«У Мессины и Вантерпула намечалась драка – я утихомирил». Интервью легендарного Сергея Панова

В рамках проекта, посвященного 20-летию чемпионства ЦСКА в Евролиге, мы поговорили с капитаном той команды.

Впервые Панов увидел большой баскетбол в середине восьмидесятых, когда со своей рязанской командой и отцом-тренером приехал на Игры Дружбы и в динамовском дворце на улице Лавочкина изловчился взять автограф у Валдиса Валтерса. 

Дальше – Ленинград, победа в юношеском чемпионате страны. В финале Евгений Пашутин врезался в окно, порезав сухожилие правой руки, и его удачно заменил Панов, игравший в счастливых кедах, которые после всякой тренировки промазывал клеем «Момент».  

После Питера и Турции Панов оказался в ЦСКА и в разгар первого армейского сезона, когда команду отравили в Греции, лежал в палате, где находилось еще шесть человек, и смотрел игру с «Олимпиакосом» по телевизору, который притащил администратор Андрей Нечаев. 

Сергей Базаревич говорил, что в девяностые его тезка три года возил с собой самоучитель «Английский за три месяца», а Панов добавлял, что учебник здорово помогал в восстановлении, оказавшись хорошим снотворным.  

Правда, подтянув английский, за границу после турецкого сезона Панов так и не уехал. В 1999-м Душан Ивкович звал в АЕК, но греки были не так настойчивы, как глава «Урал-Грейта» Сергей Кущенко, переманивший главного – после Игоря Куделина – старожила ЦСКА девяностых.  

На пресс-конференции в честь перехода в «Урал-Грейт» Панов подарил Кущенко золотую медаль, завоеванную с ЦСКА. Но попросил вернуть ее, когда у Кущенко появится своя. 

В конце сезона медаль появилась, и болельщики «Урал-Грейта» так полюбили Сергея, что много лет спустя приезжали поддерживать его «Нижний Новгород» в финале Лиги ВТБ, а союз Панова и Кущенко не только осчастливил Пермь, но и обеспечил ЦСКА первый триумф в Евролиге. 

– Вы почти всю карьеру провели в России, но – мало кто знает – пытались пробиться и в НБА. Как это было?

– В девяностые у нас вошло в моду агентов заводить. У меня появился серьезный представитель, Кенни Грант, и поступило предложение поехать в лагерь «Нью-Йорк Никс» (даже форма осталась). На Олимпиаду-1996 в Атланте мы не попали, и благодаря агенту мне нашлось чем летом заняться. 

В Америке я к тому моменту бывал не раз, но впервые оказался не в составе российской команды и удивился, что нет командных обедов и ужинов. Дали тебе деньги – и ешь сам где хочешь. 

– С какими мыслями летели в Америку?

– Понимал, что через летние лагеря пробиваются единицы – тем более в такую сильную команду. 

Тогда же в «Никс» приехало много безработных ребят (в основном американцев), мечтавших хоть о каком-то контракте, пусть и не в НБА. Я же прибыл спокойный и слегка самоуверенный – с чувством, что за спиной родная Красная Армия в лице ЦСКА. 

В лагере нас тренировал Джефф Ван Ганди, брат Стэна (бывшего тренера «Майами», «Орландо» и «Детройта» – Спортс”). Джефф, кстати, похож чем-то внешне на Мессину. Номер я делил с Гленном Уисби, игравшим потом в Казани (в 2017-м умер от сердечного приступа – Спортс”). 

Кажется, выглядел я неплохо, точно не был худшим, но многое от тренера зависит: одного он может задушить, другого – развить. Есть же поговорка: «Талантам надо помогать. Бездарности пробьются сами». Моему таланту в «Никс» не помогли. 

– А в чем удушение проявилось?

– Дали мало игрового времени: выпускали в стартовом составе и быстро меняли – мол, не проявил себя. Вера тренера в игрока – большое дело. А я веры не ощущал. Была огромная конкуренция, но из нашей компании никто в «Никс» не остался. 

А за «Лейкерс», кстати, играл Кобе Брайант – это был его первый лагерь. Тогда он не впечатлил: много мазал. Но правильно двигался, задатки были очевидны.    

«Американцы хорошо встречали: СССР сыпался, и им надо было нас прикармливать»

– Ваши задатки раскрывал отец. А он как стал баскетболистом?

– Играл в волейбол, но в армии приказали переключиться на баскетбол. Отцу понравилось, и играл сначала за военный округ, потом за физкультурный институт Смоленска (где познакомился с мамой) и, наконец, в Рязани, где стал моим первым тренером.

– Это помогало или наоборот?

– Отец меня поддерживал – у кого-то другого я, возможно, столько бы не играл. С другой стороны, попал в команду старших ребят и чувствовал с их стороны нездоровую ревность. Оно, может, и к лучшему – закалило характер, научило выживать во взрослых компаниях. 

