраться.
Очередной тяжелый снаряд ухнул совсем рядом. Потолок треснул, и глухой, страшный грохот на несколько секунд полностью оглушил Хайнца. В ушах звенело. Безумие, дикое животное безумие подступало к самому горлу.
«Только не сойти с ума, — судорожно зашептал Хайнц, кусая до крови потрескавшиеся губы. — Господи, только не сойти с ума... Надо вспомнить. Надо зацепиться за что-то из той, прошлой жизни. Олимпиада. Гармиш. Риссерзее. Солнце... Там было солнце. И лед. Чистый, звенящий лед».
Он закрыл глаза, пытаясь сквозь грохот канонады услышать рев толпы на стадионе.
«Одиннадцатое февраля. Пятьсот метров, — Хайнц сжал зубы так, что затрещали челюсти. — Кто... кто бежал первым? Судья поднял флажок. Выстрел пистолета. Я должен вспомнить! Чтобы остаться человеком, чтобы не сойти с ума здесь, в этой грязи! Я ведь стоял у самого бортика, я всё видел своими глазами. Первым на дорожку вышел... норвежец. Да, норвежец! Как его имя? Георг... Георг Крог! Да, точно, в первой паре тогда бежал Георг Крог! Он летел как ветер. Хронометристы объявили 43,5 секунды. Крог... Георг Крог... Георг Крог...»
Хайнц судорожно выдохнул, и из его рта вырвалось маленькое облачко серого пара. Имя норвежского конькобежца, вырванное из глубин памяти, на мгновение показалось ему самым важным, самым спасительным словом на свете. Взрывы сотрясали землю, но Замес продолжал шептать эти секунды и имена, выстраивая из них свою последнюю, хрупкую линию обороны против наступающего ада.
28 февраля 1952 года. Западный Берлин. Район Веддинг
Вокзал «Зоологический Сад» встретил Ганса Шмидта скрежетом тормозов и глухим гулом толпы. Западный Берлин начала пятидесятых жил в сумасшедшем ритме. Расколотый надвое город балансировал на грани Холодной войны: на перронах вокзала, контролируемого восточногерманскими железнодорожниками из советского сектора, пассажиров провожали хмурые взгляды патрулей. Но стоило выйти на улицы британской зоны, как в глаза бросались неоновые вывески и строительные краны — американские доллары по плану Маршалла спешно превращали сектор в сияющую витрину капитализма.
Журналист приехал сюда, чтобы встреться с Францем Крюгером — бессменным секретарем Берлинского клуба конькобежцев, который держал ключи от всех секретов довоенного льда.
Крюгер чудом выжил при штурме Берлина и теперь доживал век в скромной квартирке в рабочем районе Веддинг. Старик долго отнекивался по телефону, но сдался, когда Шмидт упомянул весточку от олимпийцев из Норвегии. Ганс ускорил шаг. Через полчаса он должен был сидеть за столом человека, который лично регистрировал Хайнца Замеса на чемпионаты Рейха.
***
Комната Франца Крюгера была похожа на крошечный музей, чудом уцелевший среди берлинских руин. По стенам висели пожелтевшие фотографии конькобежцев в шерстяных трико, на полках тускло поблескивали старые наградные кубки, а в воздухе стоял густой запах дешевого табака и крепкого эрзац-кофе. Бывший секретарь Берлинского клуба конькобежцев, сгорбленный старик с дрожащими пальцами, бережно разлил дымящийся напиток по двум щербатым чашкам.
— Эх, молодой человек, — Крюгер горько улыбнулся, глядя на лежащий на столе блокнот Шмидта. — Я закрываю глаза и вижу славное старое время! Вы знали, например, что в 1914 году, прямо перед Первой мировой, великий норвежец Оскар Матисен выигрывал чемпионат Европы здесь, у нас в Берлине? Какая это была эпоха! А на рубеже двадцатых и тридцатых годов спорт развивался так бурно, что катки не могли вместить всех желающих. Мы были бедны, у клубов не хватало денег, но спорт был чистым, понимаете? Без политики.
