Два писателя рассуждают о футболе
Карл Уве Кнаусгор — норвежский писатель, известный шестью автобиографическими романами под названием «Моя борьба» (норв. Min Kamp). На русский перевели пока 5 томов из шести.
Есть у него, однако, и необычная книга — о футболе: «Дома и на выезде» (Hjemme Borte), написанная в соавторстве со шведским автором Фредриком Экелундом. Это такой эпистолярный нонфикшн: писатели обмениваются мейлами во время Чемпионата мира по футболу 2014 года в Бразилии. Швед находится там, в Ю. Америке, посещая матчи в разных городах, общаясь со знакомыми бразильцами и играя в футбол на пляжах. Норвежец, в основном, пишет из дома, в южно-шведской глухомани, раз выбираясь на встречу с читателями в Польшу. Они смотрят игры чемпионата, делятся впечатлениями о конкретных футболистах и командах (все заметные), но их мысли применимы не только к конкретным игрокам и командам из 2014го. Звездные игроки есть в каждом поколении. Кстати, Карл Уве оказался давним болельщиком российской команды, а Россия в том ЧМ участвовала. Кроме того они обсуждают литературу, шведскую и латиноамериканскую культуру, много говорят «за жизнь». В данной подборке я, однако, сосредоточился в основном именно на футболе. Мне было интересно, что известный писатель думает и говорит об этой игре и игроках. Естественно, там не только про ногомяч, но и про культуру:
«Достоевский — как часто ты думал о нём, когда смотрел матчи сборной России? А о Джейн Остин — когда смотрел матчи сборной Англии? У меня в душе есть некое представление о том, что характеризует эти страны, когда я смотрю их игры, но создается впечатление, будто их литература не имеет к этому отношения — возможно, потому что она создана вопреки своей стране происхождения. Эта двойственность не позволяет считать писателя представителем страны, как это бывает с футбольной командой: там нет никакой двойственности, и это хорошо, нам это нужно.»
«[…] старшая дочь спросила, над чем я работаю. Я рассказал ей об этой книге. Сказал, что ты в Бразилии, а я здесь, и мы пишем о чемпионате мира по футболу. «Кому это интересно?» — спросила она. Я ответил, что футболом интересуются многие. «Но ты же не на чемпионате мира», — сказала она. «Так что же ты можешь рассказать?» Я ответил, что смотрю его по телевизору. Она хлопнула себя по лбу. «Кто это будет читать?!» — воскликнула она. «Он на стадионе смотрит матч, а ты здесь сидишь перед телевизором?» «Да», — ответил я. «Но я пишу и о других вещах». «Например, о чём?» — спросила она. «Обо всём, что приходит мне в голову», — ответил я. «Не пиши о том, о чём думаешь, папа!» — воскликнула она. «Я так и делаю», — сказал я. «Сегодня, например, я написал о поездке в театр. Как это было приятно». «О нет!» — воскликнула дочь.»
На чемпионате мира много таких матчей — не особо захватывающих, но которые всё равно смотришь, потому что есть что-то особенное в том, чтобы замечать что-то на ранних этапах турнира, в том ощущении, что ты открыл для себя великого игрока, который становится «твоим», или даже целую команду. У меня так было с Россией на одном из чемпионатов Европы — предпоследнем, когда Испания выиграла впервые. Я болел за Испанию и Россию и хотел, чтобы они победили. [Речь о Евро-2008]
***
Ван Перси был в составе, и он не особо выделялся, но я всё равно не мог отвести от него взгляд, потому что всё, что он делал — как принимал мяч, так и бегал, и пасовал, — было исполнено с таким классом, будто он был неспособен сделать что-либо неидеально. По какой-то причине по телевизору это не так легко заметить. Возможно, это связано с тем, что на экране игроки выглядят как картонные фигурки, нечеловеческие, и даже самый фантастический контроль мяча становится обыденным, тогда как вживую, в реальности, ты видишь, что эти тела — на самом деле люди, ты можешь соотнести их со своим телом, всё происходит медленнее, чем по телевизору, и пределы возможностей очевидны. На этом фоне я увидел, что ван Перси с его элегантностью и уверенностью в ведении мяча выделялся среди всех остальных на поле. Роббен тоже был там, у него был неудачный вечер, как и у всей команды, так что главным блюдом был именно ван Перси. Тем не менее, он не из тех игроков, которые мне нравятся. Его трудно полюбить, не так ли? Почему же? Он хорош, элегантен, способен на удивительные подвиги, как вчера. Но всё же он не похож на Пирло, ведь Пирло любят все, не так ли? Может, дело в его ауре? В высокомерии? В гордости? Отсутствие скромности?