Особенно пригодилось в десятом классе, когда приехал в ленинградский интернат и приходилось выстраивать отношения со старшими и более сильными. 

– Как оказались в Ленинграде?

– Сначала отец отвез в Саратов. Все уже было решено, подписано, но я переночевал там и понял: не мой город. И сказал отцу, когда он сходил на вокзал за обратным билетом и пришел прощаться: «Покупай второй билет. Я тут не останусь». 

Год спустя отправились на просмотр в Ленинград, и в конце отец принес уже два билета – думал, у меня снова не сложилось: «Едем домой». – «Теперь иди продавай мой билет, – отвечаю. – Мне понравилось. Остаюсь».  

– Как жилось одному?

– Скучал по привычному укладу, но меня поддерживали ленинградские родственники, да и родители часто (иногда даже слишком) звонили, писали, приезжали. У меня уже новая компания появилась, хотелось с ними время провести, а тут родители – нужно идти с ними по музеям. Говорил иногда: «Погуляйте без меня».  

Думал только о том, чтобы попасть к Кондрашину. Возможность играть за дубль «Спартака» и стремление понравиться Владимиру Петровичу (он же смотрел наши матчи) скрашивали трудности. 

– Какие, например?

– На тренировку приходилось ехать в восемь утра. Если опаздывали на автобус, добирались с двумя пересадками. Зима, темно, холодина – но как штык все были на тренировке у Штейнбока.   

– Вы сказали про него: «Научил относиться к жизни с иронией». Расшифруете?

– Анатолий Иосифович даже критиковал с юмором. С улыбкой говорил серьезные вещи. Показывал на других ребят: «Кто это?» Отвечаю: «Друзья мои». – «Нет, конкуренты».    

Неспроста у Штейнбока столько знаменитых воспитанников. Он любит всех своих игроков и старается, чтобы ему отвечали взаимностью. Очень педантичный: мы утром заспанные, опухшие, а он – после традиционной зарядки – бодрячком. 

У него хватало недоброжелателей, считавших, что он занимает не свое место, но ни один воспитанник – даже у кого не сложилась судьба в баскетболе – не отзывается о нем плохо, только с благодарностью. Мы его любили, уважали и никогда не боялись.   

– Встретили потом тренера, которого боялись?

– Нет. Был только тренер, которого я не уважал. Называть не буду. 

– Из Ленинграда вы поехали в Череповец, где числились слесарем сортопрокатного цеха и впервые играли в «настоящий мужской баскетбол». Чем еще запомнился тот период?

– В 1989-м с череповецкой командой летал в Америку, где провел десять игр. Жили в американских семьях, побывали в музее баскетбола в Спрингфилде, посмотрели достопримечательности (Статуя Свободы, башни-близнецы, Белый Дом, здание ООН). 

Американцы хорошо встречали: СССР сыпался, и им надо было нас прикармливать. Мы меняли там советские значки на кроссовки. Командировал нас металлургический комбинат. Туда после нашей поездки в США пришло письмо с приглашением меня в университет UCLA. Но узнал я об этом уже после окончания карьеры. 

– Почему вам сразу не сказали?

– В конце восьмидесятых еще мало кого из спортсменов так отпускали, меня решили тормознуть. Вместо университета UCLA я вернулся в Ленинград. Кондрашин позвонил маме, поздравил с восьмым марта и пригласил меня в «Спартак». 

Владимир Петрович сам занимался селекцией и знал: когда он звонит – ему не откажут. Так и вышло, хотя тогда же звали в «Динамо», ЦСКА и украинские команды.

– Конкретно вы почему не могли ему отказать?

– Нравился романтический подход Кондрашина – он работал не с системой, а с людьми. Других авторитетов в нашем баскетболе тогда и не было. Я поездил по другим командам (тренировался, скажем, с «Динамо») и понял, что ленинградский баскетбол подходит мне больше всего. Считаю, не ошибся, выбрав «Спартак».

– Тогда же Кондрашина временно убрали из «Спартака»?

– Это было до меня. Его подвинули, лидеры команды играли как хотели, нависла угроза вылета – и Кондрашина вернули. Он спас «Спартак» и занялся обновлением, набрав молодых вроде меня.     

В 1991-м мы стали вторыми в чемпионате СССР, уступив в финале «Калеву». Дальше уже кто-то вышел из советской лиги, кто-то остался. Мы ездили в Киев, Минск, Ташкент, Алма-Ату – играли и кайфовали, не особо задумываясь, это турнир СССР или уже СНГ. 

Кто-то из игроков уезжал посреди сезона за границу, кто-то возвращался. Благодаря баскетболу мы были далеки от политических событий. И в атмосфере такой баскетбольной движухи выиграли чемпионат страны-1991/92.

