android-character-symbol 16.21.30apple 16.21.30@Combined ShapeЗагрузить фотографиюОчиститьdeleteinfoCombined ShapeИскатьplususeric_avatar_placeholderusersview
    Artboard Copy Created with Sketch.

    Календарь Олимпиады

    Медальный зачет

    baltika
    Блог Футбольное чтиво

    Диего Марадона - "Я Диего". Глава 6. Слава

    СЛАВА

    Мексика-86

    Самый прекрасный момент моей карьеры, самый прекрасный...

    Я смотрел искоса, потому что знал, что осталось совсем немного, практически ничего... Я смотрел искоса на Арппи Фильо, бразильского арбитра, и когда он поднял руки вверх и дал финальный свисток, я сошел с ума! Я как заведенный начал бегать туда-сюда, и мне хотелось обниматься со всеми подряд. Я чувствовал телом, сердцем, душой, что я переживаю самый прекрасный момент моей карьеры, самый прекрасный... 29 июня 1986 года, стадион «Ацтека», Мексика; эти дата и место отмечены на моей коже. Кубок мира в моих руках, я тряс его, поднимал, тряс, целовал, тряс... я дал его на мгновение Пумпидо, на трибуне, но тут же попросил обратно, я хотел убедиться в том, что все это – правда. Что Кубок мира принадлежит нам, аргентинцам.

    Мы так играли ради этого! Нам столького это стоило! Кто только не желал нам провала, включая людей из правительства, кто только не крыл нас по матери, кто только не критиковал. Даже мексиканцы пошли против нас, празднуя голы немцев. Мы, латиноамериканцы, были гостями там, на «Ацтеке»! Никто так и не понял, что наша сила и наше единство, появились именно оттуда... И это придавало нам силы для дальнейшей борьбы, борьбы против всего. Так и должно было быть, разве нет? Раз уж это была моя команда! Сделанная с самого низа и против всех. Для меня мундиаль в Мексике, самая большая моя радость во всей карьере, в действительности начался тремя годами раньше. Можно даже сказать, что он начался в тот самый момент, когда закончился предыдущий, в Испании, потому что мысль о реванше не оставляла меня с тех самых ужасных дней, но... В январе 1983 года случилось нечто очень важное; я был в Льорет дель Мар, на испанской Коста-Брава. Бездельничал, восстанавливался после проклятого гепатита, который не давал мне играть за «Барселону», под надзором Фернандо Синьорини и еще одного врача. Тут объявился Билардо, который стал новым главным тренером сборной Аргентины вместо Менотти. Он шел вместе с Цитершпиллером, от дома к пляжу... К нам.

    Я готовился к тому, чтобы пробежаться, и Носач поздоровался со мной, поцеловал меня и спросил:

    -- У тебя есть комбинезон для меня? Я дал ему один, и он сказал:

    -- Могу я с тобой пробежаться? Первое, о чем я тогда подумал, было то же самое, что я чувствовал много раз на протяжении стольких лет нашего знакомства: «Этот мужик – сумасшедший, у него точно что-то не в порядке с головой...». Мы побегали немного, и когда вернулись, он спросил меня:

    -- Я хочу знать, как у тебя идут дела, и поделиться своими тренерскими планами относительно сборной, если тебя это интересует, конечно...

    -- Что?? Конечно... Будьте спокойны, в моем контракте с «Барселоной» черным по белому написано, что меня должны отпускать на отборочные матчи и любые другие, если у клуба в это время нет важных игр.

    -- И еще мне хотелось бы знать, есть ли у тебя экономические требования или что-то в этом роде?

    -- Экономические требования для того, чтобы играть за сборную?! Забудьте об этом, Карлос... Я никогда не делал и не буду делать проблемы из своего выступления за сборную.

    -- Хорошо, превосходно... Тогда хочу сказать тебе, если ты согласен, то ты будешь ее капитаном. Я так и застыл на месте. «Ты – самый представительный из всех», - повторил он мне.

    И я заплакал. Плача, я рассказал об этом Клаудии, моему старику. Всем. Капитан сборной. Я всегда мечтал о том, чтобы стать им. Представлять всех аргентинских футболистов, всех. Меня привлекала возможность стать капитаном. Однажды, в каком-то репортаже, я сказал, что хотел бы завершить свою карьеру капитаном сборной Аргентины. И тут же добавил, что я им стану, так как Пассарелла из-за возраста закончит с футболом раньше. Я был капитаном «Архентинос Хуниорс», молодежной сборной Аргентины, «Бока Хуниорс», и вот теперь – национальной сборной! И в каждой своей поездке, где бы я ни был – в Австрии или в Нью-Йорке – я всякий раз обязательно покупал капитанские повязки. И когда Билардо сообщил мне свою новость, Клаудия побежала искать те две сотни повязок, что ждали своего часа в ящике. Это была мечта – мечта, которая исполнялась на глазах, хотя я думал, что это случится позже. Мне было всего лишь 24 года, а в команде ведь еще был Пассарелла! Для меня он был образцом капитана, он был капитан, покровитель, номер один при Менотти, и я хотел быть капитаном, покровителем, номером один при Билардо! И я им стал... Не знаю, начал ли Пассарелла выражать свое недовольство по этому поводу, но для меня шанс стать капитаном был важнее, чем взаимоотношения с ним.

    Первое, что я тогда предложил – это чтобы все осознали, что выступление за национальную сборную является самым важным на свете. Если мы должны были накручивать тысячи и тысячи километров – это надо было сделать; если играть по четыре матча в неделю – пожалуйста; жить в отелях, которые готовы развалиться на куски – смириться с этим... Все, все ради сборной, ради ее голубого и белого цветов. Это был образ мыслей, который я хотел донести до всех остальных. Я не хочу выставлять себя в качестве примера, но я рассказываю все это для того, чтобы было понятно, что мы делали ради сборной. Все случилось в мае 1985 года, перед началом отборочных матчей к чемпионату мира в Мексике, когда я уже был игроком «Наполи». И хотя для меня важны все матчи в бело-голубой футболке, те товарищеские встречи с Парагваем и Чили имеют особую ценность по нескольким причинам. Во-первых, потому что это была моя презентация в команде Билардо, мое возвращение на аргентинские поля и в сборную после испанского мундиаля. Почти три года спустя! Последний матч за нее я провел 2 июля 1982 года против Бразилии, и с тех пор, как Носач принял сборную, он пробовал в ней ребят, выступавших в Аргентине. Сейчас это кажется довольно странным, но на протяжении трех лет я так ни разу и не примерил бело-голубую футболку. Но я был спокоен, потому что Билардо сразу же озвучил свои намерения, он ничего ни от кого не скрывал: в течение всего 1984 года он публично заявлял, что только одному игроку зарезервировано место в основном составе сборной – тому, кто был номером один в мире, ее символом, ее капитаном. И куда бы Билардо ни ехал – в Сингапур, в Китай, в Германию – его везде спрашивали обо мне. Там, в Германии, на пресс-конференции его спросили, поставит ли он меня в состав, и его опередил сидевший рядом Беккенбауэр: «Если он не поставит его, пусть лучше отдаст его мне». И хотя я не играл за сборную в течение всего этого времени, я все равно незримо в ней присутствовал; посылал телеграммы перед каждым матчем, чтобы завести их, чтобы показать, что я тоже являюсь частью команды. Так я поступил, когда они совершали турне по Колумбии и Европе, которое началось через ж*пу, а закончилось просто восхитительно; и я ощущал себя рядом с ними. Но, ладно, пришло время тех двух матчей, и я говорил, что они очень, очень важны, потому что после них нам оставалось только подготовиться к чемпионату мира в Мексике. Судя по тому, как я об этом рассказываю, все представляется легким и простым, но я тебя умоляю...