***
На сегодняшнем интервью присутствовало, пожалуй, около сотни человек. Мне задавали вопросы, сильно отличавшиеся от тех, что задают в других странах: на этот раз много вопросов касалось моего отца и отцовской фигуры, а также смерти. Вопросы задавали на польском, а я отвечал на норвежском, после чего переводчик переводил мои ответы. Через час начался вопрос-ответ с аудиторией. Это всегда самая интересная часть, потому что она совершенно не связана с теорией и совершенно непредсказуема — люди действительно спрашивают обо всём на свете. Большая часть того, что они говорят, касается идентификации и всей странности этого явления, ведь те из них, чья молодость пришлась на 1980-е годы, провели её за «железным занавесом», в коммунистической стране, и различия были настолько огромны, что можно было бы подумать, будто им невозможно отождествиться с чем-либо из того, что я написал. Им приходилось стоять в длинных очередях под сотню метров, чтобы достать товары повседневного спроса, такие как сахар; магазинов почти не было, поп-музыки не существовало, литература подвергалась цензуре, о критике не могло быть и речи, и тем не менее, насколько я понял, они считают, что детство, проведённое в Норвегии, недалеко от Кристиансанна, в рамках западной культурной системы координат, похоже на их собственное и напоминает им о нём. Я обычно говорю, что быть шестнадцатилетним в Норвегии — это то же самое, что и во Франции, Аргентине или Анголе, но на самом деле я в это не верю. То место, где ты находишься, Фредрик, то, что ты там видишь, повседневная жизнь со своими особенностями и переживаниями — все это, безусловно, оставляет на людях вполне определённый отпечаток, не так ли? Возможно, всё это связано с социальным слоем: те, кто читает книги, чаще всего принадлежат к среднему классу или к культурному среднему классу, и именно их переживания одинаковы повсюду?
***
Это потрясло меня, потому что я впервые осознал: то, что я называю реальностью, — это пузырь, в котором то, что считается правильным, правильно только для меня и таких, как я. Это банально, и я не знаю, зачем я это пишу, но, как я уже сказал, я немного пьян, очень устал и не способен на самокритику.
Красная карточка!
Какой грязный фол. Уругвай — ещё одна классическая грязная команда.
А потом матч закончился. 3:1 в пользу Коста-Рики.
Она [переводчица] сказала, что Варшава, может, и не самая красивая, но ей она очень нравится, и что мне стоит попросить дополнительный день, чтобы она смогла показать мне свой город. Ты сам был переводчиком, Фредрик, так что, возможно, тебе знаком этот опыт, когда переводчик и тот, кого он переводит, неизменно сближаются друг с другом каким-то странным, но приятным образом? Целых два дня она была в моем языке и моих мыслях, переводила их, а в перерывах мы продолжали болтать о том о сём, и к концу дня казалось, будто мы знаем друг друга уже много лет. Общение на одном языке может быть интимным — это замечаешь, когда долго бываешь за границей и возвращаешься домой. Я замечаю это каждый раз, когда езжу в Норвегию: близость усиливается, можно снова шутить, болтать о пустяках, быть близким с незнакомцами; это не совсем интимность, это не то слово, но… некая близость. Хотя я живу в Швеции уже много лет, во мне всё ещё остаётся некоторая дистанция, и она связана с языком. Я никогда не могу быть полностью уверен, как воспринимается то, что я говорю, и не уверен также, как следует понимать то, что говорят мне. Все коды, заложенные в языке — например, касающиеся социального происхождения, географического происхождения, культуры и социального класса, — все эти слои информации, присутствующие в разговорной речи, мне практически невозможно уловить, поэтому в общении с незнакомыми людьми [в Швеции] я гораздо больше похож на «tabula rasa», чем швед. В Норвегии всё обстоит иначе: там я сразу понимаю, что к чему.
