Полиция будет задерживать болельщиков «Тоттенхэма» за использование слова «жид»

Я думал, наша, сегодня в Раменском

1.Евреи в русской литературе.

русская литература, кажется, со времён Державина никогда не чуралась еврейской темы.
Тут и Шутливое стихотворение Пушкина "Христос воскрес, моя Ревекка!",
и две "Еврейских мелодии" Лермонтова,
и "Тарас Бульба" Гоголя,
и рассказ "Жид" Тургенева,
и "Каин и Артём" Горького,
и "Ж.довка" да "Гамбринус" Куприна...
А Маяковский через образ еврея беспощадно критиковал промахи


Для Пушкина еврей и шпион – это синонимы. В 1827 г. на станции между Боровичами и Лугой Пушкин встретил партию арестантов; среди них был и Кюхельбекер, его лицейский товарищ, впоследствии декабрист. Пушкин не узнал его. «...Высокий, бледный и худой молодой человек, с черною бородою, во фризовой шинели, и с виду настоящий жYд, – и я принял его за жYда, и неразлучные понятия жYда и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною...» В стихотворении «Черная шаль» еврей выступает как шпион и предатель; и конечно он – «презренный еврей».

Ко мне постучался
презренный еврей.
«С тобою пируют (шепнул он) друзья;
Тебе ж изменила гречанка твоя».

И этот донос предателя «произвел
обычное действие»:

«Я дал ему злата и проклял его».

Однако не только для Пушкина понятия еврея и шпиона неразлучны. Это общее представление для русской литературы первых десятилетий XIX-го века. Лермонтов относился к евреям несравненно более терпимо, чем Пушкин. Но когда ему понадобилось рассказать биографию еврейки Тирзы («Сашка»), на сцене появился жид-шпион.
Когда Суворов Прагу осаждал,
Ее отец служил у нас шпионом;
И раз, как он украдкою гулял
В мундире польском вдоль
по бастионам,
Неловкий выстрел в лоб ему попал.
И многие, вздохнув, сказали:
«жалкой,
Несчастный жYд, – он умер
не под палкой».

Тургеневский шпион Гиршель («ЖYд») достойным образом дополняет эту коллекцию. Этот Гиршель был немецким евреем и в 1813 году, когда русские войска проходили через Европу, был фактором, поставщиком всякого товара, в том числе и живого, в русской армии.
Не случайно первое знакомство русской литературы с подлинными евреями началось со шпионов. Нет оснований винить русскую литературу в предвзятой вражде к евреям, в слепой расовой ненависти. Русская, точнее – великорусская интеллигенция, дворянская, помещичья по своему происхождению, евреев не знала, не видела и не могла видеть, потому что евреев в России тогда еще почти не было. Отдельные евреи только случайно могли попасться на глаза дворянину-писателю. О евреях русская интеллигенция судила по мимолетным впечатлениям и по западноевропейской литературе. Но литературные евреи были не те, что униженно сгибались перед помещиком и предлагали свой товар. Первое непосредственное знакомство с евреями свели русские офицеры в эпоху наполеоновских войн и походов через Европу. Русская армия в Польше, Австрии, восточной Пруссии видела евреев только в образе факторов, не брезгающих никаким видом товара, и шпионов. Легенда о всеобщем еврейском шпионстве имеет за собой многолетнюю историческую традицию. Еврей-шпион был необходимой принадлежностью военных рассказов и анекдотов; оттуда он перешел и в литературу.
С понятием о еврее у Пушкина связывалось представление о чем-то отвратительном, грязном, мелком. ЖYд Соломон в «Скупом рыцаре» внушает отвращение мелкой изворотливостью и трусостью своей. Он жаден, скуп, как ростовщик. Но не в нем поэт воплотил демоническую страсть к деньгам, как источнику власти. Скупой рыцарь дрожит над золотом, как подлинный традиционный «жYд» всей мировой литературы. Что в сравнении с ним мелкий ростовщик Соломон! Ho жида Пушкин не избрал бы в свои герои. Страсть к золоту не родит в душе еврея драматической коллизии. Старый барон – трагическая фигура, Соломон – только «презренный еврей».
ЖYд появляется у Пушкина в самых позорных и унизительных сочетаниях. На шабаше ведьм, приснившемся пьяному гусару,
...поют, играют,
свистят, и в мерзостной игре
ЖYда с лягушкою венчают.
«Гусар»