Денег было мало, но жили мы счастливо и играли с удовольствием. После чемпионата СНГ поехали в коммерческую поездку в Эмираты – просто не могли отказаться. В это время решили, что для участия в Кубке чемпионов нужен победитель чемпионата не СНГ, а России – и его разыграли без нас за несколько дней. 

– Расстроились, что ЦСКА вас таким образом обскакал?

– Нет, от поездки в Эмираты осталась масса впечатлений. Там мы впервые узнали, что после игры можно сдать форму, ее постирают и вернут чистой. Играли долго (шесть-семь матчей), и в конце поездки вместе с формой нам из прачечной принесли плащ. Кто-то из тренеров решил под шумок и личные вещи постирать. 

«На матч с Литвой я привел Карелина, чтобы пугал Сабониса»

– Перед сезоном-1991/92 американец в товарищеском матче прыгнул вам на голову двумя ногами. Карьера была под угрозой?

– Не знаю: в августе 1991-го получил травму – в ноябре вернулся. Сотрясение получил серьезное, и после возвращения кондиции были не те, баскетбольные ощущения чуть пропали – в этом плане было тревожно. Наверное, карьера была бы под угрозой, веди я себя по-другому. 

Но я отнесся к травме как к временной трудности, из которой нужно выйти более сильным. Шел к Штейнбоку и тренировался с детишками: вспоминал нюансы работы с мячом, восстанавливал координацию. И не просто вернулся, а попал на Олимпиаду-1992. 

– Хотя конкуренция была мощная: за сборную еще играли латыши и украинцы.

– Селихов много ребят просматривал, и один из важных моментов для выбора состава случился на сборе во Франции, когда в команде оставалось человек пятнадцать. 

Для игры в Андорре надо было переехать на автобусе через горы. Я плотно, с запасом, позавтракал, в дороге уткнулся в книжку, и меня уболтало, стало плохо. Доктор спросил: «Как себя чувствуешь?» 

Впереди – контрольная игра (ключевая для определения – кого отсеивать), Олимпиада на носу, но я как всегда ответил честно: «Чувствую себя плохо. Лучше мне не играть». 

Выглядело как выстрел себе в ногу, но тренер ответил: «Окей, правильно сделал». Поставили других ребят, которые примерно в таком же самочувствии сыграли плохо. Их убрали, а меня взяли на следующий сбор и в итоге включили в олимпийскую заявку из двенадцати игроков. 

– Потрясающе.

– И это еще не все. Отыграли предолимпийский турнир в Бадахосе, приезжаем в Барселону, и Селихов вдруг говорит: «Согласился играть Саша Белостенный. Надо брать». 

Да, олимпийский чемпион, но растренированный, не сыгранный с нами. Селихов настаивает: «Саша нам поможет. Центровой, сдержит Патрика Юинга». Белостенный приехал – и нас стало тринадцать. Снова надо кого-то отцеплять. Казалось, убирать надо другого центрового, и у Селихова было свое мнение. 

Он поделился им со спонсором и услышал: «Нельзя. Это мой центровой. Убирай другого». Дошло до того, что отчислять надо меня. После этого я пережил бессонную ночь – решал, что дальше делать. 

– Что придумали?

– Накануне раздавали новую форму, но трем самым молодым – Бабкову, Носову и мне (нас и поселили в одну комнату) – экипировка не полагалась. Мы так и остались в рванье. 

Вот и придумалось бессонной ночью: возьму-ка и я форму. Заявился на склад: «Я тоже баскетболист, давайте». Мне напихали адидасовской экипировки, приезжаю в олимпийскую деревню – навстречу Селихов: «Ты где был?» – «Форму получал». – «А кто тебе сказал?» – «Никто. Я сам взял». – «Ну, ты рязанский – наглый».       

В итоге на собрании команда меня отстояла: «Хорошо выходит со скамейки – нельзя его отпускать». И вне заявки остался Серега Бабков.

– Каким был быт барселонской Олимпиады?

– В свободное время выбирались к морю: жили-то на берегу. Делать в четырехэтажном доме сборной СНГ было особо нечего, и после выступлений все тусовались внизу. Там я познакомился с нашими выдающимися спортсменами Сватковским, Поздняковым, Поповым, Колобковым, Карелиным. 

– Сборная СССР ездила на Олимпиады за золотом. На что нацеливалась сборная СНГ?

– Обыграть в группе литовцев и до финала избежать встречи с США. На матч с Литвой я привел Карелина, чтобы он пугал Сабониса, но по ходу игры пришли стюарды и сказали, что Сан Саныч не имеет права сидеть на нашей скамейке, потому что у него аккредитация из другого вида спорта. 

В теории могли слить Литве и фактически гарантировать себе игру с американцами в полуфинале – сфотографировались бы с Джорданом и всеми его друзьями, были бы сейчас популярнее, чем народные артисты. 

