Все о футболе в Иране – как он стал зеркалом общества. Лекция ученой-ираниста
Записала Любовь Курчавова.
На фоне ЧМ-2026, где Иран проведет как минимум три матча в США, хочется узнать все о месте футбола в жизни страны.
Какой была игра до Исламской революции? Запрещали ли ее после 1979-го? А что с футболом сейчас? Кто контролирует клубы? Как в Иране болеют за любимые команды? Как спорт связан с политикой?
Ответить на эти и многие другие вопросы нам помогла кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН Лана Раванди-Фадаи.
Передаем слово.
Футбол в Иране до революции: как выбор любимой команды отражал политические взгляды
В 1940-1950-е годы главным народным спортом еще оставалась борьба. Футбол только набирал силу и стал по-настоящему массовым, шумным и городским лишь к концу 1960-х, когда Иран быстро урбанизировался, а люди миллионами переезжали в большие города. Прежде всего – в Тегеран.
Стадион превращался в новую арену коллективных эмоций. Именно тогда футбол вытеснял борьбу из центра общественного внимания. В середине 1960-х телетрансляции позволили иранцам (телевизоры были в основном у горожан) следить за игрой из дома.
Для шахского государства спорт вообще был частью языка модернизации, а футбол – его самой зрелищной и заразительной частью. Через него хотели показать Западу: «Видите, как быстро мы европеизируемся. Даже ваш любимый футбол вовсю перенимаем».
Очень показательно, что клубы той эпохи быстро превратились в социальные лагеря. Возьмем «Шахин», который появился в 1942-м в Тегеране. Его основал Аббас Экрами – не просто функционер, а человек с педагогическим взглядом на спорт. Для него футбол был частью воспитания молодежи: дисциплина, образование, мораль. Именно поэтому «Шахин» быстро стал не просто командой, а своего рода социальной средой. Уже к 1950-1960-м это был один из самых популярных клубов страны, особенно среди студентов и городской молодежи. «Шахин» воспринимался как народная и относительно независимая от власти команда.
Совсем иной символический ореол был у «Таджа» (с 1979-го клуб называется «Эстегляль» – Спортс’’), который появился в Тегеране в 1945-м. Он вырос из структуры, связанной с государством и военной элитой, а его руководитель Парвиз Хосровани позднее стал одним из доверенных людей режима. В отличие от «Шахина», который воспринимался народным, «Тадж» ассоциировался с элитой и властью.
Дальше происходит важный перелом.
В 1967-м «Шахин» внезапно распускают. Официально – из-за конфликта с футбольной федерацией, но в иранских источниках часто подчеркивают, что дело глубже: клуб стал слишком популярным и самостоятельным. Роспуск «Шахина» выглядел скорее политическим жестом против слишком популярной среды.
И тут появляется «Персеполис», который основали в 1963-м. Он стал по-настоящему большим клубом именно после 1967-го, потому что в «Персеполис» перешла значительная часть игроков и болельщиков «Шахина». Этот клуб – в каком-то смысле «наследник» «Шахина» по духу и аудитории.
Поэтому соперничество «Таджа» и «Шахина», а затем – после роспуска «Шахина» – «Таджа» и унаследовавшего шахинскую харизму «Персеполиса» выходило далеко за рамки обычных соревнований. На трибунах это считывалось как спор о том, где «власть», а где «народ». Многие противники режима в матчах интуитивно тянулись к «Шахину», а затем к «Персеполису».
Как футбол стал идеальным развлечением для большого города
Именно поэтому футбол в позднешахском Иране стал частью городской культуры. Ее сердцем был стадион «Амджадие» – первый большой современный спортивный комплекс Тегерана, открытый еще в 1939-м и рассчитанный примерно на 25 тысяч зрителей. Интересно, что его проектировал русско-иранский архитектор Николай Марков, работавший в Иране после революции 1917-го. Кстати, подготовила про него книгу – она скоро выйдет.
«Амджадие» – первый современный стадион в стране.
Он стал центром футбольной жизни до появления стадиона «Азади» в 1970-х. Несмотря на относительно небольшую вместимость, на ключевых матчах конца 1960-х и 1970-х вокруг футбола уже кипела столица. После победы сборной Ирана в Кубке Азии 1968 года Тегеран буквально вышел на улицы, а матч с Израилем собрал около 40 тысяч человек и превратился в политически заряженное событие, в котором соединились футбол, патриотизм и эмоции.