В «Песнях западных славян» жYд дает такой совет Стамати:

...ступай на кладбище,
Отыщи под каменьями жабу,
И в горшке сюда принеси мне...
ЖYд на жабу проливает воду,
Нарекают жабу Иваном...
«Федор и Елена»

Когда вернулся оскорбленный муж Федор, то он

... Стамати зарезал,
А жYда убил, как собаку...
И как «собаку», собирается повесить еврея Соломона благородный рыцарь Альберт. В живом и современном ему еврействе Пушкин не видел людей. Еврей не был личностью, и смешно было бы говорить об его достоинстве, внутренней жизни, духовных интересах. На юге России, в Одессе, в Кишиневе Пушкину случалась видеть евреев; взгляд поэта равнодушно и бегло скользил по еврейским лицам, и остались у него только внешние впечатления. «Третьего дня хоронили мы здешнего митрополита, – записал Пушкин в кишиневском своем дневнике, – во всей церемонии более всего понравились мне жYды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах; co всем тем – ни одной улыбки, ни одного нескромного движения! Они боятся христиан и потому во стократ благочестивее их».
Между евреями и образованным русским обществом начала XIX-го века не было ничего общего, не было ни

5. Молодой Чехов просто и безыскусственно отражал в рассказах своих все, что видел, и так, как видел. Прогрессивная тенденция была ему так же чужда, как и антисемитская. В евреях он подмечал, прежде всего, комические черты, и почти все евреи в его рассказах смешны. У провизора Черномордика «кислое лицо с ослиной челюстью». Зубной врач Финкель говорит: «Я не советую вам плюмбуровать его... Из етово зуба вам никакого польза». Маленький, чернявый и кудрявый фармацевт «с таким серьезным и умным лицом, что даже стало страшно», говорит: «Уже один тот факт, что вы чувствуете себя нехорошо... Каждая собаке, каждый кошке имеет покой». Моисей Моисеич «сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками и простонал». Это он так выражал свою радость и потом все так же смешно «продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься». Его еврейская речь походила на непрерывное «гал-гал-гал», а жена отвечала ему тонким индюшечьим голоском, и у нее выходило что-то вроде «ту-ту-ту» («Степь»). Заметки в записной книжке Чехова о евреях носят комический характер. «Фамилия еврея: Чепчик», «Розалия Осиповна Аромат», «Еврей Перчик», «Мадам Гнусик», «Еврей Цыпчик».
От Пушкина и почти до наших дней русская литература в еврее видела, прежде всего, внешний его облик и в этом облике, прежде всего, отмечала уродливые черты. Русская литература всегда с насмешкой относилась к еврею, – с холодной и жестокой, нередко с грубой. Не говоря уж о антисемитской , все рассказы Лескова о евреях – это ряд точных анекдотов.

2. Первое впечатление от еврея в русской литературе – это впечатление комическое.
Писатели русские не такой уж смешливый народ, но не могли они подавить улыбку при взгляде на еврейскую фигуру.
Еврей прежде всего смешон. Смешны его жесты, его разговор, его одежда, манера.

Гоголь так описывает еврейский погром:
«ЖYдов расхватали по рукам и начали швырять в волны.
Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись,
видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе» («Тарас Бульба»).