    Дело в том, что тогда Антонио Матаррезе, президент Итальянской Федерации футбола, чинил нам всякие препоны: если мы уезжали в сборную, то только с разрешения итальянских клубов; иначе лига оставляла за собой право нас дисквалифицировать. На это я им ответил: «Что?! Даже Пертини не запретит мне улететь в Буэнос-Айрес!». Сандро Пертини был тогда президентом Италии... Та история коснулась и Пассареллу – он выступал за «Фиорентину», и никому из нас не хотели позволить лететь в Буэнос-Айрес, говорили, что это сумасшествие. Сумасшествие! Сумасшествие – играть за сборную моей страны?! И я принялся составлять маршрут, так как должен был быть везде. Марафон начался 5 мая: в Неаполе «Наполи» сыграл вничью 0:0 с «Ювентусом». Со стадиона мы отправились на одном из моих автомобилей, уже не помню на каком точно, в Рим, за 250 километров, в аэропорт Фьюмичино. Нам обещали выделить полицейские машины сопровождения, но мы их так и не дождались, и, несмотря, на воскресные заторы, я был там через полтора часа... В Риме я сел в самолет на Буэнос-Айрес, и в четверг вышел на поле стадиона «Монументаль», чтобы сыграть со сборной Парагвая; матч завершился вничью 1:1, и я забил гол. Затем вместе с остальными ребятами я вернулся в расположение сборной, а на следующий день, в пять вечера, я поднялся на борт самолета, который сделал остановку в Рио-де-Жанейро, а затем продолжил свой полет в Рим. 11 мая, в субботу, опять во Фьюмичино, история повторилась: другой самолет, но теперь уже в Триест... От Триеста до Удине 70 километров, и мы проделали этот путь на машине. Я приехал к ужину, наскоро перекусил и отправился спать. На следующий день, в воскресенье 12-го, я вышел на поле против «Удинезе». Матч закончился вничью 2:2, а я забил два гола... Праздновать? Нет! Лететь! 70 километров на машине до аэропорта в Триесте, аэротакси оттуда до Фьюмичино, и почти сразу – полет до Буэнос-Айреса.

    Во вторник, 14-го, я был на «Монументале», как будто бы никуда и не уезжал, но на этот раз я играл против сборной Чили. Мы победили 2:0, я забил один мяч и... перевел дыхание, после чего вернулся в Италию: 19 мая, в воскресенье, мы обыграли со счетом 1:0 «Фиорентину» Пассареллы, который отдохнул больше чем я, так как раньше сам напросился на «горчичник» и таким образом избежал одного изнурительного вояжа... И я не останавливался с 5 по 19 мая, потому что хотел выполнить свои обязательства перед двумя командами, которые не только мне платили, но и во мне нуждались и меня любили.

    Конечно, уже тогда мне пытались приписать всякие нелепицы, подобно тому, что приписывают сейчас: газеты написали, что за эти два матча в составе сборной Аргентины я получил 80 000 долларов. Да такие деньги не заплатили бы даже Фрэнку Синатре, если бы он голышом спел на поле «Ривера»!

    Только-только я приехал, как сразу же присоединился к группе ребят, уже работавших в Эсеисе. Процесс уже пошел, и впереди нас не ждала легкая жизнь... Они совершили турне, которое началось как через ж*пу в Колумбии и феноменально закончилось в Германии. И тут же – две ничейки. Я приехал играть, как просил меня Билардо; он показался мне искренним, и я пообещал идти с ним до конца.

    Отборочный цикл к чемпионату мира начался в Венесуэле. Легко? Легкие только мячи на вес, для нас же не было ничего легкого! Могло показаться, что соперник был слаб, но в тот раз против нас играли не 11 футболистов, а больше. Только таким образом я могу объяснить сегодня то, что произошло... Все началось с того, что как только мы приземлились в Сан-Кристобале, поднялась дикая суматоха. Конечно, полицейские там тоже присутствовали, но это были венесуэльские полицейские, и им было наплевать на безопасность футболистов сборной Аргентины. Один сумасшедший выскочил мне наперерез, и двинул по правому колену так, что даже сам Джентиле не смог бы сделать этого лучше. Он убил меня, он просто меня убил! Я еле-еле вполз в отель в сопровождении доктора Эдуардо Мадеро и остальных, напуганных до смерти. Этот с*кин сын разбил мой мениск!

    Всю ночь, предшествовавшую матчу, я провалялся на кровати с ледяным компрессом на колене. Я не смог заснуть до пяти утра. Сперва травма показалась мне пустячной, но потом боль все усиливалась и усиливалась. И в конце концов в этом проклятом матче все те соперники, что меня опекали, непременно лупили мне по правому колену. Я говорю сейчас «проклятый матч», потому что победа в нем стоила каждому из нас полутора яиц: в итоге мы все-таки победили со счетом 3:2, с нетерпением дожидаясь финального свистка.

    После этого нам предстоял матч в Боготе, против Колумбии 2 июня. Такого давления я не испытывал никогда в жизни! И все-таки матч закончился в нашу пользу: 3:1; нам уже казалось, что наш путь выстлан розами, но ничего подобного, ничего подобного...Большинство из футболистов той команды, включая меня, никогда ранее не принимали участия в отборочном цикле. И я по-прежнему считаю, что если бы мы проиграли там, в Боготе, то остались бы за бортом мундиаля.

    На следующей неделе мы выиграли дома, на «Монументале» у Венесуэлы. Но нас имели по полной программе, до боли в кишках. Я ничего не мог понять! Мяч был у Троссего – его освистывали; мяч получал Бурручага – его освистывали тоже; он переходил к Клаусену – и снова свист... Это было ужасно, и хотя мы выиграли 3:0, два мяча забили лишь в течение четырех последних минут. Два матча против Перу, которые в итоге решили все, были кошмарными... кошмарнейшими! Первый, 23 июня в Лиме, стал матчем Рейны... Я говорю так потому, что уже весь мир знает о том, что этот парень загнал меня до смерти. В одном из эпизодов я неудачно распорядился мячом и выскочил за пределы поля просто, чтобы перевести дух. Так этот сумасшедший отправился вслед за мной! Когда же я продолжил играть, эта головка члена повторила все то же самое, только уже на другой стороне поля. А мне ведь рассказывали, рассказывали... У каждого есть свои средства и приемы, но я всегда применял другие. Каждый делает то, что может, нет? Но этот парнишка просто озверел... Он просто осыпал меня ударами. Хорошо, он играл у себя дома, а на следующей неделе их ждал матч в Буэнос-Айресе. Что я должен был ему сказать? Что там его убьют?... По прошествии времени, пережив все это, я пришел к выводу, что мне нравится, когда меня опекают вот так – один в один, потому что я мог обыграть их – быстренько, одним движением – и выйти к воротам. Когда же соперники применяли зонную опеку, мне было гораздо труднее. Но то, что делал Рейна... Подумайте только, что когда на Кубу мне прислали мяч с автографами всех перуанских футболистов с пожеланиями скорейшего выздоровления, его роспись также стояла там... С ума сойти: этот с*кин сын достал меня даже в 40 лет, в Гаване!