Ди Мария, почему он мне так нравится? Во-первых, он как две капли воды похож на Франца Кафку; во-вторых, его телосложение — высокое, худощавое и юношеское [его прозвище в Аргентине — El Fideo (Тонкая макаронина)] — совершенно нетипично для быстрого дриблера, которым он, впрочем, и является — и, как мы видели в этом году, у него довольно широкий арсенал навыков на поле. Он играет за «Реал Мадрид», как ты знаешь, и выступал на фланге, пока клуб не купил Бэйла. Сначала он оказался на скамейке запасных, затем в полузащите, позади Бензема, где внезапно превратился в другого игрока или продемонстрировал новую грань своей игры, в том числе и длинные проникающие пасы. Перед чемпионатом мира я написал о нём небольшую статью для журнала, и для этого посмотрел немало видео с ним на YouTube. Конечно, на YouTube все игроки выглядят хорошо: большинство из них за сезон демонстрируют пару удачных финтов, которые, лишенные контекста и сотен неудачных минут вокруг них, производят впечатление. Тем не менее я видел, как Ди Мария обходил троих защитников, даже не касаясь мяча: он просто бежал за ним, сделал финт, и они один за другим отставали. Я видел, как он отдал один пас, который оставил всю оборону неудел и вывел Криштиану Роналду один на один с вратарем, и я видел, как Ди Мария бежал прямо на вратаря, который растопырил руки и ноги, сузив угол, а Ди Мария унизил его крошечным ударом носком, который мог бы выполнить даже ребёнок, промедлив достаточно долго, чтобы у вратаря не осталось шансов. Это было немного похоже на то, что Марадона сделал с Шилтоном [вратарь сб. Англии на ЧМ 1986] после того знаменитого дриблинга, когда он даже не сделал финт — это был «не-финт», то есть все ожидали финта, но его не последовало, он просто промчался мимо. Это тоже хитрость. Интуиция, импровизация — это не было отрепетировано, этого раньше не было, но это происходит, потому что он прочитал мысли соперника и поэтому он делает или что-то противоположное или вообще что-то совершенно другое.
***
Футбол — это одно из немногих общих увлечений для детей и взрослых, где они могут общаться на равных.
Сóкратес [на фото ниже] — король футболистов, которые отлично выглядят.
Фредрик:
Германия, Карл Уве, замечательная команда? Для меня, как для шведа, они всегда были на поле как старший брат — их практически невозможно победить, у них столько силы и энергии, что они почти всегда разрывают нас на куски. Я никогда не радуюсь, когда они забивают или выигрывают, но испытываю к ним огромное восхищение как к команде — интеллектуальное и слегка смиренное восхищение. Они никогда не трогают меня до глубины души. Немного похоже на моё восхищение Итало Кальвино, Борхесом, Флобером или Кортасаром. Фантастические мастера слова, но они никогда не трогают меня до глубины души. Не так, как это умеют Пруст, Томас Манн, Бальзак, Боланьо, Сименон или Ивар Ло. У немцев нет такого магического влияния на меня.
Исторические голы Диего Марадоны на ЧМ 1986:
Карл Уве:
Немцы — хорошо сбалансированная команда, невероятно надежная в обороне, они варьируют свою атакующую игру и создают моменты, плюс у них есть хорошие нападающие, которые неизменно забивают. Нынешний состав, который сыграет с Португалией, — вероятно, лучший из всех, что я видел в этом турнире до сих пор. Но в этом-то и заключается проблема: мы не смотрим футбол ради совершенства, сбалансированности, разнообразия и умной тактики. Мы хотим видеть, как преодолеваются слабости, нам нужен элемент неожиданности, что-то что невозможно предугадать, нам нужны импровизация, драматизм, риск. Одним словом, нам нужна жизнь, непредсказуемость. Или, короче, нам нужна человечность. Не то чтобы Германия была бесчеловечной — было бы глупо так говорить, — и не то чтобы она была похожа на машину, но, ну да, она успешна. Их стиль приносит успех. Теперь я иду вразрез со всем, что писал ранее, — что главная цель — победа, что бы это ни значило. Германия побеждает, а мне они не нравятся. Я ничего против них не имею, но они мне ничего не дают. В некотором смысле они безлики. Кто может испытывать какую-то страсть к Томасу Мюллеру? К Тони Кроосу? К Бастиану Швайнштайгеру? Итальянцы не безликие, они плохие люди, они делают плохие вещи, но делают их прекрасно — это либо зрелищно, либо уродливо, но никогда не безлико. Где-то в этом и кроется мое объяснение того, почему так мало людей за пределами Германии поддерживают Германию — я не знаю ни одного такого человека (хотя и это утверждение не совсем верно — я только что слышал, что кто-то видел в Осло детей в футболках с символикой Германии, что только укрепляет моё ощущение, будто мы живём в последние дни…).