Не в пример другим картинам из той же повести эта картина против исторической истины нисколько не грешит. Это вполне жизненная картина, но не из летописей и не из мемуаров современников взята Гоголем эта деталь: «запорожцы только смеялись». Живое воображение автора подсказало ему комическую черту. Весьма возможно, даже наверно суровые запорожцы смеялись, видя, как жидовские ноги болтались на воздухе. Но улыбается вместе с ними и Гоголь. Есть что-то смешное в евреях даже тогда, когда их топят, и это смешное, как необходимую черту в еврейском образе, Гоголь считал нужным отметить. Топили евреев и смеялись при этом над ними давно, не то в шестнадцатом, не то в семнадцатом столетии. Сам Гоголь называл это время «полудиким веком».
Но вот вешают еврея в девятнадцатом столетии, вешают русские солдаты – и смеются. И нельзя не смеяться, так комичен этот еврей. Даже либеральный и весьма чувствительный офицер, и тот невольно улыбается. «Я тогда понял, почему солдаты смеялись над жYдом, когда я с Сарой прибежал из лагеря. Он был действительно смешон, несмотря на весь ужас его положения. Мучительная тоска разлуки с жизнью, дочерью, семейством выражалась у несчастного жYда такими странными, уродливыми телодвижениями, криками, прыжками, что мы все улыбались невольно, хотя и жутко, страшно жутко было нам» (Тургенев. «Жид»).
Улыбались – и повесили. Вряд ли смеялись бы евреи, если бы они присутствовали при этой жуткой, но и смешной казни, и вряд ли еврейский автор так отчетливо воспринял бы комическую черту предсмертных телодвижений. Но Гоголь и Тургенев – великие реалисты в художественной литературе. Они ничего не выдумали и не присочинили. Они действительно подметили и видели смешную черту в еврейском образе и даже в жуткой картине убийства не могли опустить или скрыть эту необходимую для них черту. Тут нет предвзятой вражды к еврею, нет сознательного антисемитизма. Напротив, и при благожелательном отношении к еврею, нельзя русскому человеку (и русскому писателю) не улыбнуться, глядя на смешную фигуру еврея.
Крестьяне в деревне бьют прохожего жYда, бьют деловито и спокойно, забивают на смерть, и забили бы, если бы не случайная помощь взбалмошного помещика Чертопханова. Старуха-крестьянка объяснила ему: «...слышно, наши ребята жYда бьют.
– Как жYда? Какого жYда?
– А Г-сподь его ведает, батюшка. Проявился у нас жYд какой-то; и отколе его принесло, – кто его знает?..
– Как бьют? За что?
– А не знаю, батюшка. Стало, за дело. Да и как не бить? Ведь он, батюшка, Христа распял!»
Здесь нет острой ненависти и жажды мести, как у запорожцев, это и не расправа над шпионом. Здесь еврея бьют «наши ребята», не теряя благодушия. После того как Чертопханов нагайкой разогнал толпу, «на земле, пред дверью кабака оказалось небольшое, худощавое, черномазое существо в нанковом кафтане, растрепанное и истерзанное... Бледное лицо, закатившиеся глаза, раскрытый рот... Что это? замирание ужаса или уже самая смерть?»
Картина, видимо, подействовала и на толпу. Били, вероятно, со смехом, но теперь не смеялись. Думали, что еврей убит.
«– ЖYда зачем убили? спрашиваю я вас, – повторил Чертопханов.
Но тут лежавшее на земле существо проворно вскочило на ноги и, забежав за Чертопханова, судорожно ухватилось за край его седла.
Дружный хохот грянул среди толпы» (Тургенев. «Конец Чертопханова»).
Драматическая сцена закончилась фарсом. Еврей не был бы евреем, если бы не проявилась в нем комическая черта, и упустить эту черту Тургенев никак не мог.
Первое впечатление от еврея в русской литературе – это впечатление комическое. Писатели русские не такой уж смешливый народ, но не могли они подавить улыбку при взгляде на еврейскую фигуру.