    После этого матча последовала игра в Буэнос-Айресе, 30 июня, в которой мы и завоевали путевку на Мундиаль. Мамочка, сколько нам пришлось пережить! Испуг, который я испытывал в тот вечер на «Монументале», мне больше не доводилось испытывать никогда в жизни, и сейчас я думаю, что на футбольном поле со мной такого уже не приключится. Но как такое могло быть, старик? Мы играли хорошо, впервые мы действительно играли хорошо, а получилось так, что в двух контратаках нам забили два гола, два гола в первом тайме... Мы говорили с Пассареллой, мы ничего не понимали... По дороге в раздевалку мы переругались между собой, потому что понимали, что проигрываем только из-за наших собственных ошибок. В перерыве Карлос ничего не сказал нам про голы, ничего вообще про случившееся в первом тайме; он кричал нам, чтобы мы обо всем забыли, чтобы мы начали все заново, чтобы мы вышли биться за путевку на мундиаль... и чтобы мы перестали заниматься х*рней! Но я знал, что это будет нелегко, слишком уж мы нервничали. С нами происходило то же самое, что и в матчах с Парагваем и Венесуэлой... И мы вышли как на последний бой. Тут же Паскулли забил первый мяч, но этого было недостаточно. В один из моментов, после единоборства, я посмотрел на электронное табло, которое показывало 23 минуты. Я сделал одну передачу, посмотрел опять – было уже 32! Перуанцы, с*кины дети, они ускорили часы или что?! И когда уже оставалось 10 минут, мы разыграли ту комбинацию – Пассарелла, Гарека... фиг его знает, кто еще! Я так и не понял, кто забил гол, но мне под руку подвернулся Педрито Паскулли, и я с ним обнялся, я обнимался со всеми подряд... Но его забил Гарека, иначе бы мяч прошел мимо.

    До того момента я уже стал думать о слове «переигровка», и моя душа разрывалась на части. Физически я был просто разбит, с этим проклятым правым коленом: я мечтал ударить по мячу и вогнать его в угол, но он до меня не доходил... К счастью, в конце концов нам это удалось. Мы завоевали право играть на мундиале в Мексике, и тогда, клянусь моей матерью, я сказал Гареке: «Вот так, именно так мы победим в финале чемпионата мира: с огромным трудом, но победим!». Команде не хватало сплоченности. Нельзя сказать, что мы не понимали того, что хотел от нас Билардо; мы прекрасно это понимали, но никак не могли раскрепоститься, освободиться. И кроме того, начался бардак.

    Я считаю, что Пассарелла так и не принял то, что я был единственным «титуларом»* и капитаном команды Билардо. И тогда он начал оказывать давление. В одном из своих выступлений на страницах журнала «El Grafico» он заявил: «Или я – титулар, или не буду выступать за сборную». Это было в октябре 1985 года. Я устал от всей этой богадельни, от ревности и интриг, и решил высказать все, что я об этом думал... Я собрал пресс-конференцию в Неаполе и выступал на ней как капитан, хотя и не как истина в последней инстанции, не поговорив предварительно ни с Билардо, ни с Пассареллой. В этом вопросе я был посередине. Для Билардо вроде бы единственным «титуларом» был Марадона. Я считал, что Билардо обо всем ясно высказался в самом начале, и не знал, что об этом думал Даниэль. Единственное, что я мог ему сказать как своему другу за пределами поля и партнеру по команде, как игроку и человеку, что здесь на первый план вновь выходит тема о взаимном уважении. И я думаю, что Даниэль знал о том, что Билардо относился к нам с уважением с момента вызова на матчи отборочного цикла. Что было потом, я уже не знаю – обещал он ему что-нибудь или нет – проблема была в том, что они им следовало договариваться между собой. Но, судя по тому, что я читал в газетах, что рассказывала мне моя мама по телефону из Буэнос-Айреса, я твердо был уверен, что здесь не обошлось без подводных течений. Даниэль хотел быть «титуларом», и мы – все те, кто играл и тренировался вместе с ним плечом к плечу и видел, что он борется за право носить футболку аргентинской сборной как лев – прекрасно знали, что он прирожденный победитель. И тогда я спрашивал себя: почему он заставил нас переживать своим заявлением о том, что его никто не любит, даже Билардо?

    Хорошо, у каждого тренера есть свои любимые игроки. Во времена Менотти, если кто-нибудь трогал Пассареллу, поднимался всеобщий вой, и мы все прекрасно понимали, потому что Даниэль был капитаном, человеком, с которого сдували пылинки, как раньше с Хьюсмена. Один раз я отказался выступать за сборную Менотти, но не из-за места в ней и не из-за стиля, а только потому, что считал, что все игроки в ней должны быть примерно одного уровня. К тому же потом я вернулся. Поэтому я не хотел критиковать Даниэля за то, что он делал, потому что он был великим игроком, и я не собирался указывать ему, что нужно делать. Единственное, о чем я мог его просить как капитан и партнер по команде – чтобы он уладил все как можно более аккуратно. В глубине души он прекрасно понимал, что и так является «титуларом», потому что он был лидером, потому что он столько значил и на поле, и за его пределами. Мы в нем нуждались, в нем нуждались все аргентинцы.

    Я попросил Даниэля лишь о том, чтобы решение принимал он сам, без посторонних. Я хорошо его знал, а потому еще раз повторил, что во всем этом что-то не так, хотя и не знал, что именно. Если бы я это знал, то сразу же сказал бы ему, так как мне нравилась и нравятся ясность в делах. Я не знал и не хотел знать, был ли тот случай капризом, но мы всегда с уважением относились к тому, что говорил тренер. Я спрашивал себя: почему теперь все должно измениться? Так как Даниэль был в числе 22-х игроков сборной, и прекрасно понимал, что он значит для команды, было совершенно не нужно, чтобы Билардо сказал ему: «Ты – титулар». Он был «титуларом» всегда. И тогда я высказался: «Нельзя, чтобы тогда, когда нам следует объединиться, продолжалась вся эта история за и против Билардо, за и против Менотти. Вы, что, не понимаете, что таким образом мы сами себя уничтожаем? Я остался за бортом мундиаля в 1978 году: нас было 25 человек, и трое должны были уйти. Одним из них был я, но все равно я благодарен Менотти за все, что он для меня сделал».

    Пока продолжалась вся эта история, мне выпало столкнуться лицом к лицу с Пассареллой, но на поле: «Наполи» против «Фиорентины» во Флоренции, 13 октября. Всю неделю итальянские газеты делали из нашей дуэли, схватки настоящий балаган. В итоге мы сыграли вничью 0:0, пожали друг другу руки, и я сказал то, что на самом деле думал в тот момент: «Я не понимаю всей этой шумихи, всей этой полемики... Даниэль – мой друг, мы друг друга очень любим... И для меня он – безусловный игрок основного состава сборной Аргентины. Этого вполне достаточно, вам не кажется?». Он сказал что-то в этом роде, и история пошла дальше...

    Помимо всего этого бардака в то время я переживал волшебные моменты. Несмотря на поврежденное в Венесуэле колено, из-за которого врачи чуть ли не подрались, споря, нужно меня оперировать или нет, я продолжал двигаться вперед... В те дни мы обыграли «Ювентус», о чем мечтали все неаполитанцы, а я забил гол. Для того, чтобы все наконец-то поняли, раз и навсегда, я еще раз повторил то, о чем уже говорил: «В настоящее время, между «Наполи» и сборной Аргентины я выбираю сборную». Да, я так сказал, но это вовсе не означает, что я не собирался умирать за «Наполи», когда выходил на поле в его футболке.