В Германии, конечно, всё по-другому. Я был там после чемпионата Европы шесть лет назад. Наверное, именно тогда и произошёл прорыв этого поколения [игроков]? В любом случае, пожалуй, самым важным в том чемпионате было то, что немцам снова разрешили проявлять патриотизм, болеть за свою сборную без какого-либо чувства стыда. Я поговорил со своим немецким переводчиком, и у него на глаза навернулись слезы, когда он рассказал мне о своём сыне и его друзьях, о том, как они не боялись размахивать немецким флагом, делали это совершенно естественно, как болельщики любой другой страны. Потребовалось три поколения, чтобы это стало возможным. Мы также говорили о том молчании, которое царило в Германии на протяжении всех лет после войны, о том, как мало говорили о том, что тогда произошло — ни в общих чертах, ни в учебных заведениях, — но и в кругу близких: родители, дяди, тёти, бабушки и дедушки — никто не говорил, никто ничего не говорил. И поскольку мы знаем, какой это была война и что эти люди, должно быть, видели, пережили и потеряли, становится ясно, что это молчание, должно быть, оказало фундаментальное влияние на немецкое общество. Так что слезы на глазах были не из-за флага и национализма, а потому, что те, кто сейчас молоды, — это первое поколение, которое смогло вырваться из тисков войны и избавиться от того груза, которым она была. Когда тебя давит прошлое, будущего почти нет, внимание на нем не сосредоточено.
Я терпеть не могу Роналду (еще одно чувство, которое я разделяю почти со всеми), а Нани, если это вообще возможно, вызывает еще большее отвращение, и тем не менее я болел именно за эту команду. А удаление Пепе? Я не расстраиваюсь, когда происходит что-то подобное, и не считаю его жестоким, глупым и ужасным; напротив, меня злят все эти морализаторские комментарии, вся эта всезнайская позиция, которая возникает всякий раз, когда игрок теряет голову и получает красную карточку. Для меня ситуация была ясна: Пепе толкнул Мюллера, возможно, это был штрафной, а может и нет, но ни в коем случае не заслуживало желтой карточки, а затем Мюллер отреагировал так, будто получил удар головой. Почему? Он хотел, чтобы Пепе а) получил желтую, б) получил красную или в) потерял самообладание. Это была провокация. И Пепе дал себя спровоцировать. Но что он на самом деле сделал? Он наклонился к Мюллеру и закричал. Лицом к лицу. Но это не был удар головой, это не было опасно, это была чрезмерная опека [игрока игроком]. Вполне справедливо, что он получил красную карточку. Но называть его идиотом и говорить, что он испортил игру для команды — ну, именно ради таких моментов мы и смотрим футбол. Нам нужны сила, агрессия, индивидуальность, взрывы эмоций, непредсказуемость, и реакция Пепе выразила всё это. Называйте это тёмными искусствами, тёмной стороной, как вам угодно, но это связано с тем, что нам нравится больше всего. Марадона, человек, у которого было всё, был способен на всё: и на самые ужасные, самые грязные фолы, и на самые красивые и сверхъестественно умные пасы, финты и удары. Редко когда обе эти стороны сосуществуют в одном человеке.
Я был болельщиком «Ливерпуля», у меня был рюкзак с символикой «Ливерпуля» (но футболка «Эвертона» — только представь, мои родители, находясь в Англии, выбирая подарок на день рождения, купили футболку «Эвертона» своему сыну, преданному болельщику «Ливерпуля»), и я горячо болел за эту команду, пока Грэм Сунесс не стал главным тренером — с тех пор я перестал быть болельщиком и остался лишь симпатизирующим. (Под словом «болельщик» я имею в виду, что мне было действительно больно, когда они проигрывали — теперь это уже не так, а когда они выигрывают, по моим венам может пробежать легкое удовольствие.)