Но мы поборолись и обыграли Литву 92:80 (Сабонис сказал: «Проиграли, потому что испугались Карелина»), а в полуфинале не хватило двух очков для победы над хорватами – и не сбылась мечта идиота: разминулись с Dream Team. Для всех игроков и тренера сборной СНГ поражение от Хорватии – самое обидное в карьере.

– А от Германии Пешича в финале Евробаскета-1993?

– Туда ехали молодым составом больше для участия, чем для победы, и все же взяли серебро (первую медаль в российской истории, на призовые я первую машину купил: Жигули-2104). А в Барселоне и без бронзы остались, так что поражение на Олимпиаде – всего обиднее. 

– Как прощались с Играми?

– Сидели всей командой в номере. К нам приходили все кому не лень. Потом с трудом встали и еле-еле сели в автобус, чтобы уехать. Подробности? Как говорится, вспомнить есть что – рассказать нечего. 

«Если бы в ЦСКА не вели себя с игроками, как с мусором, ни в какую Пермь я бы не пошел»

– Тогда поподробнее – про переход в турецкий клуб.

– Неплохо сыграл на Евробаскете-1993 и получил приглашение в «Йылдырымспор» – на место Сергея Базаревича, уехавшего в более приличную команду, «Тофаш» из Бурсы. 

Зарабатывал я раз в сто больше, чем в «Спартаке». Платили дисциплинированно, только последнюю зарплату не дали. На следующий год вернулся в Турцию с ЦСКА и позвонил президенту: «Где мои деньги?» – «Забудь. Мы компания-банкрот. Команды больше нет».

– Самый тяжелый эпизод турецкого сезона?

– Первые два матча проиграли, причем в первом меня – молодого, борзого – удалили, и второй я пропускал. Перед одной из следующих игр меня предупредили: «Если и сейчас проиграем – сезон потерян: будем экономить и выгонять иностранцев».

В конце матча проигрываем три очка, остается три-четыре секунды, и мне дают пробить два штрафных. Задача – двумя бросками сделать три очка. Первый забиваю, второй мажу, и мой коллега-американец Реджи Кросс (здоровый такой кабан) подбирает и попадает. Ему, видимо, тоже хотелось остаться. 

Дальше – овертайм. Проигрываем два очка, забиваю два с фолом, для победы остается забить штрафной, но я мажу – и начинается второй овертайм. Там уж мы дожали соперника, и дальше я два дня не мог встать с кровати (с температурой 35) – играл-то почти без замен и набрал очков 28. 

Прихожу на тренировку – мне: «А ты где был?» – «Устал, болел». – «Думаешь, хорошо сыграл и можешь отдыхать? Запомни: ты иностранец и должен играть так каждый матч. Тогда можно сказать, что отрабатываешь контракт».    

– Как развлекались в Турции?

– Турецкие ребята затащили меня на горнолыжный курорт. Я сначала не понял, в чем специфика, и ехал, как на беговых лыжах, но разобрался, втянулся и позвал туда Базаревича. 

Он: «Ты что? Нельзя! У нас контракт». – «Ладно, поехали. Контракт контрактом, конец сезона уже – если потеряешь [в деньгах], то немного». В итоге Серега выбрался с семьей. 

Помню, поехали на лыжах с дочкой Базаревича (одна она боялась) и чуть не убились, когда попали в чащу и еле выбрались. Серега испереживался, но в итоге страшно полюбил горные лыжи, с тех пор его невозможно остановить – стал уже фрирайдером. А началось все в Бурсе под моим давлением. 

– В прошлом интервью вы мне рассказывали, что задержки зарплаты в ЦСКА достигали семи месяцев. Бывало, что оставались совсем без денег?

– Я не голодал. Особо-то не тратился – на море не ездил, в казино не ходил, квартиру не покупал (хватало служебной). Люди в стране жили на гораздо меньшие деньги, чем полагались мне по контракту. Ну, и я так жил, не шикуя и зная, что рано или поздно нам заплатят. 

Зарплату выдавали в небольших конвертах, но однажды после долгой задержки насыпали в УСК ЦСКА целый мешок: «Ну все, иди. Будешь плохо играть – отберем». 

Рядом вещевой рынок, чеченцы, люди с оружием. На часах восемь вечера, темно, у меня в одной руке трехлетний сын, в другой – мешок денег – и нужно как-то добраться домой. Честно скажу, было страшно.

– Я к чему про безденежье спросил: в 1998-м вы сообщили в интервью, что ваш первый сын и ротвейлер едят из одной тарелки. И на вопрос: «Шутка ли это?» ответили: «Нет».   

– С зарплатой это не связано. Просто сын и ротвейлер крепко дружили. 

– Другой владелец ротвейлеров Маркус Уэбб получал в ЦСКА $200 тысяч в год. А вы?