    В то время речь шла о том, какие игроки останутся в сборной до мундиаля, какие нет, и кого в итоге вызовут на сбор. Я готов был лечь грудью за каждого, потому что вместе мы проглотили столько шипов... Паскулли, Гарека, Вальдано, Камино, Фильол, Гарре, Бурручага, Понсе. И также я публично заявил, что мне хотелось бы, чтобы к нам присоединился Рамон Диас; я был уверен в том, что при Билардо он станет совсем другим игроком. Он был игроком для Билардо, так же, как и Боча, Бочини. С ним мы отправились в то самое турне, когда мы провели два матча против Мексики, в ноябре 85-го. Ну и мужик же этот Боча! Он был моим кумиром с детства, я всегда мечтал о том, чтобы сыграть рядом с ним... И у меня никак это не получалось... Мы были с ним на представлении Agremiados**, после чего они принимал участие в турне, предшествовавших отборочным матчам, и я думал, что теперь мы сыграем вместе, но опять ничего не вышло... Поэтому впервые это случилось там, в Лос-Анджелесе. Он был одним из новичков и «Бичи» Борхи тоже.

    Борхи я знал еще с момента его выступления за юношей «Архентинос». Тогда они очень быстро поднялись в первый дивизион, затем столь же быстро скатились вниз, так как были чересчур дерзкими, и в то же время без царя в голове. Им нужно было получить по мозгам, чтобы понять, что играть в первом дивизионе – это совсем другое дело. К сожалению мы, аргентинцы, всегда нуждаемся в том, чтобы создавать себе кумиров и раздувать их до невообразимых размеров... И еще тогда, в то время я говорил, что Борхи не нужно так возвышать. И по ходу матчей Мексике я кричал ему, чтобы он играл в команде, что его финты бесполезны.

    И вот так шло создание команды, всегда с проблемами, всегда под давлением. Сказать правду? Нас никто не любил...

    К счастью и еще раз благодаря доктору Оливе я спасся от скальпеля: проклятое правое колено, которое сделал знаменитым тот чокнутый венесуэлец, не нуждалось в оперативном вмешательстве. Но у меня были другие причины для беспокойства.

    Я пытался защищать группу игроков, среди не которых не было из ряда вон выходящих, но зато все они вкалывали до смерти, бились как могли. И настал час истины. Я хотел, чтобы Билардо уважал их не только как футболистов, но еще и как личностей. Он не мог не взять на мундиаль Барбаса, Фильола... В феврале я попросил его, чтобы он озвучил список, чтобы наконец обнародовал его, и мы бы смогли работать спокойно. Я сказал ему про Рамона Диаса, а он даже не отправился на него посмотреть... Поэтому, когда говорят, будто я ставил и убирал игроков из сборной... ну, е-мое! В марте 86-го я был готов получить по шапке. Билардо приехал в Неаполь, и единственное, о чем я тогда беспокоился – это о своей форме... Кроме того, он отправился во Флоренцию к Пассарелле, словно Даниэль никуда не уходил из сборной... Тогда я отращивал бороду, и именно с тех пор говорят, что моя борода – это плохой знак! Но в тот раз я решил оставить ее по просьбе своей сестры Лили, которая хотела видеть меня с бородой мачо... Так она мне и сказала: борода мачо. Впереди нас ждало несколько товарищеских встреч, и по этому поводу меня доставали даже в раздевалке «Наполи»; один из партнеров по команде, Пенсо, сказал мне, не боимся ли мы выглядеть шутами в матче с Францией... я хотел его прибить! Но в его словах была и доля правды, поскольку я не понимал, что мы делали, мы не были командой в полном смысле этого слова, а Билардо не приглашал никого из тех игроков, что мне нравились, как, например, «Толо» Гальего или Гуасо Доменеч.

    Я ощущал себя одиноким, одиноким. Я даже думал о том, чтобы послать все к черту... Хорошо, что в те дни приехала моя мать. Раньше у меня гостили Турко, Лало, Клаудия, мой отец, другие родственники. А она была одна. И много раз, поднимаясь по утрам, я спрашивал ее: «Тота, а, что если мы вернемся, если мы пошлем все к черту?». В то время на меня обрушилось много всего, и я не был готов встретить все это так, как мне нравится – лицом к лицу.

    Тогда Фернандо Синьорини представил мне план, который меня воодушевил... Это был план физподготовки, который должен был вывести меня на пик к чемпионату мира в Мексике. И я сказал – давай, поехали.

    Мы отправились в Рим, в Медицинский центр Итальянского олимпийского комитета, которым руководил мой друг, профессор Антонио Даль Монте. Через его руки прошли все итальянские олимпийские медалисты, и я начал думать о Кубке мира, о том, как заполучить его в свои руки. В конце концов, Пенсо был неправ относительно нашего страха перед французами, однако... Франция обыграла нас 2:0, Пассарелла был на поле и нанес кошмарный – кошмарнейший! - удар локтем Тигане. Тут же мы перебрались в Цюрих, где, ус*раясь, победили клуб «Грассхопперс» 1:0. Нас интересовало, насколько мы подготовлены физически; много говорилось о разнице между европейцами и южноамериканцами. Для меня – и я был в этом уверен – определяющим должен был стать май, когда мы наконец-то должны были собраться вместе. Билардо взял себе это на заметку, и я ему верил, я ему верил. Мы должны были понять – сейчас это может показаться х*рней, а тогда выглядело чем-то революционным, – что когда нападающие теряли мяч, мы не должны были стоять как вкопанные, а были обязаны протянуть им руку помощи.

    Я был убежден в том, что мы не сможем пробудить в людях энтузиазм... Скорее мы были причиной возникновения ссор между ними! Но никто не мог понять, что нам не хватало времени, что в команде было много ценных футболистов. Но меня не удивляло подобное отношение к нам; таков уж аргентинский болельщик – даже Менотти сделали жизнь невозможной перед мундиалем-78. Я уважал чужие мнения, но меня бесило то, что критиковавшие нас тогда станут первыми, кто залезет на машину с победителями.

    Мы уже привыкли к тому, чтобы вести борьбу в одиночку. Но мы уже были повязаны друг с другом и знали, чего мы хотим. Та сборная была преследуемой, гонимой... Были люди, много людей, которые уже ничего не хотели слышать: для них Борхи уже не являлся перспективным игроком, Паскулли не мог никому забить, а Марадона был себе так, левым игрочком... Нас гнобили вовсю, у меня в этом не было никакого сомнения. Но мы были едины как никогда, наша солидарность была нерушимой. Тот апрель 1986 года был ужасным. 30-го числа мы проиграли Норвегии, и нас хотели сравнять с землей; единственное приятное воспоминание о том матче – дебют «Негритенка» Эктора Энрике. Мы отправились в Тель-Авив на матч с Израилем, и все наши пушки были наготове; правительство хотело убрать Билардо! Рауль Альфонсин, который в ту пору был нашим президентом, обмолвился, что сборная ему не нравится, Родольфо О?Рейлли, секретарь Министерства спорта, организовал лобби, и земля зашаталась у нас под ногами... Это было ужасно, правда... Выходило, что для политиков футбол был чем-то серьезным, и сборная в мгновение ока стала вопросом государственной важности. Можно в это поверить? Да, можно! И я сказал: «Если уйдет Билардо, уйду и я». Дай Бог, если это на что-то повлияло, потому что если бы аргентинское правительство сняло бы тренера сборной, это было бы глупостью и посмешищем мирового масштаба... 4 мая мы разгромили Израиль 7:2, и я был убежден: за эти 30 дней, что оставались нам до старта мундиаля, мы успеем подготовиться так, чтобы его выиграть. Чтобы его выиграть! И я также был убежден, что у всех остальных начнется спад.

    Эту сборную я любил по-особенному. И тогда, и сейчас это легко понять: в нее входила целая группа исключительных игроков, и я был ее капитаном. Я чувствовал, что удача нам не помогает, но что потом это нас сплотит еще сильнее. Я также чувствовал, что нас не уважают, что это уважение полностью отсутствует.