Старик сделал глоток кофе, и его взгляд подернулся свинцовой послевоенной грустью.
— С приходом нацистов к власти в тридцать третьем всё изменилось. Будем честны: финансироваться спорт стал гораздо лучше. Появились новые треки, щедрые дотации, нас завалили марками. Но за эти деньги Рейх потребовал наши души. В клубах появились партийные кураторы. И однажды… однажды на мой стол лег циркуляр из Имперского союза физической культуры: немедленно отчислить из клуба всех евреев. Мне это чертовски не понравилось, Ганс! Я пытался спорить, кричал, что лед для всех одинаков. Но мне быстро заткнули рот. Я ничего не смог сделать. Пришлось подчиниться.
— А Хайнц Замес? — тихо спросил Шмидт, подвинув чашку ближе. — Вы помните, когда он появился у вас?
— Хайнца я помню прекрасно, — Крюгер оживился, его глаза блеснули. — Он ведь перешел к нам, в TSV Brandenburg Berlin, как раз после Олимпиады тридцать шестого года из старого Berliner Schlittschuh-Club. Замес к тому времени уже был участником Игр в Гармише, трижды выигрывал серебро национального чемпионата — настоящая звезда, парень с плаката! Для нашего клуба его переход был грандиозным событием.
Хайнц вступил в партию, получил место в механизированном корпусе, купил машину. Он думал, что поймал удачу за хвост. Но за ним неотступно следовала тень. От министерства пропаганды к нашей конькобежной секции был приставлен специальный куратор, уполномоченный имперского спортивного союза— Ганс-Иоахим Вальтер. Он лично следил за каждым шагом наших спортсменов, а самых заметных, в том числе и Замеса вызывал его к себе, о чем-то расспрашивал. Хайнц после этих бесед возвращался сам не свой.
Старик замолчал, машинально перелистывая старые пожелтевшие блокноты, а затем тяжело вздохнул:
— А потом мир окончательно рухнул. Январь сорок второго, сокрушительное поражение под Москвой… Иллюзия легкой победы растаяла, вермахту срочно требовались сотни тысяч солдат. Тогда на моем столе снова появились мобилизационные списки нашего клуба. У Хайнца была стопроцентная бронь по линии оборонной промышленности его механизированного корпуса, и я был уверен, что его не тронут. Но когда списки вернулись из министерства, его имя было жирно подчеркнуто карандашом, а бронь — аннулирована.
Кто принял это решение? Какое ведомство? Я не знаю, Ганс. Документы у меня забрали. В те дни приказы сыпались сверху, как лавина, и мы, мелкие клерки, не знали всей правды. Я не знаю о тайных делах Вальтера и о том, приложил ли он к этому руку. Хайнца просто швырнули на Восточный фронт, и больше я о нем ничего не слышал.
- А что стало с Вальтером, герр Крюгер?
Крюгер горько усмехнулся, подвигая к себе чашку с остывшим эрзац-кофе:
— Официально Ганс-Иоахим Вальтер погиб в сорок пятом при штурме Берлина. Так написано в отчетах союзников. Но три месяца назад я возил внука в Гамбург. И там, на набережной Альстера, у здания строительного ведомства, я увидел его. Он постарел, отрастил усы, сменил имя, но эти ледяные серые глаза я не забуду никогда. Теперь он господин Йоханн Вебер. Большой человек в строительном ведомстве, восстанавливает ФРГ на американские кредиты. Попробуйте встретиться с ним.
***
Господин Йоханн Вебер, преуспевающий чиновник строительного ведомства, сидел за столом своего светлого, пахнущего свежим лаком гамбургского кабинета. Когда Ганс Шмидт присел напротив и достал блокнот, Вебер доброжелательно улыбнулся.