– Поменьше. 

– Почему тренера ЦСКА девяностых Еремина вы назвали романтиком баскетбола?

– Он большой молодец. 1994 год – в стране самая разруха, а Станислав Георгиевич убедил меня, Женю Кисурина, Гундарса Ветру приехать из сытых европейских стран в Москву, причем примерно на те же деньги, что мы получали за рубежом. Для этого нужно быть романтиком и уметь заряжать романтизмом игроков.

И потом – как мы играли: дружили, бежали, бросали, получали удовольствие – о мелких деталях, которые привнесли в наш баскетбол Ивкович и Мессина, не задумывались. 

– Что вам помешало в «Финале четырех»-1996, кроме Доминика Уилкинса в «Панатинаикосе»?

– Весь сезон жили с мыслью о «Финале четырех» и само попадание туда воспринимали как достижение. Приехали в Париж заранее, за два дня до первой игры, посетили все музеи и так нагулялись, что не осталось сил на полуфинал. Первую-то половину выиграли, а потом словно бензин закончился. 

Похожая история была в первом Финале четырех с Ивковичем, в Барселоне-2003. Эйфория, жены, дети, друзья – приехали как на праздник. То же самое – через год в Тель-Авиве. 

Ломка сознания – что это соревнование, а не праздник – произошла в Москве-2005, и в Прагу через год ехали уже как на работу, безо всякой культурной программы. 

– Шакулин про вас говорил, что в любых гостях ведете себя как дома – потому и на самых сложных выездах не теряетесь. 

– Он часто шутил, что моя житейская наглость позволяла не комплексовать против любого соперника. Доля правды в этом есть. Суть в том, чтобы чувствовать себя победителем независимо от счета на табло и быть уверенным в себе независимо от того, попал ты в кольцо или нет: такое у меня состояние души.  

– Не комплексовали вы и осенью 1999-го, когда чуть не проспали матч с «Бенеттоном». 

– Раньше мы самостоятельно приезжали на игры за полтора часа до начала. После утренней тренировки я спал дома в Новогорске, что-то напутал со временем и проснулся от звонка Эйникиса: «Ты где?» – «Дома». – «Выезжай, команда уже собралась». 

Для начала я выгулял ротвейлера, но возвращаться домой он отказался, пришлось брать с собой: пес сидел в машине около УСК ЦСКА – охранял. Я успел к самому началу матча, и Еремин спросил: «В старте начнешь или со скамейки?» – «Со скамейки». Вышел при «минус 10» и переломил игру: закончили 77:75. 

В трудных ситуациях я не паниковал, а пытался вытащить за волосы себя и друзей.

– Через год вас уже не пускали в УСК ЦСКА на игру Евролиги. 

– Тогдашнее руководство ЦСКА поступило со мной некрасиво – как с человеком. Если бы не вели себя с игроками, как с мусором, ни в какую Пермь я бы не пошел. А так – добивался ухода в «Урал-Грейт», но ЦСКА не отпускал. 

В итоге нашли компромисс: отпустят, если сыграю за ЦСКА в Евролиге. Приезжаю, а там новая охрана – из Онэксимбанка. Спрашивают пропуск – у меня его нет: значит, проход запрещен.

Появился «Панатинаикос» с Обрадовичем – говорят: «Пойдем с нами, у нас есть пропуск». Журналисты предлагали пройти по своим аккредитациям. Со скандалом я все же попал на игру и после победы улетел в Пермь. 

– И снова стали чемпионом.

– Сначала «Урал-Грейт» сломал психологический барьер – обыграл ЦСКА (болельщики кричали мне: «Предатель» – и моя жена даже в драку полезла). Эмоции в тех матчах зашкаливали – где-то и Андрей Кириленко под замес попал, досталось как молодому. 

В итоге Пермь прервала гегемонию ЦСКА, и босс «Урал-Грейта» Сергей Кущенко задумался: как убедить спонсоров дать деньги на второй сезон. Игрушка-то дорогая: представь, какие аргументы нужны, чтобы убедить, скажем, Михаила Михайлова сменить Мадрид на Пермь. 

Тогда я сказал: «Выиграть однажды может кто угодно. А стать чемпионом два раза подряд может только редкая и очень сильная команда». Этого хватило, чтобы Сергей Валентинович мотивировал компанию друзей на второй чемпионский сезон и участие в Евролиге (на выездные матчи добирались с двумя пересадками).     

– В Перми баскетболисты были популярнее, чем в Москве?

– Популярность была такая, что девушки, когда хотели показаться крутыми, представлялись женами баскетболистов «Урал-Грейта». 

После финала-2001 с Казанью нас встречали салютом, а я единственный раз в жизни расписался на женской груди. С разрешения молодого человека, стоявшего рядом.  

– У кого в вашей компании появился первый мобильный телефон?