    Когда, наконец, мы прибыли на тренировочную базу «Америки», в столице Мексики, в сознании у меня молнией промелькнуло, что все, о чем я думал, не было сном. И мы станем чемпионами мира. Мы сыграли с местным клубом и проиграли, затем отправились в Барранкилью и сгоняли вничью с «Хуниором» 0:0. У нас было собрание, в Мексике – очень серьезное, на котором мы говорили обо всем... Так шли день за днем, собрание за собранием, и на одном из них я сцепился с Пассареллой, но об этом я расскажу чуть позже, в деталях, потому что оно того стоит.

    Так мы пришли к выводу, что нам противостоит весь мир, и потому нам лучше всем быть заодно... Меня всегда утомляли сборы, всегда меня сковывали, но на этот раз все было иначе, так как мы были искренними друг с другом, говорили все друг другу в лицо. И, начиная с этого момента, наша сила стала расти.

    Мне бы очень хотелось, чтобы мои дочери увидели бы меня играющим на чемпионате мира в Мексике. Я знаю, что они получили бы истинное наслаждение! На том мундиале все мои мысли были о том, как показать аргентинцам, что у нас есть команда – не знаю, для того, чтобы стать чемпионами или нет, но она есть, и она займет достойное место в мировом футболе.

    Я уверен, что первый матч против Южной Кореи 2 июня 1986 года, на Олимпийском стадионе в Мехико – не на «Ацтеке» - половина аргентинцев смотрела вполглаза. Они даже не знали, кто играет за сборную... Тем временем ушел Пассарелла, вышли на замену Кучуффо, Энрике... Мы верили в себя, верили, но для того, чтобы нас поддерживали болельщики, мы не показали никаких хороших результатов. Но мы выходили из раздевалки убежденными – вот то верное слово, убежденными. Мы были готовы разорвать на части кого угодно. Мы извлекли уроки из наших предыдущих неудач, особенно относительно игры крайних полузащитников, и применили наш опыт в матче с Кореей. И похоже, что корейцы дико разозлились... Мамочка моя, как они меня лупили! Как они меня лупили! Они сделали на мне 11 фолов – наверное, все, что вообще имели место в том матче. Я говорю «одиннадцать», и это кажется немного, но после некоторых из них у меня шла кровь, без прикола... И знаете, когда их защитник получил первое предупреждение? На 44-й минуте, 17-й номер, увы, я не помню его имени, но я окрестил его «Кунг Фу». Другой же въехал в меня ногами так, что у меня слезла повязка. А повязки я в то время использовал такие, что могло показаться, будто они гипсовые. Там, в Мексике, началась моя борьба с ФИФА: из-за фолов и... из-за времени. Очевидно, что, с одной стороны, судьи никак не защищали ловких игроков, они позволяли просто измываться над ними, а, с другой, - матчи по требованию телевизионщиков начинались в полдень, утром, в любое удобное для них время. Вы знаете, что это такое – жара в высокогорной Мексике в 12 часов дня!? Это время для равиоли***, но никак не для футбола... В преддверии игр я всегда ложился поздно и вставал в 11 утра, но если матч был назначен на 12, это означало, что подниматься мне нужно в 8. Это было моей привычкой на протяжении всей жизни, а поскольку я вынужден был отправляться в кровать рано, то никак не мог заснуть. Но ладно, помимо личных привычек были куда более серьезные вопросы. Поэтому мы организовали одно дельце вместе с Вальдано. Вальдано и я.

    Все спрашивали меня, не слишком ли я открыто идут против власти, незащищенный, за пределами поля?.. Что они имели в виду?! Что я был политиком?! Нет, нет и еще раз нет: я никогда им не был и никогда не буду! Даже Авеланж, Жоао Авеланж, сам президент ФИФА, бывший ватерполист, сказал мне, что нужно с уважением относиться к тем, кто наверху, к сильным мира сего. На мой взгляд, они либо перевирали мои слова, либо я оглох; я не собирался срывать их телевизионные контракты, я всего лишь просил о том, чтобы они проконсультировались с нами, с игроками – с подлинными хозяевами спектакля, потому что без нас они никто. Без Марадоны, без Румменигге и без последнего запасного сборной Марокко... Они никто без любого из нас. И я говорил, что если вдруг кто-нибудь возьмет и помрет в 12 часов дня, я бы очень хотел посмотреть на них в тот момент – что тогда с ними будет? По крайней мере, мою грудь сдавливала дикая боль в груди по ходу первых матчей турнира.

    И другая проблема – умышленные удары. Не знаю, так это на самом деле или нет, но мне казалось, что корейцы били меня по ноге с большей злостью, чем остальных. И они еще хотели, чтобы я хорошо отзывался о судьях! Как я могу говорить о них хорошо, если они позволили одному из корейцев ударить меня безнаказанно целых двадцать раз? С Зико происходило то же самое. Платини лупили не так сильно, потому что француз делал передачу и оставался на месте. Стал бы я хорошо отзываться об арбитрах!

    Два других матча группового турнира были против Италии (1:1 5 июня в Пуэбле) и Болгарии (2:0, через пять дней на том же самом Олимпийском стадионе).Итальянцам я забил очень красивый гол, настолько красивый, что он занял место в моей галерее. Они смешали с д*рьмом Галли, вратаря, даже не поняв, что я просто не оставил ему времени для какого-либо действия, потому что выпрыгнул навстречу мячу после удара Вальдано. И вместо того, чтобы ждать вместе с Ширеа за спиной, мир его праху, когда мяч упадет на землю, я пробил по воротам с левой.... Да, я сделал это, я закрутил мяч в дальний угол; это я оказался очень быстрым, а не Галли – медленным! Я ощущал поддержку остальных, так как Билардо вдалбливал им, что они должны помогать мне по всему полю. И я, в свою очередь, также не бросал их на произвол судьбы; если требовалось прессинговать защитников, я не считал, что это ниже моего достоинства.

    Мы сыграли вничью, потому что итальянцы получили право на 11-метровый, который был назначен за игру рукой Гарре. Однако я считаю, что это был лучший матч из всех тех, что к тому времени мы провели под руководством Билардо. Думаю, что именно в том матче Билардо наконец-то завершил создание команды. Он разрешил Батисте играть исключительно на позиции центрального полузащитника, он дал иные – более открытые – функции Джусти, и он освободил Бурручагу. Поэтому я говорю: там был не только я один, там была команда.

    Потом, против болгар, мы допустили несколько застарелых ошибок, как, например, неправильно занимали позиции при контратаках соперника, но дело в том, что уже тогда мы были до предела уверены в себе и своих силах. К тому же нас сильно смутила их тактика; мы думали, что они будут атаковать больше. Как бы то ни было, а мы их сделали: сперва отличился Вальдано, который взлетел под небеса, чтобы замкнуть навес Куччуффо, а затем – Бурру, забивший после моей передачи, из тех, что так мне нравятся. Я прошел почти до лицевой линии как левый крайний полузащитник и, словно стоя на краю бездны, развернул ногу, чтобы послать ему мяч. Мы били всех, одного за другим. И мы уже были в 1/8 финала!

    Мы были командой, обладавшей всем необходимым – и техникой, и боевым духом. Один аргентинский журналист, Хувеналь, подобрал очень подходящее определение: «Европейская динамика с креольским запалом». Такими мы и были: очень строго организованными в тактическом плане, с новым тактическим решением – либеро Брауном и двумя стопперами, Руджери и Куччуффо; двумя крайними полузащитниками, Джусти и Олартикоэчеа; центральным полузащитником Батистой, который мог тормознуть любого соперника; Энрике, который придавал нашей расстановке равновесие, и Бурручагой, который был связующим звеном. Впереди же играли Вальдано и я. Такой была основа команды. Командища!