Это очень важная деталь: в эпоху шаха футбол не был «аполитичным развлечением». Наоборот, стал одной из немногих легальных массовых сцен, где общество училось переживать себя как толпу, город, нацию. Неслучайно в последние годы монархии религиозные противники режима иногда обвиняли власть, что та насаждает футбол, чтобы отвлечь молодежь от политики и «серьезных» вопросов.
Если посмотреть шире, очевидно, что футбол был лишь частью большой перестройки досуга. В Иране той эпохи старые формы свободного времени – чайханы, кофейни, нарды, шахматы, рассказывание историй – никуда не исчезли, но рядом с ними быстро росли новые городские развлечения: кинотеатры, кафе, поездки, спортивные клубы, бассейны, теннисные корты. Очень характерен проект «Ках-е Джаванан» – «Дворцы молодежи», которые открывались с 1965-го. Там государство предлагало молодежи спорт, языковые курсы, музыку, театр, шахматы, библиотеку, кафе и вообще управляемое пространство современного досуга.
В этом мире футбол оказался идеальной формой времени большого города: дешевой, коллективной, шумной, понятной и рабочему югу Тегерана, и новому богатому среднему классу, и студентам, и чиновникам. До 1979-го футбол в Иране довольно быстро прошел путь от одной из западных новинок до центрального ритуала городской современности – с клубными мифами, социальными кодами, политическими намеками и особой энергией. Матч = способ увидеть самого себя.
Сначала футбол в Иране был именно столичным явлением. Тегеран как быстро растущий мегаполис задавал тон: там были университеты, армия, иностранное влияние, инфраструктура. Но это не значит, что в других городах не было футбола – просто он был не таким медийным. Ситуация изменилась в 1960–1970-е годы. Появились сильные команды в других крупных городах, в том числе населенных в основном национальными меньшинствами – Исфахан, Тебриз (там преобладают азербайджанцы), Абадан (большинство жителей – арабы). Особенно в этом контексте важен арабоязычный юго-запад Ирана, где была развитая нефтяная промышленность (например, в Абадане).
Это способствовало быстрому развитию футбола через рабочие сообщества и контакты с иностранцами. Но все равно: центр оставался все-таки в Тегеране, и главные клубные мифы формировались именно там.
Как изменился футбол после революции: от подозрительного внимания новой власти – к принятию. Даже пытались запретить шорты
После революции 1979 года футбол, разумеется, не отменили, как не отменили многие другие явления модернизации, к которым иранцы привыкли. Например, современные музыкальные инструменты, хотя западную музыку жестко ограничивали.
Но все же восприятие футбола постарались изменить.
Новая власть представляла, что революция должна изменить не только политический строй, но и саму ткань повседневности – университет, кино, театр, семейные нормы, внешний вид, язык публичного поведения. И, конечно, спорт.
Руководсто поначалу смотрело на футбол как на подозрительную часть старого, «неисправленного» мира, которую надо очистить, дисциплинировать и привести в соответствие с новыми нравственными представлениями. В первое постреволюционное десятилетие режим стремился выработать некий «исламский» или «революционный» спорт, но так и не придумал работающую модель.
Футбол, как и кино или театр, власть хотела переделать, но до конца подчинить не смогла.
В первые месяцы после революции иранцам было, конечно, не до футбола. Спортивные соревнования приостановили, первые матчи проходили в условиях повышенной охраны, с вооруженными силовиками на стадионе. Например, были претензии к привычной футбольной форме: на поле пытались не допускать в шортах, которые считались греховной одеждой. Некоторые футболисты выходили в спортивных штанах или другой дополнительной одежде.
И все же футбол не стал жертвой запрета. Скорее, попал в полосу идеологического недоверия – и только поначалу. В середине 1980-х в иранской печати можно встретить тексты, где футбол прямо называли «инструментом империализма». Один из таких примеров – статья в газете «Джомхури-э Эслами» в мае 1986-го, где игра описывалась как чуждый и опасный феномен. Но это вообще был дух тех лет: все массовое, эмоциональное, зрелищное и не вполне контролируемое вызывало подозрение. Власть опасалась не только западного влияния как такового, но и самой логики толпы, боления, шумного коллективного азарта, который трудно встроить в строгую моральную схему заповедей ислама.