— Чем могу помочь молодой прессе? — мягко спросил он, поправляя очки в тонкой золотой оправе. — Вы, кажется, упоминали по телефону, что пишете очерк о довоенном спорте?
— Именно так, господин Вебер, — Шмидт посмотрел собеседнику прямо в глаза. — Я ищу следы конькобежца Хайнца Замеса. Его бывшие товарищи по клубу подсказали мне, что в январе сорок второго года его судьбу решил человек, чьи серые глаза невозможно забыть. Ганс-Иоахим Вальтер. Партийный куратор.
Улыбка Вебера мгновенно застыла. На долю секунды его лицо побледнело, а пальцы, подписывавшие строительную смету, судорожно сжались. В его глазах мелькнул страх — но не перед судом, ведь недавний «Закон 131» Аденауэра уже полностью амнистировал таких, как он, вернув бывшим нацистам их теплые чиновничьи кресла. Это был страх за свою безупречную послевоенную репутацию респектабельного демократа.
Вебер тяжело сглотнул, опустил взгляд и медленно снял очки. Когда он снова посмотрел на журналиста, его голос задрожал от тщательно разыгранного, жалобного волнения:
— Вы… вы нашли меня, Ганс. Что ж. Я не стану отпираться. Да, я Вальтер. Но видит бог, если бы вы знали, через какой кошмар мне пришлось пройти! Вы судите нас из своего сытого пятьдесят второго года, но тогда… Мы все были заложниками, попутчиками этого проклятого режима! Нас ломали через колено, нас заставляли делать страшные вещи. Я ведь был всего лишь маленьким исполнителем, бумажным червем, который сам до дрожи боялся гестапо и не принимал никаких решений.
— Герр Вальтер, но что же стало с Хайнцем Замесом?
— Ах, молодой человек… Вы бередите мои старые раны, — Вебер вздохнул, аккуратно поправляя на столе очки в тонкой золотой оправе. — Судьба бедного Хайнца — это моя личная трагедия. Вы не представляете, как я пытался его спасти. Замес был великим спортсменом, гордостью Германии! Когда в январе сорок второго, после этого ужаса под Москвой, партия потребовала от меня списки конькобежцев для отправки на фронт, я буквально грудью встал на его защиту. Я умолял руководство, доказывал, что его бронь по линии логистики неприкосновенна, что такие люди нужны в тылу…
Вебер печально покачал головой, его голос дрогнул от фальшивого волнения:
— Но система была безжалостна. Приказ пришел сверху, за подписью самого генералитета. Я помню наш последний разговор в моем берлинском кабинете. Я буквально со слезами на глазах жал ему руку, пытался утешить, обещал, что буду молиться за него… Я сделал всё, что мог, Ганс. Абсолютно всё. Но я был всего лишь маленьким винтиком, который пытался защитить своего лучшего спортсмена от безжалостной бури…
Январь 1942 года. Берлин
Хайнц мягко притормозил на своем автомобиле у строгого серого здания администрации. Поднявшись на второй этаж, он постучал и вошел в просторный, пахнущий дорогим деревом кабинет партийного куратора. Ганс-Иоахим Вальтер сидел за столом, безупречный, в наглухо застегнутом мундире, и его серые глаза, казалось, сканировали Замеса насквозь.
— А, Замес. Проходи, садись, — Вальтер даже не поднялся, лишь указал рукой на кожаное кресло. — Как твои дела в спортклубе, готовишь новых конькобежцев?
— Герр Вальтер мы прилагаем все усилия для славы немецкого спорта…
— Сколько раз я это уже слышал… , – Вальтер раздраженно махнул рукой на Замеса.
— Как видишь, сейчас не до спортивных кубков. Политическая обстановка критическая. После поражения под Москвой мы вынуждены пересмотреть все планы. Восточный фронт требует колоссальных жертв. Рейху необходимо мобилизовать абсолютно все ресурсы. Абсолютно все. Фюрер ждет от каждого из нас не парадных улыбок, а реальных, жестких действий.