    Тота мне говорила: «Мальчик, что ты такое ешь? Ты носишься по полю так, как никогда ранее в жизни не бегал! На экране телевизора ты всегда появляешься с мячом». Я действительно был словно заведенный, больше, чем когда-либо. Я всегда любил позагорать, но тогда мне абсолютно не хотелось покидать базу, столовую, комнату. Комнату, которую я делил с Педрито Паскулли, и каждый день мы что-нибудь да добавляли в ее интерьер: картинку, фотографию, какое-нибудь украшение. Мы хотели, чтобы база стала нашим домом на месяц, до самого финала!

    У нас был собственный стиль дизайна – скромный, очень скромный... Я не скажу тебе, что он был как в Вилья Фьорито, но все же в чем-то похожий: кирпичные стены, маленькие и немного жесткие кровати, только один телефон, по которому трепался Пассарелла (об этом я расскажу чуть позже). Но для нас все это было в порядке вещей; мы получали 25 долларов – 25! - суточных в день... Все это не ощущалось, так как свершилось то, о чем я мечтал, один в один, не больше и не меньше. В конце концов, я ощущал себя хозяином при Билардо – так, как чувствовал себя Пассарелла при Менотти. Билардо много делал для меня – дал мне капитанскую повязку, всячески поддерживал... В 1982 году Пассарелла был великим игроком, потому что у него было все то же самое, что и у меня четыре года спустя: капитанство, согласие, доверие... Я отправлялся с нашей базы на «Ацтеку» и говорил: «До скорого!», и это было чем-то вроде ритуала, я знал, что мы выиграем и останемся там. У нас были свои приметы, свои привычки, которым мы следовали. Всегда, один раз в неделю, мы ужинали в ресторане «Мой старик», принадлежавшем толстяку Гремаско, выступавшему вместе с Билардо за «Эстудиантес». Также, например, перед каждым матчем мы обязательно выходили за покупками в супермаркет, который назывался «Sanborns» или что-то в этом роде. Мы сделали это перед первым матчем против Южной Кореи, и после уже не могли нарушить эту традицию. Каждый раз мы следовали нашим приметам, и чем дальше мы проходили в чемпионате, тем больше людей к нам присоединялось. Для меня все это было словно еще одной тренировкой: я проходил по дорожкам, за спиной у меня было по три сотни человек, мог зайти в какое-нибудь заведение – это мог быть магазин электротоваров или даже... женская парикмахерская – и оставался там, ощущая на себе взгляды тысяч глаз, направленных на меня с той стороны стекла. Хотите знать правду? Я был счастлив, счастлив... Это была какая-то запредельная любовь, но она меня не отягощала, нисколько. Во время этих прогулок со мной рядом всегда был «Негр» Галиндес, готовый в любой момент прийти мне на помощь, защитить меня. Я вспоминаю, как Тито Бенррос, наш помощник, всегда держал его в тонусе; к примеру, что-то кричал мне, и Галиндес выбегал как сумасшедший. Когда он был в порядке, мы заставляли его петь «болерос», и он исполнял их таким голосом, что моя собака сделала бы это лучше. Также со мной был, конечно же, Сальваторе Кармандо, массажист «Наполи», который мне всегда очень много помогал. Так что мы очень хорошо проводили время на сборах на базе «Америки». Мы уже были командой, очень хорошей командой.

    Мы понимали друг друга по памяти. С Вальдано мы синхронизировали наши действия, и когда он отходил назад, я оставался впереди, или наоборот. Карлос вбил нам все это в голову, и все получалось у нас без лишних разговоров, словно на тренировке.

    Но все равно это было очень непросто. В матче 1/8 финала против Уругвая в Пуэбле счет открыл Паскулли, которому сделал пас... Асеведо, их защитник. Это была не просто еще одна победа; меня достала уругвайская паранойя и, кроме того, мы не могли обыграть их на чемпионатах мира целых 56 лет! Начиная с того самого финала 1930 года. Мы шли и шли вперед, сжав кулаки, и били сильнее Тайсона. Бедняга Луиджи Аньолин, итальянский судья, ошибочно не засчитал мой гол, решив, что во время удара я опирался на Боссио. Нет, старик, нет! Я выиграл у него единоборство, потому что прыгнул выше него... Этот Аньолин был сущим кошмаром; мы хотели надавить на него с самого начала, но дядька сразу же сказал нам: «Ко мне не лезьте, с*ал я на вас всех». И он толкнул Франческоли, пихнул локтем Джусти... Мне нравился Аньолин, он был одним из немногих судей, что мне нравились, хотя он также ошибался, как и подавляющее их большинство.

    По ходу чемпионата мне импонировала Германия, в ее составе не было ни одного разгильдяя. Моему брату Лало нравились команды, игравшие в замысловатый футбол, потому он тащился от сборной Марокко, хорошо смотревшейся на том чемпионате. Симпатии же Турко были больше на стороне Франции и Дании. Германия мне нравилась сразу по нескольким причинам: немцы неслись вперед как сумасшедшие, у них был Маттеус – на тот момент один из лучших футболистов мира, Феллер, настоящий зверь, Аллофс...

    Матч испанцев с Данией получился каким-то невероятным: все выглядело каким-то сумасбродством, и это при том, что на поле были Лаудруп, Элкъяер-Ларсен и другие. Тренер датчан сошел с ума, когда они стали уступать в счете 1:2, он снял с игры одного защитника, и в итоге они получили пять мячей в свои ворота. Это случилось еще и потому, что мой друг «Стервятник» Бутрагеньо поймал вдохновение... Билардо всегда говорил: одна тактическая ошибка – и дело сделано. Мы прошли так далеко, когда в нас никто не верил. Кто-то спросил меня, удовлетворюсь ли я тем, что Аргентина попала в восьмерку сильнейших сборных Мундиаля... Я бы напомнил им одну фразу Обдулио Варелы (я ее прекрасно помню), произнесенную им перед финалом чемпионата мира-50, перед знаменитым Мараканасо: «Все комплименты только в том случае, если мы – чемпионы». И вот пришел черед Англии, 22 июня 1986 года. Другой день, который я никогда не забуду, покуда я жив, никогда... Тот матч с англичанами, прошедший в борьбе с первых и до последних минут, ставший настоящим сражением... Барнс, который так осложнил нам жизнь. И два мои гола. Два моих гола! О втором у меня осталось много воспоминаний, очень много... Если о нем рассказывает какой-нибудь из моих родственников, то число обыгранных мной англичан обязательно увеличивается; если об этом рассказывает Коппола, то Билардо якобы предоставил мне отдых накануне, и я вернулся прямо к матчу, в 12 часов дня... О таком голе я мечтал еще в Вилья Фьорито, я хотел забить его «Красной звезде», а забил англичанам на чемпионате мира, да еще и в финале. Да-да, вы не ослышались – в финале. Потому что для нас матч Аргентина – Англия был словно финалом чемпионата мира. Для нас это означало больше, чем победа над футбольной командой, для нас это означало – победить целую страну. Пусть перед игрой мы заявляли, что этот поединок не имеет ничего общего с войной за Мальвинские острова, мы прекрасно знали о том, что очень много аргентинских ребят сложили там свои головы; там, где их убивали словно каких-то пташек... И для нас это было неким подобием реванша за Мальвины. Все мы говорили, что не нужно смешивать политику с футболом, но это была неправда! Неправда! Мы все думали и знали, что эта игра будет больше, чем просто футбольный матч!