3.Еврей, прежде всего, смешон. Смешны его жесты, его разговор, его одежда, манера. Достоевский не слишком расположен был к смеху, и его каторжане в «Мертвом доме» редко смеются, но первое же появление Исая Фомича вызвало дружный раскат смеха. Достоевский не раз подчеркивает, что к Исаю Фомичу арестанты относились хорошо, даже любили его по-своему, «подшучивали для забавы», но не обижали. И все же «решительно все без исключения смеялись над ним». У Достоевского Исай Фомич прежде всего смешная фигура и даже единственная в «Мертвом доме» смешная фигура. Все в Исае Фомиче вызывает смех, и не может серьезный, печальный, вдумчивый Достоевский без улыбки смотреть на еврея, который видом похож на «цыпленка», поет какой-то «смешной мотив», во время молитвы делает «смешные жесты» и надевает смешные украшения – «так что, казалось, изо лба Исая Фомича выходил какой-то смешной рог». Даже свирепый майор, начальник острога, и тот «фыркнул от смеха», увидя Исая Фомича на молитве.
Достоевский, как и все, впрочем, русские писатели, неохотно и мало говорил о евреях. Но стоило ему после Исая Фомича вторично подольше задержаться вниманием на еврее, и снова вышел комический образ «небольшого человечка... в медной ахилловской каске».
«А-зе, сто-зе вам и здеся на-а-до?» – спрашивает у Свидрагайлова смешной еврейчик-пожарный («Преступление и наказание»). И в «Бесах» маленький чиновник Лямшин только тем и проявляет еврейское свое происхождение, что есть в нем какая-то комическая черта.

4. У Некрасова хор евреев-финансистов поет смешную «еврейскую мелодию», которая заканчивается словами:

Денежки – добрый товар, –
Вы поселяйтесь на жительство,
Где не достанет правительство,
И поживайте, как – ц а р р р!
Поэма «Современники».

Евреи – капиталисты у Некрасова, конечно, корыстолюбивы, жадны, алчны, но вместе с тем и смешны. Этим они и отличаются от хищников другой веры и другого языка. Над Зацепиным поэт не издевается, как над Беркой, который выгодно купил «болота семьдесят семь десятин».
Салтыков выводит целую коллекцию комических евреев, разбогатевших подрядчиков, откупщиков, ростовщиков. Все они говорят со смешным акцентом, у всех смешные манеры.
«По царке! По две царки на каздого ратника зертвую! За веру!» – провозглашает в патриотическом восторге откупщик, «перекрест из жIдов» («Тяжелый год»). У Лазаря Давыдыча Ошмянского, «еврея уже культивированного», нет ни малейшего признака пеEйсов, одет он по-европейски и говорит по-русски «почти правильно», хотя и произносит вместо «что» – «ишто», вместо «откуда» – «ишкуда» и вместо «сделать» – «изделать». Бросается же в глаза такая черта: «когда он унывал, то приседал, а когда торжествовал, то начинал махать руками» («Современная идиллия»).
Салтыков был писателем прогрессивным. Он отмечал комические черты в евреях, но в то же время высмеивал зло и остроумно юдофобов. Он не ограничивался поэтому насмешкой, хотя бы и добродушной, над евреями, но старался и объяснить, почему так смешон еврей русскому человеку. Он видел причину во внешнем – смешном – облике еврея. «Еврей самый солидный напоминает внешним своим видом подростка, путающегося в отцовских штанах... Смешной ламбсердак, нелепые пeйсы, заячья торопливость, ни на минуту не дающая еврею усидеть на месте, – чего еще нужно? Еврей и ходит не так, как люди, и говорит не так, как люди, и смотрит не так, как люди... А как смешно и даже гнусно он шепелявит: “Что, еврей, губами мнешь?” – “ДYрака шашу!”» («Недоконченные беседы»).

6. Гоголя, как и Пушкина, можно назвать ненавидящими евреев. Литература их времени не считала нужным скрывать или маскировать свои чувства к евреям. Она выражала их откровенно, просто и свободно, называла евреев жидами и не задавалась вопросом об оскорбительности такого отношения к народу. Обидеть еврея было еще труднее, чем обидеть крепостного, – слишком велико было расстояние между благородным дворянином и презренным евреем.

III
С течением времени это расстояние уменьшается. И оглянувшись неожиданно, благородный дворянин видит презренного еврея рядом с собою... в балете, в Мариинском театре, среди избранного петербургского общества!

Стоит только на ложи взглянуть,
Где уселись банкирские жены, –
Сотни тысяч рублей, что ни грудь...
В этих ложах мужчины-евреи...
Н.А. Некрасов. «Балет»

Для Пушкина, Лермонтова, Гоголя, даже для молодого Тургенева еврей – это в лучшем случае фактор, услужливый поставщик какого угодно товара, – вплоть до родной дочери, а еврейская девушка – жрица любви, наложница, проститутка.

толерантная европа совсем с ума сошла