– У Хомичюса в «Урал-Грейте» – размером с чайник. Увидели его с этим аппаратом в самолете и говорим: «Хома, ты чего?» – «А что? Нормально работает». – «Дай позвонить!» – «Не-не, дорого». При этом сам болтал не умолкая.   

– С тренером «Урал-Грейта» Сергеем Беловым вы долго работали в сборной. Как изменились ваши отношения в Перми?

– В лучшую сторону. В сборной он представал человеком-монстром, а в Перми – хорошим мужиком, не мягким, но человечным. У нас возникали общие жизненные проблемы, и с ним всегда можно было посоветоваться.  

– Спросили его, почему не выпустил вас в финале ЧМ-1994 против Dream Team-2?

– Поинтересовался. Сергей Саныч удивился: «А ты разве не играл тогда?» – «Нет!» – «Как так?» Сказал, что просто забыл тогда про меня. 

– В полуфинале следующего ЧМ вы нарушили установку Белова – пройти и отдать Бабкову – и забили сами, обеспечив победу над США. Как отреагировал тренер?

– За нарушение установки не наказал. Сказал: «Молодец. Победителей не судят. Если бы промазал – было бы другой разговор». А я, имея в виду тяжелейшую беговую работу перед ЧМ, ответил: «Саныч, спасибо. У меня было столько сил для этого прохода – не зря пахали».  

«После поражения в Финале четырех-2005 Маркус Браун решил, что все играли плохо, а он один – хорошо» 

– Как вернулись из Перми в Москву?

– Кущенко, став главным в ЦСКА, сказал: «Я тебя не возьму. Болельщики против – просят не брать тебя». Я же якобы предатель, уехал в Пермь, что-то не то сказал про ЦСКА, что-то не то написали…

Ответил Кущенко: «Болельщикам главное – чтобы команда хорошо играла. Если я приду и буду плохо играть – выгонишь меня. Скажешь: «Болельщики были правы». 

В итоге уже те болельщики, что противились моему возвращению, признавались годы спустя: «Были неправы». 

– Что изменилось в ЦСКА за два года без вас?

– Летали чартерами и заезжали в гостиницы перед домашними играми, а в спортивном отношении добавилось дисциплины: Ивкович, например, останавливал тренировку и показывал, как передавать мяч из рук в руки. При Еремине и Белове много отдавалось на откуп игрокам, а у Дуды любая комбинация прорабатывалась до мелочей. 

О силе того ЦСКА говорит одна история. Поехали как-то в Самару. У нас что-то не получалось, и игрок, которого я держал, много забивал. Ивкович понимал, что орать бесполезно, и искал другой подход: «Сергей, прошу тебя, соберись. Этот игрок не должен так много забивать. Ты не можешь ему столько позволять».   

Дальше подходит [второй тренер] Женя Пашутин и говорит то же самое, только менее культурно. Я ему: «Жень, веришь? Не могу собраться. С их уровнем игроков знаю, что мы все равно победим». Пашутин как начал ржать. 

Самару мы, конечно, обыграли. 

– Как Ивкович общался с командой?

– По-английски, а я с ним – по-русски. Я же патриот и националист в хорошем смысле слова. Ивкович отвечал: «Сергей, моя жена очень любит русский язык, и я тоже буду пытаться говорить. Если ошибусь, не стесняйся поправлять». 

Когда Душан начинал говорить по-русски, я мог перебить его и, например, сказать: в таком-то слове другое окончание. У людей вокруг был ступор: как можно поправлять такую глыбу! А Душан спокойно отвечал мне: «Окей, спасибо». 

Годы спустя, уже после завершения карьеры, я позвал его в гости, и Душан удивился, что после стольких лет в России (с ЦСКА и «Динамо») получил приглашение только от меня. А я просто никогда не боялся авторитетов и поступал, как хочу. 

– Вы однажды цитировали Гомельского: «Как Панов играет на таком уровне? Бросать не умеет, вести не умеет, защищаться не умеет, ничего не умеет». Он говорил это при вас?

– Нет, мне передали его слова. Он прав: броска как такового у меня не было, ведения тоже, но играл за счет желания и характера. 

– Отсюда и ваша югославская манера игры? Сами отмечали, что не хотели бы играть против такого баскетболиста, как Панов.

– Знаешь, после окончания карьеры я работал в школе ЦСКА и попросил Мессину провести мастер-класс. «А что я им скажу?» – «Все говорят, что не даешь играть русским игрокам. Вот и расскажи про это». – «Окей».

Мессина рассказал об игре в контакте. То есть умению бороться, а не только толкаться и забивать. Мессина говорил, что в российском баскетболе недостаточно игры в контакте, а я ее как раз всегда любил – наверное, от детского желания стать хоккеистом (папа называл меня уличным бойцом). 