    Это значило для нас больше, чем победить в нем, больше, чем оставить за бортом мундиаля англичан. В нашем представлении футболисты английской сборной были виновны во всем случившемся, в том, что пережил аргентинский народ, в его страданиях. Да, я знаю, что все это выглядит ненормально, глупо, но именно такими были наши чувства в тот момент: мы защищали честь нашего флага, тех погибших ребят, выживших... Именно поэтому, я думаю, мой гол имел такое историческое значение. Хотя, честно говоря, важны были оба, и оба вошли в историю.

    О втором голе, как я уже сказал, я мечтал с самого детства. Когда я и мои друзья, играя на потреро, проделывали нечто подобное, то мы говорили, что вскружили голову сопернику, свели его с ума... Это было... не знаю, каждый раз, когда я смотрю этот гол, он мне кажется чем-то нереальным, выдумкой, обманом зрения. Это не потому, что его забил я... просто, когда ты спишь и видишь, как ты забьешь такой гол, и потом его вдруг забиваешь... Сейчас он уже стал мифом, и потому люди начали придумывать что-то, чего на самом деле не было в действительности; к примеру, будто в тот момент я вспомнил о совете моего брата... Нет, в тот момент я ни о чем таком не думал, но потом эта идея действительно пришла в голову. Я ведь забил именно так, как в прошлом посоветовал Турко. 13 мая 1981 года по ходу турне со сборной Аргентины, в матче с англичанами на «Уэмбли» я сделал нечто подобное, очень и очень похожее, только бил по воротам, стоя боком к ним, когда вратарь уже ничего не мог поделать. И, представляя, как мяч залетает в ворота, я с удивлением обнаружил, что он прошел мимо. Мой брат Турко позвонил мне после этого и сказал: «Идиот! Ты не должен был так делать, ведь вратарь уже не мог тебе помешать!». Тогда я ему ответил: «С*кин ты сын! Тебе легко рассуждать, сидя у телевизора!». Но следующие его слова меня просто убили: «Нет, Пелу. Когда ты замахиваешься, то уходишь в сторону и бьешь с правой. Ты меня понимаешь?». И этому г*внюку было семь лет! Ладно, в тот раз я сделал все, как хотел мой брат.

    Все это рассказывается уже как легенда, а тогда я видел лишь как слева, открываясь на дальней штанге, бежал Вальдано... Дело было так: я начал с мячом с центра поля, ушел вправо, прошел между Бердсли и Рейдом, и вот так понесся к воротам, до которых оставалось еще порядочно... Сместившись к центру, я ушел от Батчера, и с того момента мне стал помогать Вальдано, потому что Фенвик, который был последним защитником, на меня не выходил! Я ждал, когда он наконец это сделает, и тогда бы я смог сделать пас Вальдано, и он оказался бы с глазу на глаз с Шилтоном... Он чуть не скосил меня, этот Фенвик! Я продолжил идти вперед, и теперь передо мной был Шилтон... Он стоял на том же месте, что и в том эпизоде на «Уэмбли», на том же самом месте! Я собирался сделать все как в тот раз, но Бог мне помог, он заставил меня вспомнить... Пик! - я сделал так, и Шилтон попался на этот финт. Я же дошел почти до лицевой линии и отправил мяч в сетку... В то же самое время Батчер, этот здоровенный блондин, который опять меня догнал, что есть силы врезал мне по ногам. Но мне уже было на все наплевать... Ведь я забил гол всей своей жизни.

    В раздевалке, когда я сказал Вальдано, что видел, как он бежал, он чуть не прибил меня: «Ты забил этот гол, глядя на меня? Ты меня обижаешь, старик, ты надо мной просто издеваешься, это невозможно»... Тут подошел Энрике, который был в душе, и заявил: «Сколько восхищения, сколько чести для него, но если бы я не сделал ему передачу, он бы не забил этот мяч». С*кин ты сын! Свою передачу ты сделал мне в нашей штрафной площади!

    Но это был гол, гол... Невероятный гол. Знаете, что я хотел сделать? Я хотел повесить большие фотографии в изголовье кровати со всей последовательностью моих движений... Я бы добавил фото Дальмиты (Джанинна к тому времени еще не появилась на свет) и написал бы внизу: «Лучшее в моей жизни». И ничего больше.

    И первый гол мне также доставил много удовольствия. Иногда я чувствую, что этот мяч, забитый рукой, нравится мне даже больше, чем второй. Сейчас я уже могу рассказать то, что не мог в тот момент, когда я назвал его «Рукой Божьей»... Ну какая еще «Божья рука», это была рука Диего! Я словно обокрал англичан...

    Я и сам не знаю, как сумел выпрыгнуть так высоко. Я выставил кулак левой руки, вратарь Петер Шилтон этого даже не заметил, и первым, кто стал требовать отмены гола, оказался набегавший сзади Фенвик. Не потому, что он это видел, а потому, что не мог понять, как можно выиграть единоборство в прыжке у вратаря. Когда я увидел, что судья на линии побежал к центру поля, я с радостными криками бросился к трибуне, где сидели отец и тесть... Мой старик высунулся наполовину, убежденный в том, что я забил головой. Я праздновал этот гол, спрятав левый кулак и глядя искоса на судей, потому что боялся, что они могут что-нибудь заподозрить. К счастью, этого не произошло. Тем временем все англичане бурно протестовали, а Вальдано сказал мне «тс-с-с!», прижав палец к губам, как если бы мы фотографировали медсестру в больнице.

    Я прикинулся дурачком, потому что мне не оставалось ничего иного. Я прыгнул, взмыл вверх и выставил кулак позади головы... Гол, который заставил англичан изойти слезами... Как год спустя я сказал одному журналисту из ВВС: «Это был абсолютно чистый гол, потому что его засчитал судья. А я не тот человек, чтобы сомневаться в его честности».

    Все хотели сравнять меня с землей. Но когда я вернулся в Италию, со мной произошел удивительный случай. Я пришел в гости к Сильвио Пиоле, знаменитому итальянскому голеадору 30-х годов, и он мне сказал следующее: «Пусть все эти люди говорят тебе, что ты бесчестный человек из-за того, что ты забил мяч рукой, скажи им, что тогда в Италии также стало одним честным человеком меньше ... Потому что я также забил гол рукой, играя за сборную Италии, также против Англии, и мы также его отпраздновали!». Удивительный старик! Потом я прочитал, что он действительно забил почти такой же гол, как я.

    Несчастная Бельгия была всего лишь ступенькой на нашем пути, не больше. В этом полуфинале, который был сыгран 25 июня, мы были настолько сильны, что просто не могли проиграть. Тогда я окончательно утвердился в своем мнении, что все остальные мои партнеры помогали мне быть главной фигурой на поле. Конечно, голы забиваю я сам, но на ударную позицию меня выводят они. Например, в первом голе огромная заслуга Бурручаги, который понял меня, сделал паузу и отдал мне мяч. Во втором мне помогли Куччуффо и Вальдано. На этот раз, забивая голы, я думал о маме, о том, как она должна быть счастлива... И с каждым разом радость становилась все сильнее и сильнее. Все вокруг говорили, что мы победим в том матче, и это меня здорово напрягало: очень легко расслабиться, перестать играть, а вместо этого почивать на лаврах. Поэтому, забив два мяча, я продолжал идти вперед, так как хотел забить еще... И между делом посматривал на трибуну, где сидел мой отец... Оставалось только, чтобы Бог помог нам выиграть чемпионат. Мы уже были там, в финале, и только мы, игроки и тренеры, верили в то, что пройдем так далеко.