Та же логика распространялась и на другие развлечения. Революция изменила не только политические лозунги, но и сам ритм жизни: кино, музыка, бытовые формы досуга, видеокассеты, а позднее и спутниковое телевидение – все это в той или иной степени стало предметом контроля. Но это и понятно: здесь легче пресекать нарушения заповедей.
Показателен сюжет с видеомагнитофонами: уже в самой иранской официальной и полуофициальной прессе спустя годы признавали, что в 1980-е видео фактически запретили. Бывший президент Хасан Роухани вспоминал, что тогда многие всерьез боялись, что «вера молодежи сразу исчезнет», если распространится видеоплеер. Это характерный показатель атмосферы того времени: государство пыталось регулировать не только политику или публичную речь, но и домашний досуг.
Это были годы войны с Ираком – очень тяжелое время для Ирана. Досуг все чаще перетекал в религиозные и коллективистские формы: мечеть, благотворительные и идеологические мероприятия, семейный круг, контролируемые культурные пространства. Но футбол все равно выжил. Оказался слишком популярен, слишком глубоко сидел в городской привычке.
Более того, некоторые исследователи прямо пишут, что популярность футбола и даже поведение зрителей, их лозунги и стихийные реакции, которые не всегда совпадали с исламскими нормами, делали стадион конкурентом официальной системы ценностей. В этом и был парадокс исламской республики: она не любила неуправляемую массовую эмоцию, но не могла отказаться от самой популярной ее формы.
Самым долговечным и символически важным запретом стал недопуск женщин на мужские спортивные соревнования. До революции женщины могли ходить на стадионы, но после трибуны стали только мужским пространством. Объясняли то религиозными соображениями, то «неподходящей» атмосферой. Важно понимать: прямого закона, запрещающего женщинам входить на стадионы, нет. Но на практике это стало нормой на десятилетия.
Фанаты, конечно, тоже были. Власти тревожились и из-за кричалок, и из-за общего типа поведения толпы, который плохо поддавался идеологическому воспитанию. Из ярых фанатов просто невозможно сделать тихих благочестивых аскетов, которые бы постоянно размышляли о заповедях. Так что фанатская жизнь никуда не исчезла – но продолжалась в атмосфере контроля. Стадион не стал местом полной свободы, но и не превратился в мертвое пространство. Он остался шумным, непослушным, мужским и до конца не прирученным.
Очень многое решил иранско-иракский конфликт. Война не убила футбол, но искалечила его. Полноценная лига надолго рассыпалась, организовывать переезды и проводить соревнования стало гораздо труднее, поэтому в 1980-е шли более разрозненные турниры – например, региональные. Позднее появилась Лига Годс – своего рода мост между военным десятилетием и возвращением более стройной системы. Тогда футбол был не столько индустрией развлечения, сколько знаком, что жизнь не остановилась.
И вот здесь начинается самое интересное. С середины второй половины 1980-х ранний революционный энтузиазм пошел на спад. Стало понятно, что невозможно всех иранцев сделать духовно-совершенными. Власти осознали: для укрепления исламских ценностей в обществе надо работать гибче. Тогда отношение государства к большому спорту стало заметно прагматичнее. То, что в начале десятилетия казалось морально сомнительным и политически второстепенным, к концу 1980-х начали принимать как полезный и даже престижный ресурс.
Именно с середины 1980-х высшее руководство признало легитимность спорта, и иранский футбол постепенно вернулся на более привычную для мирового футбола траекторию. Иными словами, власть перестала спрашивать: «Можно ли вообще жить с футболом?» Она решила гармонично встроить его в социальную жизнь страны, которой понадобились не только благочестивые знатоки ислама и Корана, но и профессиональные спортсмены.
После Исламской революции футбол в Иране сначала пытались морально пересобрать, потом держали под подозрением, затем терпели как массовую привычку. Но в конце концов приняли как необходимую часть общественной жизни.
Футбол в Иране после революции: как власть научилась использовать успехи на поле для безопасного проявления народных эмоций
Иранский футбол 1980-2000-х как бы напоминает карту самой Исламской Республики – с ее институтами, силовыми структурами, полугосударственными фондами и логикой контроля. После революции частный капитал исчез как значимая сила. На его место пришли государственные игроки.