Хайнц непонимающе нахмурился, чувствуя, как благополучный, привычный мир начинает крениться.
— Но герр куратор… При всём уважении, я ведь не только работаю в спортклубе, но и занимаюсь логистикой и автоделом в механизированном корпусе. Моя бронь по линии оборонной промышленности… Моя служба здесь, в тылу, разве она не полезна?
Вальтер вдруг резко подался вперед. Его лицо исказила мгновенная, хищная гримаса злости, а ладонь со стуком опустилась на сукно стола.
— Логистикой?! Бронь?! — Вальтер почти зашипел, и от его напускной вежливости не осталось и следа. — Ты плохо меня слышишь, Замес? Партия дала тебе всё: машину, статус, закрыла глаза на твой… длинный язык и откровенные разговоры на Олимпиаде тридцать шестого года. Но пришло время платить по счетам. Такие крепкие, выносливые люди, как ты, нужны государству на передовой, в заснеженных окопах под Вязьмой или Ржевом, а не в теплом берлинском гараже. Твоя бронь аннулирована. Приказ уже готовится. Свободен.
Хайнц поднялся, словно оглушенный ударом обуха. Он на автопилоте вышел из кабинета, спустился к машине. Теплая, сытая иллюзия его идеальной немецкой жизни рассыпалась в прах за две минуты. Оставив куратора в тишине кабинета, Замес сел за руль, чувствуя, как его сердце сжимает дикий, липкий страх перед будущим, которое только что обрело отчетливые контуры фронтового окопа.
Не помня себя от накатившей паники, он бросился в ближайшую прокуренную пивную, чтобы заглушить этот ужас алкоголем. Там, за угловым столом среди тяжелых пивных кружек, он и встретил Вилли Занднера. Вилли улыбался и тянул ему руку. Хайнц сел рядом, его колотило. Он смотрел на своего ничего не подозревающего друга и понимал, что не имеет права произнести вслух то страшное знание, которое только что раздавило его самого. Он не мог сказать Вилли, что поражение под Москвой — это только начало катастрофы, которая навсегда заберет у них лед, рекорды и саму жизнь, швырнув их олимпийскую сборную в топку тотальной войны. Хайнц лишь крепче сжал в кулаке тяжелую кружку, пряча взгляд от друга.
Февраль 1952 года. Нижний Тагил
По ночам барак наполнялся тяжелым, удушливым гулом — сотни измученных мужчин стонали и кашляли на двухъярусных деревянных нарах. Унтер-офицер лежал, уставившись в непроглядную темноту дощатого потолка, тщетно пытаясь согреться под казенным тонким одеялом и старым ватником. Стоило ему на мгновение забыться и прикрыть воспаленные от усталости глаза, как сознание безжалостно проваливалось в один и тот же незаживающий кошмар.
В его снах промерзший уральский барак мгновенно уступал место сталинградскому пеплу. Из серой пороховой мглы к нему один за другим выходили мертвецы — те самые парни, которых он когда-то вел за собой. Вот появился Фридрих, его верный взводный писарь, чьи стеклянные глаза навсегда запомнили холод сталинградского подвала. За ним бесшумно ступал Юрген, молодой ефрейтор из Дрездена, сгоревший от тифа в канун капитуляции. Они не винили его, они просто молча смотрели на своего командира, и этот взгляд Унтер-офицер не мог вынести.
В роковую январскую ночь сорок третьего года их, отрезанных на самом севере Сталинграда, штабные генералы обрекли на финальный, абсолютно бессмысленный прорыв. Фельдмаршал Паулюс в своем центральном универмаге уже сдался русским, но до их затерянной в руинах роты эта информация просто не дошла. Связь была мертва. И он, подчиняясь долгу присяги, поднял остатки людей в самоубийственную атаку по покрытому льдом пустырю.