Я смотрел матч Бельгия — Россия вместе с Линдой [женой], игра только что закончилась — 1:0 в пользу бельгийцев благодаря голу, забитому за три минуты до финального свистка. На всех сайтах пишут, что это был скучный матч, худший из всех, что были до сих пор, но я так не считаю. Последние матчи Аргентины и Италии были слабыми, но этот я смотрел с интересом, возможно, потому что команды были настолько равны и не сдавались, особенно Россия. Это неплохая команда — у них всегда хороший технический уровень и скорость, но, как мне показалось, этой команде не хватало качества в атаке; они не проявляли особой инициативы у ворот соперника и могли бы играть ещё два часа, так и не забив. Бельгия играет очень неровно — не в плане состава, а в плане стиля игры: в прошлом матче они внезапно активизировались во втором тайме, а сегодня вечером — в последние десять минут. Что происходит, когда команда в течение восьмидесяти минут не имеет ни идей, ни драйва, а потом вдруг взрывается, начинает мчаться по полю и создает один шанс за другим у ворот? Чего не хватает, если у них явно есть способности, но они не могут их проявить? У Франции, Германии и Ганы, которые как команды не так уж отличаются друг от друга — хорошо сбалансированные, разнообразные, мощные, точные, — способности проявляются с самого начала. Похоже, что-то не так со структурой, с организацией, а также с коллективной волей. У Италии и Аргентины полностью отсутствует четкая тактическая схема и коллективная воля; их выступления оставляют желать лучшего — словно у них нет других вариантов, они полагаются на индивидуальные озарения отдельных игроков, в то время как у сборной Бельгии есть всё, но проявляется это лишь кратковременными всплесками.
И это подводит нас к кульминации последнего тура: матч Россия — Алжир. Согласен, что качество футбола, возможно, было не самым лучшим, но, на мой взгляд, ты попал в самую точку, отметив, что у алжирцев была «замечательная, почти религиозная самоотдача» — на протяжении многих лет я наслаждался широким, плавным футболом СССР, а позже и России, но у этой команды не было колорита: слишком много Капелло, слишком мало России — в конце концов, это нация со страстью и душой, но скорее в контексте трагедии, а не комедии, если придерживаться реальности стереотипов, — в то время как Алжир играл с заразительной самоотдачей, и я хотел, чтобы они победили. У них много игроков того типа, которых выращивает Франция; что неудивительно — насколько я знаю, многие из них родились и выросли там. Но ты видел интервью после матча? Я видел одно с капитаном команды. Он поблагодарил Бога за победу, а затем посвятил её арабскому миру. Это было фантастически, особенно внезапное появление Бога, которое сильно отличалось от «Руки Бога» Марадоны: здесь мы увидели благодарность, восторг и гордость, здесь на кону стояло гораздо больше, чем просто футбол.
Достоевский — как часто ты думал о нём, когда смотрел матчи сборной России? А о Джейн Остин — когда смотрел матчи сборной Англии? У меня в душе есть некое представление о том, что характеризует эти страны, когда я смотрю их игры, но создается впечатление, будто их литература не имеет к этому отношения — возможно, потому что она создана вопреки своей стране происхождения. Эта двойственность не позволяет считать писателя представителем страны, как это бывает с футбольной командой: там нет никакой двойственности, и это хорошо, нам это нужно.
Сейчас, спустя три минуты [после начала], создается впечатление, что Голландия победит. Разве с футбольными матчами не так же, как с книгами: их можно оценить уже по первым строчкам?
***
Ненавижу пропускать начало матчей. Есть что-то особенное в том, чтобы смотреть матч с самого начала — только так можно понять его особую динамику. Все матчи разные, как ты знаешь, у каждого свой ритм и своя логика.
***
Сейчас без двадцати десять, матч Германия — Алжир начнется через двадцать минут. Газета «Гардиан» написала, что Томас Мюллер выглядит как стоматолог, а не как футболист — это правда и даже в некотором роде облегчение: надоедают все эти татуированные руки и шеи, все эти выбритые виски и модные стрижки, и начинаешь замечать и сопереживать тем, кто выглядит нормально и не так уж круто. Мой любимец — Диего Годин из Уругвая, он вполне мог бы работать в филиале скандинавского банка в Монтевидео — и, конечно же, Ди Мария из Аргентины, потому что даже его татуировки не затмевают того факта, что он похож на Франца Кафку. Но не поэтому он мой любимый игрок турнира. А потому, что мне нравится его стиль, его финты, трюки, все те изящные приёмы, которые есть в его арсенале. Он — полная противоположность Халку[игрок Бразилии], он — анти-Халк …
***
Мы стали свидетелями невероятного количества голов. Некоторые из них были эффектными, некоторые — красивыми, а некоторые — удачными. Какие из них первыми приходят на ум? Для меня нет никаких сомнений. Это два гола Суареса в матче против Англии. То, как он поворачивает тело и направляет мяч в ворота почти без усилия в первом случае, а во втором — то, как он, казалось бы, теряет равновесие на полной скорости, словно собирается упасть, но выпрямляется и наносит удар, который становится голом с того момента, как он начинает движение бьющей ногой: как я писал в тот день — сколько же было желания в этом ударе!