Самый наглядный пример – трансформация крупных тегеранских клубов. «Эстеглаль» (буквальный перевод – «независимость») раньше назывался «Тадж» (буквальный перевод – «корона»). Из прежнего названия очевидна тесная связь с монархической элитой. После революции название изменилось, и клуб оказался под контролем Министерства спорта и других ведомств. Его главный соперник – «Персеполис» – тоже прошел турбулентность: от опеки государственных фондов до прямого управления государственными организациями.
По сути, оба клуба стали частью государственной системы, даже если формально иногда оформлялись как «общественные» или «полугосударственные».
В 1980-1990-е годы в иранском футболе укрепилась модель, где клубы принадлежали или были связаны с крупными государственными корпорациями и силовыми структурами. Классические примеры – «Сепахан», за которым стояла металлургическая компания Mobarakeh Steel, или «Трактор», исторически связанный с тракторным заводом в Тебризе. Были и клубы, прямо аффилированные с армией или Корпусом стражей исламской революции. Например, ПАС (ПАС – сокращенно от пасдар – член КСИР) – команда полиции и сил безопасности.
В итоге в иранском чемпионате под видом клубов выступали целые институты: армия, промышленность, государственные министерства, полугосударственные экономические структуры.
Уже к 1990-м фанатская культура снова бурно росла, причем еще интенсивнее, чем до революции.
Огромные стадионы вроде «Азади» собирали десятки тысяч зрителей, и там рождалась особая атмосфера: мужская, шумная, эмоциональная, иногда – агрессивная. При этом фанатская культура приобрела новые оттенки. В Тебризе боление за «Трактор» стало выражением региональной и этнокультурной идентичности азербайджанцев Ирана; в Тегеране противостояние «Эстегляля» и «Персеполиса» несло социальные и символические смыслы – от классовых ассоциаций до политических намеков. Иногда стадион становился местом, где звучали выходящие за рамки спорта лозунги. Это превращало матч в форму почти карнавальной, но вполне ощутимой общественной артикуляции.
Футбол в этот период стал инструментом политики – но не в прямолинейном пропагандистском смысле. Больше как пространство управления эмоциями и мобилизации. Победы сборной, особенно выход на чемпионат мира 1998-го, превращались в моменты национального единства. Улицы Тегерана заполнялись людьми, а власть получала редкую возможность канализировать массовую радость в безопасное русло. Футбол становился «выпускным клапаном» общества.
Одновременно он оставался и потенциальной зоной риска. Массовое скопление людей, сильные эмоции, относительная свобода выражения – стадион был местом, где проявлялись скрытые социальные напряжения. Поэтому контроль был необходим.
К началу 2000-х в Иране сложилась парадоксальная, но устойчивая модель. Структурно футбол был глубоко государственным (клубы, деньги, управление), но одновременно оставался одним из немногих пространств живой, не до конца контролируемой общественной энергии. Это был спорт, в котором играли не только команды, но и институты власти, а болели не только за клубы, но и за идентичности – городские, социальные, иногда даже политические.
Именно поэтому иранский футбол так трудно понять, если смотреть на него только как на игру. Это сцена, где общество и государство постоянно проверяли границы друг друга.
Футбол в Иране сейчас: почему каждое действие игрока могут воспринять как политический жест (даже если он не подразумевался)
Сегодня футбол – одновременно отдых, символ. А иногда – осторожная форма высказывания.
Футбол, конечно, остается главным развлечением. Матчи «Персеполиса» и «Эстегляля» до сих пор собирают огромную аудиторию, во время дерби Тегерана город буквально останавливается. Огромный стадион «Азади» даже в эпоху интернета и спутникового телевидения продолжает быть местом притяжения – не только из-за игры, но и из-за атмосферы коллективного переживания. Люди приходят туда за эмоцией, шумом и ощущением, что ты часть чего-то большого. В этом смысле футбол – по-прежнему «социальный клей».
Самый яркий пример – вопрос о женщинах. Десятилетиями их не было на стадионах, но в последние годы ситуация меняется: сначала их частично допустили на отдельные матчи, потом их становилось все больше. Изменение кажется небольшим, но в иранском контексте оно символическое: стадион превращается в пространство, где обсуждается не только футбол, но и место женщины в обществе, границы дозволенного.