– Как в ЦСКА Кущенко осваивались иностранцы?

– Водили их в Сандуны: иностранцы сначала думали, что в гей-клуб попали, но потом полюбили баню. В команде всегда было связующее звено между русскими и иностранцами: Саврасенко, Сонгайла, Мююрсепп, Смодиш, потом уже Папалукас стал наполовину нашим. 

– Папалукас – самый компанейский из иностранцев того ЦСКА?

– Да, общался и с русскими, и с легионерами. Очень хорошо чувствовал себя в Москве. Приехал довеском к Хацивретасу, а стал легендой клуба. 

В первом его московском сезоне мы собирались в ресторане «Пирамида» на Тверской. Таксист высадил Папалукаса на другой стороне улицы, а пользоваться подземным переходом Тео не умел и, не увидев светофора, просто пошел через дорогу. 

Его остановили милиционеры и стали объяснять про подземный переход. Тео ничего не понимал, и милиционерам пришлось сказать в мегафон: «Go home, #####».

С Папалукасом можно было не включать музыку в раздевалке – он постоянно устраивал бла-бла-шоу.

– Что творилось в раздевалке ЦСКА после поражения от «Таугреса» в московском полуфинале-2005?

– Кричали, ругались. Маркус Браун решил, что все играли плохо, а он один – хорошо. Агент его пришел. Короче, был скандал. Ну, и весь офис так расстроился, что пил до утра. 

«Сказал Мессине: «Чаще меня выпускайте». Он офигел, но прислушался»

– Что в ЦСКА изменилось с приходом Мессины?

– Впервые мы встретились в Загребе на матче звезд, приуроченном к проводам судьи Радонича. Я после отпуска был в абсолютно разобранном состоянии, а команду мою тренировал Мессина – выпустив меня, увидел: играю хуже дворовых ребят.

Он отнесся к этому с пониманием и после игры завел разговор о ЦСКА: «Что думаешь про нашу команду?» Я объяснил: в «Финале четырех» нас сгубило, что к полуфиналу готовились, как к обычной игре с сильным соперником в групповом раунде. 

Мессина меня услышал, и вскоре мы встретились уже в Москве. Отличия от Ивковича? Ажурности в работе Мессины было больше. 

– Что это значит?

– У Ивковича хватало молодых ребят с недостатками, которым надо было давать фундаментальные знания, а Мессина получил более зрелый состав, где никого не приходилось переучивать. 

Тем не менее начали мы так себе, проиграли несколько матчей, и я сказал Мессине: «Тренер, чаще меня выпускайте. Я поопытнее». Он офигел, но прислушался. С тех пор стали лучше играть.   

Но вообще переломным моментом стал матч в Мадриде, когда Андерсен получил травму. У всех шок: вокруг Дэвида строится игра, а он ломается. Но именно тогда прибавили Лэнгдон, Холден, Папалукас, выздоровел Вантерпул – и кризис сменился победной серией. 

Правда, однажды в тайм-ауте у Мессины и Вантерпула намечалась драка, и мне как капитану пришлось встать между ними и утихомирить.

– Перед пражским «Финалом четырех» Мессина отлучался к сыну, попавшему в больницу. Как это отразилось на команде?

– Все сидели и переживали – понимали, что теперь уж точно нельзя ни на что отвлекаться и нужно помочь тренеру: тренироваться и играть так, чтобы не вызывать в нем лишнее раздражение. Хотелось по-человечески поддержать его. 

– Чем запомнился полуфинал с «Барсой»?

– Я впервые за четыре года набрал очки в Финале четырех – и почувствовал, что в этот раз победа будет за нами. 

После игры сел с друзьями в холле гостиницы. Нам сразу поставили полуторалитровые кружки пива, а я сходил за лещом. Дал мне его друг-рыбак, завернувший рыбу в «Спорт-Экспресс». Мимо проходил тренер «Маккаби»: увидел, что капитан ЦСКА пьет пиво с лещом, и по его взгляду я понял, что он заранее сдался.  

– Мессина всем разрешал пиво после игры или только вам?

– Да никому не разрешал, но стрессовые периоды надо чем-то разбавлять. Если сразу после полуфинала начать думать о финале, до которого еще два дня, – можно с ума сойти. 

В подобных вопросах (как игроки проводят время после матча) Мессина был не так жесток, как в тренировках. Вот пример. Перед сезоном он спросил тренера по ОФП Владимира Гречишкина, работавшего и с Ивковичем: «Сколько тебе нужно времени, чтобы подготовить команду к тренировкам?» – «Полтора-два дня». 

Два дня мы не выходили из зала (беговые упражнения, тренажерка), а потом начались тренировки с Мессиной – и пошли травмы. Появились вопросы к тренеру по ОФП. Гречишкин объяснил: «Я же не знал, что вы с первого дня будете играть на полной скорости, с контактом». И Мессина уволил его.   