Голы Луиса Суареса Англии на ЧМ 2014:
Ты прав насчёт того, сколько потрясающе хороших игроков небольшого роста участвует в этом чемпионате мира: среди них не только Вальбуэна и Месси, но и Шакири из Швейцарии — он забил три гола в одном матче на групповом этапе и продемонстрировал отличную технику, совершил несколько потрясающих действий, к тому же обладает скоростью и мощным ударом. Но в нём было что-то, что мне не нравилось: его финты на меня не действовали, мне не нравилась та аура, которую он излучал. Я знаю, это несправедливо — это немного похоже на то, как сказать о писателе, что тебе всё равно, насколько хороши его книги, если что-то в его характере тебя отталкивает, и ты даже не можешь объяснить, что именно — может быть, то, как он ходит.
Но это одна из тех вещей, которые мне нравятся в футболе: не нужно обосновывать свои мнения. Не нужно вообще ни о чём спорить. Можно полагаться исключительно на чувства. Аргентина играет в дерьмовый футбол? Я их обожаю. Германия играет в красивый футбол? Плевать.
***
Фредрик о проблемах нонфикшн-писателей, пишущих не на английском:
Странное ощущение, не в последнюю очередь потому, что я знаю: я, вероятно, тот европеец (возможно, я немного преувеличиваю, но на самом деле так и считаю), кто лучше всех разбирается в истории футбола в Бразилии, но мне не повезло — на пути у меня стоит некий Алекс Беллос (англичанин, который также написал книгу об истории футбола в Бразилии «Futebol, The Brazilian Way of Life», из-за чего мне закрыт доступ как к американскому, так и к британскому рынкам; зачем обращаться к какой-то заштатной стране [Швецией] за информацией по этой теме, когда у нас есть Беллос?).
[Англоязычная книга Алекса Беллоса о бразильском футболе, на которую сетует Фредрик. Хорошая вещь, кстати. Вот ее перевод на русский на Спортсе.]
Карл Уве:
В любом случае, Роббен — лучший игрок турнира на данный момент, ведь судьба всей его команды зависит от его работоспособности, причём, на мой взгляд, в ещё большей степени, чем судьба Аргентины с Месси. Но я по-прежнему его терпеть не могу, и его впечатляющие прорывы ничего не значат, потому что это он их совершает. Это несправедливо, нелогично, иррационально, однако, в отличие от всех других суждений, которые я высказываю в своих статьях, это мне оправдывать не нужно. Это футбол, я могу говорить, что хочу, — это моя привилегия как зрителя. Это очень предвзято. Почему мне не нравится лучший игрок турнира? Думаю, дело в том, как он ходит — с распростертыми в стороны руками — и в его лице. Другими словами, его язык тела говорит о чём-то, что мне не нравится видеть. Странно, что его язык тела мешает мне и многим другим оценить то, что он на самом деле делает на поле — а это исключительно, — однако такова реальность. Мне кажется, здесь становится очевидным одно: насколько важна внешность, насколько важен язык тела, все те черты игрока, которые воздействуют на эмоции, и насколько табуировано об этом говорить или признавать это. Мы, по нашему собственному мнению, являемся рациональными существами: мы думаем, судим, анализируем всё с определённой объективностью. Для этого внешний вид не имеет значения. Но, возможно, всё наоборот. Внешний вид и язык тела значат очень много, они превосходят анализ, хотя мы этого и не осознаём, потому что мы рационализируем чувства, рационализируем импульсы, превращаем их в аргументы: Роббен обманывает, он симулирует, он нам не нравится. Но Марадона же обманывал и симулировал, и он нам нравится, не так ли?