Унтер-офицер до судорог в челюстях помнил, как отправил в этот прорыв Хайнца Замеса — их лучшего бегуна, олимпийца, парня, который должен был проскочить сквозь завесу пулеметного огня. Хайнц бежал отчаянно, неуклюже скользя армейскими сапогами по обледенелым торосам, пока рядом с ним не ухнул тяжелый советский снаряд. Унтер-офицер видел, как Замес упал на грязный, посеревший от гари лед. И больше не поднялся. Метель мгновенно укрыла его тело белым саваном, а остатки роты покатились назад, в плен.
А дальше начался долгий, бесконечный этап. Унтер-офицер вздрагивал во сне, заново проживая те страшные марши смерти, когда истощенные, превратившиеся в призраков люди часами шли по лютому волжскому морозу к железнодорожным станциям. Тот, кто спотыкался и падал в сугроб, больше не поднимался — конвой просто оставлял их позади, вдоль бесконечных русских дорог. Но самый страшный урожай смерть собрала позже, в первые месяцы после капитуляции. Во временных лагерях, куда распределили бывших солдат вермахта, вспыхнула яростная эпидемия сыпного тифа. Ослабленные дистрофией и обморожениями пленные, умирали тысячами в день, засыпая на нарах и больше не приходя в сознание.
Унтер-офицер резко открыл глаза в темноте барака, тяжело дыша, а по его лбу струился ледяной пот. Сердце бешено колотилось в груди. Почти десять лет прошло, но один и тот же мучительный, разрывающий душу вопрос продолжал выжигать его разум каждую ночь: ради чего? Сколько было этих напрасных, бессмысленных жертв? Триста тысяч человек были брошены в топку чужих амбиций ради фальшивых лозунгов и красивых газетных реляций Берлина. Его солдаты остались лежать в безвестных общих могилах от Волги до Урала, а он, их командир, продолжал жить дальше с этой неподъемной, звенящей пустотой внутри.
Февраль 1943 года. Берлин. Зал славы
Мрачный, подавляющий своими размерами зал утопал в тяжелом, парадном трауре. Строгое, доведенное до холодного совершенства убранство подчеркивало монументальность катастрофы: огромные черно-красные государственные флаги, затянутые черным крепом, гигантские венки из еловых ветвей и сотни зажженных факелов, чье багровое пламя металось по гранитным стенам, отбрасывая длинные, зловещие тени.
В зале собрался весь высший генералитет и партийная верхушка Третьего рейха. Звучали глухие, траурные аккорды Вагнера, но музыка не могла заглушить звенящее, удушливое напряжение, повисшее под высокими сводами. В самом центре этого гранитного склепа, на возвышении, покоился гроб. Он был пуст. В нем не было тела. Это были грандиозные, фальшивые похороны фельдмаршала Фридриха Паулюса, разыгранные перед нацией как великий спектакль о бессмертном арийском мужестве.
Фюрер стоял перед этим пустым деревянным ящиком, и эта близость стоила ему невероятных, титанических усилий. Внешне он отчаянно пытался держать маску: плечи опущены, голова скорбно наклонена, лицо застыло в выражении глубокой национальной печали. Но внутри него в эту минуту бушевала и клокотала разрушительная, бешеная буря.
Ему было физически тяжело смотреть на этот гроб, покрытый государственным флагом. Внутри фюрера, заглушая звуки оркестра, яростно бился один и тот же монолог, рожденный уязвленной гордостью:
«Предатель… Ничтожество! Я сделал тебя фельдмаршалом всего за день до конца! Ни один немецкий фельдмаршал в истории не сдавался в плен — это неписаный закон прусской чести! Ты должен был застрелиться в своем подвале, Паулюс. Обязан был пустить пулю в лоб и войти в официальный пантеон героев. Какой безупречный, романтический финал я для тебя приготовил. Погибшая, но не сдавшаяся армия, новые Спартанцы у стен Сталинграда… Нация рыдала бы и шла на новые жертвы, вдохновленная твоим примером!»