– К середине четвертой минуты финала «Маккаби» вел 7:0. Что тогда чувствовали?

– Повторял фразу Жеглова: «Ничего, ничего, мы еще покувыркаемся». Выпуская меня, Мессина сказал: «Ты же понимаешь, что это твой последний шанс. Ты должен помочь». Это меня дополнительно взбодрило, но в отличие от полуфинала я не смог погасить адреналин и ничего не забил. 

– Когда отмечали победу в Евролиге, еще не знали, что это ваш последний сезон?

– Нет. Не сразу себе в этом признался, но ощущал эмоциональное опустошение, усталость от баскетбольной рутины. Меня звали в другие команды – можно было заработать, потусить, но таких амбиций, как в «Урал-Грейте» в 2000-м, там и близко не было. 

И я завершил карьеру, тем более Кущенко обещал работу в клубе. Расстроился, что пропущу игру ЦСКА – «Клипперс» осенью 2006-го, но Михаил Прохоров успокоил: «Без тебя обыграют – не переживай». И правда обыграли!

– Что чувствовали, когда Евробаскет-2007 смотрели с трибуны?

– Хотелось бы, конечно, там сыграть, но не уверен, что – если бы продлил карьеру на сезон – Блатт и Тараканов взяли бы меня в команду. 

– В 2008-м вы возглавили юношескую сборную России, но быстро поняли, что тренировать не хотите. Почему?

– Необходимы усидчивость, невероятный объем знаний и умение применить их в нужный момент. Всего этого мне не хватает.

– Предложение взяться за клуб из Нижнего Новгорода вы получили в бане?

– Да, встретились со Сватковским: «Поедешь в Нижний Новгород?» – «Подумаю». Потом позвонил губернатор: «Хотим сделать команду». В итоге я с удовольствием за это взялся. История клуба началась с шутки в дружеском кругу, что добьемся успеха в России и сыграем с мадридским «Реалом».

Звучало, как тост, но всего через пять-шесть лет мы стали вторыми в Лиге ВТБ, пробились в Евролигу и принимали в нижегородском дворце «Нагорный» тот самый «Реал», выиграв первую четверть. 

В итоге проиграли 98:101, но вышли в топ-16 и в игре с «Эфес Пилсен» установили рекорд Евролиги по очкам в первой половине (65): только недавно его перекрыла «Валенсия». 

Мы выстроили хорошую баскетбольную пирамиду, но «Нижнему Новгороду» не хватает любви к баскетболу высокопоставленных людей.

– В 2004-м вы сказали, что к политике относитесь как к комедии, а через десять лет стали министром спорта и молодежной политики Нижегородской области. Как себя ощущали в этой роли?

– Было тяжело. Происходила ломка сознания. Чиновничья кропотливая работа – не мое, но тем не менее я защищал спортсменов и создавал им комфортные условия. А о том, сколько сил было вложено в подготовку к ЧМ-2018, я тебе уже рассказывал.

– Как воспринимали отказы играть за сборную, когда стали ее генеральным менеджером?

– Сборная есть сборная, и я не понимал, когда кто-то говорил: «У меня отпуск». А кто-то на звонок не отвечал. Приходилось дозваниваться через соседа в автобусе, чтобы передал трубку. 

Ребята жаловались, что я их неправильно – в последний момент – приглашаю.

Порядочнее всех поступил Леха Швед, честно объявивший: «Я за сборную играть не буду».

– Зато сыграли за ЦСКА в финале-2006 с «Маккаби». Что было после той победы? 

– Я пустил скупую мужскую слезу в раздевалке. Друзья-болельщики несколько лет подряд ездили на Финалы четырех за эйфорией, а она никак не наступала – и вот наконец-то. Приятно было разделить с друзьями тот вечер. 

В пражском ресторане встретил болельщиков ЦСКА из Рязани, а наутро мы со Смодишем проспали автобус, уехавший в аэропорт после банкета. Мессина сказал, что не простит мне этого и не продлит мой контракт. 

Если серьезно, оставался еще российский финал с «Химками», на котором мы не могли сконцентироваться. Я побежал не туда – Мессина психанул, выпустил вместо меня Вову Дячка – и он тоже что-то не то сделал. Тем не менее «Химкам» мы шансов не оставили – соперник сдался, когда я забил трехочковый от щита.

Как Мессина сделал ЦСКА чемпионом Евролиги – и в чем его наследие? Тайны успеха от Андрея Ватутина

Фото: East News/AP Photo/Petr David Josek, AP Photo/Alexander Zemlianichenko, AP Photo/Fabio Muzzi, AP Photo/Darko Vojinovic; РИА Новости/Борис Уткин, Владимир Федоренко, Антон Денисов, Владимир Песня; vtb-league.com; cskabasket.ru; личный архив