Фанатская культура тоже изменилась. Если раньше стадион был почти исключительно мужским, сегодня он стал частью более широкой медиасреды. Соцсети, мессенджеры, фанатские страницы – все это создает новую форму боления. Эмоции выходят далеко за пределы трибун. Любая кричалка, любой инцидент, любой жест игрока может мгновенно разойтись по стране. Наиболее популярны инстаграм и телеграм. Формально не все глобальные платформы одинаково доступны, но на практике иранские пользователи активно присутствуют во всем цифровом пространстве. Футбол выходит за пределы стадиона и становится частью постоянного онлайн-диалога.
Клубное управление при этом сохраняет старую проблему: оно по-прежнему во многом остается государственным или квазигосударственным. «Персеполис» и «Эстегляль» формально обсуждают приватизацию уже много лет, но на практике государственное влияние сохраняется – через финансирование, назначение руководителей, контроль над инфраструктурой. При этом возникают новые элементы: частные спонсоры, коммерческие контракты, попытки модернизировать управление по международным стандартам. Но модернизация идет медленно и постоянно сталкивается с политическими и экономическими ограничениями.
Региональные клубы вроде «Трактора» играют особую роль: там футбол – это выражение локальной идентичности. В Тебризе, например, матчи «Трактора» – почти культурное событие, где тесно переплетаются язык, гордость за родной край и иногда политические оттенки. В таких местах футбол особенно ясно показывает, как разнообразно устроено иранское общество.
И, наконец, сборная. Каждый ее успех – момент, когда различия на время стираются. Но даже здесь политика не исчезает. Игроки оказываются в сложном положении: они одновременно символы страны, представители государства и в то же время – фигуры, на которые проецируются ожидания общества. Их жесты, молчание или слова могут восприниматься как политическое высказывание, даже если они этого не планировали.
Манера празднования гола, поведение во время гимна или активность в соцсетях вызывают обсуждение и воспринимаются как отражение более широких общественных настроений. Это необязательно осознанная политическая позиция игрока – скорее, эффект того, что футбол в Иране остается важной частью общественной жизни.
Недавний пример с Сердаром Азмуном показателен.
В медиа писали, что его нет в сборной из-за фотографий с руководством ОАЭ в момент обострения отношений между странами. Это восприняли как неподходящий жест в политически чувствительный период. Важно правильно понять контекст. В иранской логике это воспринимается не столько как «наказание за личное поведение», сколько как вопрос символической роли сборной. Ее игроки – не просто спортсмены, а представители страны. Особенно в периоды внешнего напряжения. Поэтому к их публичным жестам предъявляются более строгие ожидания.
Наказания такого рода, как правило, возникают именно в периоды повышенной политической чувствительности – во время конфликтов, протестов или напряженных международных отношений. Все-таки на страну напали. Страна воюет, погибают люди.
При этом реакция чаще всего носит не юридический, а институциональный характер: речь о временном отстранении, невызове в сборную, публичной критике в медиа. Это скорее вопрос «допуска к символическому представительству», чем прямого наказания в уголовном смысле.
Считается, что игрок сборной должен учитывать не только свою карьеру, но и контекст, в котором находится страна. Это не уникально для Ирана: в разных странах в моменты кризисов к спортсменам тоже предъявляются повышенные ожидания, просто в Иране эта логика выражена сильнее.
Современный иранский футбол = постоянный баланс. С одной стороны, это по-прежнему любимое развлечение миллионов, привычный ритуал, часть повседневной жизни. С другой – чувствительный барометр, который реагирует на любые изменения в обществе: от гендерных вопросов до региональной идентичности.
Именно поэтому футбол в Иране так интересен: он не просто отражает реальность – иногда он позволяет ее увидеть яснее, чем любые официальные заявления.
Как женский футбол помогает понять Иран
До 1979-го женский футбол в Иране существовал, но скорее был символом модернизации, чем массовым явлением. Большинство женщин были очень традиционно настроены, не умели читать и писать, так что не спешили на стадионы.
Но в эпоху шаха Мохаммеда Резы Пехлеви (последний шах Ирана, правивший до Исламской революции 1979 года – Спортс’’) государство активно продвигало идею «современной женщины»: образование, работа, участие в общественной жизни.