***
Голы Робина ван Перси и Хамеса Родригеса на ЧМ 2014:
Совершенно верно, что голы ван Перси и Родригеса радуют глаз больше всего, поскольку они зрелищны, в то время как два гола Суареса «прозаически прекрасны», как ты написал несколько писем назад. Именно поэтому мне нравятся голы Суареса, ведь, прежде всего, эти голы эффективны: их красота заключается в том, что он делает ровно столько, сколько нужно, чтобы забить мяч в ворота, и ничего лишнего — причем, должен добавить, с головокружительно высоким уровнем сложности, ведь речь здесь идет не о ударе с лету в пустые ворота, — и именно поэтому я ставлю голы ван Перси и Родригеса ниже, хотя объективно они явно более эффектны и на самом деле не должны были быть возможны: если бы мы десять раз отдали мяч Блинду, а он десять раз навесил на ван Перси, прорывающегося по центру, то, возможно, был бы один гол, но никогда с таким совершенством, как в оригинале, и именно поэтому мы им восхищаемся — это не должно было быть возможно, но именно в тот момент, при тех обстоятельствах, это всё же произошло. То же самое и с голом Родригеса. Его сложно повторить (но это не так невозможно, поскольку в этом участвовал только один игрок, без взаимодействия с партнёрами, так что — немного похоже на удар «ножницами» Златана против Англии), и в этом смысле удар Тима Кэхилла с лету после паса с сорока метров выглядит более зрелищно, чем удар Родригеса с отскоком от груди. Но все это — цирковые голы! А голы Суареса были футбольными.
Завтра всё решится.
Пусть Бразилия победит Германию.
С наилучшими пожеланиями,
Карлувальдо
[Бразилия проиграла 1−7]
Крах такого масштаба на этом уровне ещё никогда не происходил. Но, наблюдая за этим, я подумал, странно, почему это не случается чаще. Почему Бразилия проиграла Германии со счётом 1:7, а Гана — нет? Разве Бразилия не сильнее Ганы? Гана держала Германию в напряжении, сеяла панику в немецких рядах и, при небольшой доле везения, могла бы победить. А Гана — это африканская сборная, не обладающая таким огромным опытом выступлений на чемпионатах мира, как Бразилия. Разница здесь абсолютно решающая: Гана знала, что Германия — лучшая команда в мире, и адаптировала свою игру соответственно. Держите порядок, что бы ни случилось, не устремляйтесь вперед всеми силами, оставайтесь сзади, контролируйте, соблюдайте баланс — возможность забить гол всегда найдётся. У Бразилии никогда не было такого подхода. Они никогда не считали Германию лучшей командой, и им никогда не приходило в голову, что единственный шанс на победу заключался в том, чтобы выжидать, лишить соперника пространства в середине поля, играть плотно и жестко, бегать и бегать. Бразилия думала, что сможет доминировать в игре, переиграть Германию — в этом и заключался весь их план на матч, и он только укрепился, когда они пропустили гол: они хотели атаковать, считая, что скоро вернут контроль над игрой, и это, мой друг, называется высокомерием. Бразилия была горда, и, как во всех трагедиях, именно это привело к падению главного героя.
***
Довольно часто я задаюсь вопросом, всё ли со мной так. Я могу смотреть матч по телевизору, полностью погрузиться в него и быть абсолютно заворожённым, наполненным азартом и напряжением игры, а потом, когда на следующий день читаю статью о матче в газете, там написано, что игра была скучной, ничего не происходило, что это был отвратительный футбол — и всё. Вчера это произошло снова. Я смотрел Аргентину — Голландию, и это было фантастическое противостояние, потому что оно было настолько равным: обе команды играли почти идеально в обороне, нейтрализовали нападающих соперника на протяжении всех девяноста минут, пытались пробить оборону, прорваться, забить гол — и он мог случится. В любой момент, но этого не произошло. По истечении 120 минут счёт по-прежнему оставался 0:0…
***
Забить семь голов в полуфинале, просто забивая их один за другим, потому что нет сопротивления, — с футбольной точки зрения это не волшебство, но с человеческой точки зрения это волшебство; это трагедия, и она развернулась на наших глазах, в Бразилии, с участием Бразилии, и она обогатила этот чемпионат мира; это был незабываемый матч, я всегда буду его помнить. Но если рассматривать его как футбольный матч, то игра Аргентина — Нидерланды была с отрывом лучше. И она столь же уникальна, как и матч Германия — Бразилия, потому что, насколько я знаю, это был первый полуфинал в истории, завершившийся со счётом 0:0 (конечно, в итоге Аргентина потом выиграла 4:2 в серии пенальти).