Гитлера не волновала судьба сотен тысяч немецких солдат, сгинувших в заснеженной русской степи. Обида, чистая, эгоистичная и черная обида застилала его разум. Его грандиозная ложь, его идеальный пропагандистский миф о «героической гибели шестой армии» был вдребезги разбит одним коротким фактом: Паулюс предпочел жизнь. Он вышел из подвала с поднятыми руками и сдался большевикам.
Злость клокотала в груди фюрера, подступая к самому горлу, мешая дышать. Ему хотелось кричать, крушить эти гранитные пилоны, расстрелять всех этих молчаливых генералов, которые сейчас смотрели ему в спину. Под этой скорбной маской скрывалось бешеное, животное желание уничтожить весь мир за то, что его личный триумф обернулся позорным фарсом.
С трудом сдерживая дрожь в руках, Гитлер собрал последние остатки воли. Он сделал шаг вперед, к пустой гробнице. Адъютант подал ему подушечку, на которой лежал фельдмаршальский жезл — символ высшей воинской доблести, превратившийся теперь в насмешку. Гитлер резко, почти не глядя, швырнул его на крышку пустого гроба. Сухой, деревянный стук жезла эхом разнесся по притихшему залу.
Фюрер больше не мог оставаться здесь ни секунды. Не дожидаясь окончания траурных речей и финала церемонии, нарушая весь строгий протокол, он резко развернулся и быстрыми, лихорадочными шагами практически выбежал из зала славы, оставив за собой шлейф ледяного, парализующего страха и застывших в оцепенении генералов. Спектакль был окончен, но настоящая катастрофа Рейха только начиналась.
***
Три дня официального траура подошли к концу. Похоронные марши Брукнера затихли в эфире, черные ленты были сняты с государственных флагов, и нация, казалось, оплакала своих безупречных, мертвых героев, навсегда включенных в пантеон славы рейха. Но когда Берлин попытался перевернуть эту страшную страницу, случилось то, чего министерство пропаганды боялось больше всего на свете.
В немецкие дома пришли голоса живых мертвецов.
Они пробивались сквозь глухой, зловещий треск радиопомех, преодолевая тысячи километров ледяного пространства, разделявшего Германию и далекую Волгу. Это были голоса солдат и офицеров той самой мертвой 6-й армии Паулюса, которую Гитлер и Геббельс уже похоронили в пустом гробу в Берлине.
«Говорит капитан Вернер из 24-й танковой дивизии... Мама, если ты слышишь меня — я жив. Я в плену. Нас обманули, нас бросили умирать, но я выжил...»
«Я, унтер-офицер Карл Шмидт из Штутгарта... Передайте моей жене Эльзе, что я не погиб под Сталинградом, как писали в газетах. Прекратите эту бессмысленную бойню, фюрер лжет вам...»
90000 голосов… 90000 военнопленных… Из них в Германию вернутся 6000… Последние в 1955 году.
29 января 1943 года олимпиец и ефрейтор вермахта Хайнц Замес погиб, а 2 февраля остатки 6-й армии капитулировали.
Рукописи не сгорят в пламени войны. В 1954 году в Западной Германии будет издана знаменитая книга «Последние письма из Сталинграда», в которую вошли те самые прощальные тексты солдат, которые Йозеф Геббельс так тщательно пытался спрятать в подвалах своего министерства.
Фронтовой врач и пастор Курт Ройбер умрет от болезни в советском лагере для военнопленных в 1944 году. Нарисованная им на обороте школьной карты «Сталинградская Мадонна» чудом будет вывезена в Германию последним самолетом. Сегодня этот скорбный угольный лик хранится в Мемориальной церкви кайзера Вильгельма в Берлине. А точная копия этой иконы, как символ примирения двух народов, находится на волгоградской земле — в католическом храме Святого Николая.
В 1945 году руины Берлина станут неотличимы от руин Сталинграда.
Комментарии