В этом контексте в крупных городах появлялись женские спортивные команды, в том числе футбольные. Они существовали при клубах и университетах, иногда даже участвовали в международных турнирах. Но важно понимать: это элитарная история, связанная с городским средним классом, с Тегераном и несколькими крупными городами. Для большинства общества – особенно вне крупных центров – она оставалось чем-то чуждым или по крайней мере необычным.
И все же сам факт существования женского футбола многое значил. Показывал, что границы допустимого расширяются.
Революция 1979-го обрывает эту линию почти мгновенно.
Женский футбол фактически исчезает. Новая система ценностей радикально пересматривает саму идею женского присутствия в публичном пространстве, прежде всего как раз в спорте. В первые годы после революции приоритеты были другими: война, идеология, перестройка общества. Женский спорт в целом оказался на периферии, а футбол – как контактная, публичная, «мужская» игра – тем более.
Но уже в 1990-е годы начинается осторожное возвращение. Женский футбол возрождается. Сначала почти незаметно, на уровне школьных и университетских команд, затем появляются первые организованные соревнования. Только развивается он в строго заданных рамках: обязательный хиджаб, закрытая форма, гендерная сегрегация, ограниченный доступ к стадионам. Женские команды тренируются на отдельных площадках, часто в неудобное время, без зрителей и медиа.
Показательный момент – борьба вокруг формы. Международные футбольные правила долго запрещали ношение хиджаба на поле, и это фактически блокировало участие иранских футболисток в официальных турнирах. В 2011-м женскую сборную Ирана не допустили к матчу из-за формы – игроки вышли в хиджабах, и матч отменили. Это вызвало большой резонанс и стало частью более широкой дискуссии, в которой Иран оказался не в изоляции, а в диалоге с международным спортом. В 2014-м запрет сняли, и это важный поворотный момент: впервые за долгое время международные правила адаптировались под иранскую реальность, а не наоборот.
Сегодня женская сборная Ирана по футболу существует и участвует в международных соревнованиях. Более того, в 2021-м она впервые в истории вышла в финальную часть Кубка Азии, внутри Ирана это восприняли настоящим прорывом. Местные женщины стали героинями большой международной истории.
Но ограничения никуда не делись. Просто стали тоньше. С точки зрения государства, женский футбол сегодня разрешен и даже в некоторой степени поддерживается – как показатель «правильной» исламской модели, где женщина может заниматься спортом, но в рамках традиционных заповедей, адаптированных под современные условия. С точки зрения общества, ситуация неоднородна: в больших городах отношение заметно смягчилось, футболистки становятся медийными фигурами, но в более консервативных слоях сохраняется скепсис или неприятие.
Женский футбол становится индикатором положения женщин в обществе. В Иране за последние десятилетия произошли парадоксальные изменения: с одной стороны, сохраняется система ограничений – например, обязательный хиджаб; с другой – женщины массово получают образование, в том числе высшее, работают и активно участвуют в городской жизни.
Можно ли сказать, что отношение к женщинам, играющим в футбол, смягчилось? Да, и это заметно. То, что в 1980-е было практически немыслимо, сегодня часть нормы. Девочки играют в школах, появляются академии, женские матчи обсуждаются в медиа. Пожалуй, самое интересное – это обратное влияние. Футбол не только отражает изменения, но и сам их формирует. Истории футболисток становятся символами упорства. Когда сборная выходит на крупный турнир, это уже не только спортивное событие, но и культурный сигнал: женщины здесь, они видимы, они представляют страну.
В этом смысле женский футбол в Иране – не периферийная тема, а одна из ключевых линий понимания страны. Общество медленно, неравномерно, с откатами и сопротивлением, но все же движется вперед. Стадион, который долгое время был закрыт для женщин, открывается. А вместе с ним открывается и пространство для нового разговора о том, кем может быть женщина в современном Иране.
И каким может быть его общество.
Телеграм-канал Любы Курчавовой
Фото: Gettyimages/The Sydney Morning Herald / Contributor, Maher Attar / Contributor, Mohamad ESLAMI RAD / Contributor, Barry Iverson / Contributor, ATPImages / Contributor, Thananuwat Srirasant / Stringer, Amin M. Jamali / Stringer, Lintao Zhang / Staff; en.wikipedia.org
Печально когда спорт и весь досуг в целом в стране полностью контролирует правительство, но одновременно это правительство его и развивает.
Очень познавательно.
Автору спасибо!