***
Мне немного неловко от мысли, что ты упомянул о моем отношении к Аргентине в машине в присутствии своих бразильских друзей. Дело не в том, что я что-то имею против атакующего футбола — моим любимым игроком с самого начала этого чемпионата мира был Анхель Ди Мария, и найти более атакующего игрока, чем он, было бы непросто — и я уже упоминал свой любимый матч всех времен, полуфинал 82-го года, в котором было всё: и темп, и открытые зоны, и моменты, и шесть голов (не так ли?). На мой взгляд, все те, кто отмахивается от таких матчей, как вчерашний (Аргентина-Голландия, 0:0), называя их скучными, антифутбольными, «смертью» и так далее, или, как твои друзья, вообще не считают это футболом, они не видят важнейшей части игры, и иногда это меня раздражает. Самое фантастическое в футболе — это то, что его можно смотреть на любом уровне, и всегда найдётся что-то интересное. Даже матч 7-го дивизиона в Бергене, если смотреть его с самого начала, затягивает: там происходят разные драматические моменты и появляются самые разные персонажи. То же самое может произойти и на юношеских матчах. Правда, интерес должен быть с самого начала.
***
Когда я рос, английский футбол был для меня главным событием просто потому, что именно его показывали по телевизору. […] Матчи норвежских команд не транслировались, только несколько минут в воскресном спортивном обзоре, когда выбирали три матча, и мы всегда надеялись, что среди них будет «Старт». Когда мне было тринадцать, мы переехали в Твейт, недалеко от Кристиансанна, и мой сосед, на год младше меня, увлекался футболом не меньше моего. У них [команды Старт] было своё маленькое поле с воротами у реки, которая иногда выходила из берегов весной и осенью. Мы собирались там, компания друзей, и играли от рассвета до заката. Когда мы подросли, стали вместе ходить на матчи; мы поняли, что, если приезжать задолго до начала матча, у ограды в лесу не было охранников, поэтому мы перелезали через нее, немного прятались, а потом неспешно шли к трибунам прямо под небольшой телебашней и занимали лучшие места, не платя за билеты. Мы также стали ездить на автобусах с болельщиками на некоторые выездные матчи. Поэтому для меня смотреть норвежский футбол по телевизору всегда было чем-то необычным — я ассоциирую футбол с Англией, ведь тогда мир именно так и делился.
***
Мы говорили о странном явлении, которое называется «быть в форме». Ты сам это знаешь. Когда во время игры всё складывается так, как тебе хочется. Ты можешь делать то, чего раньше не делал. Всё идёт как по маслу. Всё получается. А потом вдруг всё прекращается. Поток иссякает, ты больше ничего не можешь сделать, возникает блокировка, ты «теряешь форму». Что это за явление? Оно применимо не только к футболу, но и ко всем сферам жизни, где нужно показывать результат, в том числе к писательству. Можно сидеть и мучиться, а ничего не получается: возникает блок, нет потока, только сопротивление, и текст получается безжизненным, скованным, искусственным, неровным. А потом вдруг всё может «развязаться». Вдруг всё начинает легко даваться. Вдруг ничего не составляет труда, текст оживает, всё становится возможным. Это то же самое явление? Мне так кажется. Сейчас в своём творчестве я ищу путь к этим зонам потока. Как только я попадаю туда, всё идёт само собой, мне не нужно ничего делать. Но именно попадание туда даётся с трудом, именно в этом и заключается вызов. Все сомнения, всё самопрезрение, весь стыд и вся самокритика должны быть преодолены, нужно проработать их, и тогда, если это произойдёт — а никогда не знаешь, произойдёт ли, — нужно просто писать. Тогда происходит то, что ты описываешь: текст может быть перегружен деталями и при этом оставаться живым. Обычно я мало что помню из того, что вижу и переживаю, у меня плохо получается замечать вещи и фиксировать их в памяти, но когда я пишу и нахожусь в том состоянии, когда всё даётся легко, оказывается, что я всё-таки заметил и зафиксировал эти вещи, но не с помощью сознания, а чем-то другим. И мне кажется, то же самое происходит с футболистом, находящимся в форме: всё происходит просто так, без раздумий. Как только начинаешь об этом думать — что мне делать, а чего не делать? — классический пример это нападающий, который не забивает несколько матчей подряд, — ты застываешь, а как только застынешь, будет только хуже. Речь также о том, чтобы тренироваться как можно больше часов, чтобы в итоге можно было исполнять с завязанными глазами, зная, как и что нужно делать, без необходимости лишний раз задумываться. Музыканты — мой любимый пример: они не задумываются о том, что делают, они делали это столько раз, что инструмент стал частью их самих, и они сами — это музыка: музыка футбола, музыка письма, к которой мы стремимся.
Комментарии