    И в финале нас ждала Германия. Сборная, которую я считал фаворитом с самого начала. Германия. Немцы всегда сильны и смелы. До тех пор пока им не выпишут свидетельство о смерти, они не сдаются... На этом чемпионате мира команды – не знаю, впервые или нет – вышли на поле вместе. Пока мы шли на поле, то не знали, как себя занять: кричали, били себя кулаками в грудь. Все смотрели на нас с испугом. Но только не немцы. Я помню, как сказал «Тате» Брауну: «С ними этот номер не пройдет... Их ничем не пронять».

    В финале ко мне приставили Маттеуса. И я знал, что это будет не обычная опека. Как правило, футболисты, играющие с тобой персонально, неповоротливы, но Лотар знал толк в деле; он мог сыграть как «десятку», так и либеро, которым и завершил свою карьеру. Настоящий феномен. Я пытался забить сам, не слишком на это надеясь, но больше я хотел, чтобы мы победили. Мы забили два великолепных мяча: один после удара головой Таты Брауна, который заслуживал этого больше, чем кто либо, потому что он заменил в сборной Пассареллу, и играл лучше всех остальных. Другой – забитый Вальдано, потому что он подвел итог тому, о чем просил нас Карлос и показал, насколько хорош Хорхе во всех отношениях.

    Когда немцы сравняли счет, я не испугался. Нам дважды забили головой из штрафной площади, по большому счету, это непростительная ошибка для любой команды, но... Я глянул на ноги Бригеля, и увидел, что они распухли как толстые бревна. И тогда мы поняли, что сможем выиграть, что победа обязательно придет. Когда мы вышли на середину поля, я прижал мяч ногой к газону, посмотрел на Бурру и сказал ему: «Давай, давай, они уже мертвые, они не могут бежать! Если мы будем много передавать мяч друг другу, то покончим с ними еще до свистка». Так оно и вышло: я отошел назад, поднял голову и увидел, как перед Бурручагой открылся целый коридор – прямо до самих ворот, только беги... Бригель остался у него за спиной и уже не мог его догнать. И тогда я сделал пас ему на ход, прямо в открытое пространство. И Бурру убежал, Бурру убежал, Бурру убежал... Гол Бурру! Как я праздновал этот гол Бурручаги, как я его праздновал! Я помню, какую огромную кучу-малу мы устроили на поле, повалившись один на другого. В тот момент мы уже чувствовали себя чемпионами мира, и оставалось только шесть минут, и... Билардо начал нам кричать: «Перестаньте валять дурака, перестаньте валять дурака! Ты и Вальдано, давайте, держите их!».

    Когда наконец-то Арппи Фильо сделал тот жест, который я заметил вполглаза, когда закончился матч, и на стадионе «Ацтека» были слышны лишь крики находившихся там аргентинцев – мексиканцы хранили молчание – я начал плакать... Как мне было не плакать, если это всегда со мной случалось в самые выдающиеся моменты моей карьеры? А этот был ее вершиной, пиком. С Кубком Мира в руках мы отправились в раздевалку, и там стали поносить на чем свет стоит весь мир, тот мир, который был против нас. И посреди всего этого со мной произошло кое-что поразившее мое воображение...

    -- Ну идите же, Карлос, идите! Раскройте свою душу! Скажите все, что у вас копилось внутри, кричите! - сказал я Билардо в ярости, потому что мы двое знали, сколько нам пришлось пережить – много, слишком много. И он со слезами на глазах ответил мне еле слышным голосом...

    -- Нет, Диего, оставь... Я давно уже этого хотел, дай мне подумать лишь об одном человеке, о Субельдии.

    Он вспоминал об Освальдо Субельдии, своем учителе... Тогда я почувствовал себя таким ничтожным, все вокруг было словно в тумане, а я не знал, что сказать. Его оскорбляли, поносили на чем свет стоит, а он не хранил никакой обиды и не радовался свершившейся мести... Он был чемпионом мира, выиграл все и... не таил обиды... Этот образ Билардо навсегда остался у меня в памяти... А я продолжил кричать, оглушенный и машущий футболкой у себя над головой, посреди всего этого бардака, что царил в раздевалке, с Галиндесом, целующим образ Святой Девы Луханской, который мы всегда ставили в угол... Все прыгали на скамейках и кричали как ненормальные: «Э-то все для них, для с*-ки-ных де-тей!».

    Это был какой-то выброс эмоций, мощнейший выброс. Я никогда не забуду ту атмосферу в раздевалке, это искусственное зеленое покрытие на полу, белые шкафчики, луч солнца, пробивающийся сквозь окна, и мы... Счастливые.

    Затем мы отправились на базу... ставить на уши наш дом. Мы сдержали свое обещание покинуть ее только после того, как закончится чемпионат. Мы обнимались, крепко обнимались, а потом выполнили еще одно свое обещание: совершили круг почета одни-одинешеньки по полю, на котором мы тренировались! По тому самому полю, на которое мы пришли сразу после приземления в Мехико и там дали следующую клятву: мы прилетели сюда первыми, а улетим последними. У нас оставалось время лишь на то, чтобы собрать чемоданы, но складывая одежду, мы переглядывались с Педрито Паскулли и кричали друг другу:

    -- Что ты делаешь, несчастный чемпион мира!?!?

    Чемпион мира, чемпион мира... Мечта исполнилась. Сейчас я говорю, что в те невообразимые дни в Мексике Бог был вместе со мной. Когда кому-то плохо, он может наговорить что угодно, и моим большим триумфом тогда стало то, что мы посрамили клеветников и злопыхателей... Но все равно было достаточно тех, кто продолжал гнуть свою линию, кто говорил, что уровень чемпионата был посредственным, почему мы его и выиграли; что Аргентина победила только благодаря мне. Сегодня я должен сказать, что сборная стала чемпионом не только из-за меня. Я внес свой вклад, остальные мне помогали, и победили мы все... Поэтому я хотел, чтобы этой победе порадовались даже те, кто безжалостно нас убивал.

    Я пережил это всем сердцем, как переживаю каждое событие в моей жизни. Нужно было принять это все как есть, и сейчас я повторяю: это был выдающийся триумф аргентинского футбола, который, к сожалению, пока не повторился... Но, увы. Этот триумф так и остался на футбольном поле. Наша победа не опустила цены на хлеб... Если бы футболисты могли решать насущные проблемы людей, насколько лучше мы бы играли!

    Я думал об этом, стоя на балконе Каса Росада****, откуда мы приветствовали людей, собравшихся на Майской площади... И рядом со мной стоял... президент! Альфонсин – человек, при котором вернулась демократия. Были и все эти «пончики» - даже О′Рейлли, который еще несколько месяцев назад хотел убрать Билардо. Но в тот момент мы были королями... Я уже был знаком с Альфонсином, я его знал; он принял меня еще до выборов. На мой взгляд, он сделал очень много важного в начале своего правления, но потом... Ему кое-чего не хватило, чтобы довести задуманное до конца. И до сих пор мы находимся в поисках выхода.

    На самом же деле тогда мне было ни до Альфосина, ни до политиков. Я думал о людях. Я чувствовал себя рядом с ними; если бы это зависело только от меня, я бы схватил флаг и бросился бы в толпу... Пока я стоял на этом балконе, в моей голове промелькнуло все: Фьорито, «Архентинос», «Бока»... все. Все мечты исполнились.

    Когда я вернулся домой, там была уже целая толпа людей. Они вытоптали сад Тоты, которая при виде причиненного ущерба чуть не сошла с ума, они пели, дудели в трубы, приносили мне подарки... Мой дом на улице Кантило, в Вилья Девото, превратился в туристическую достопримечательность Буэнос-Айреса. Тем временем глава города, Хулио Сагьер, присвоил мне звание Почетного гражданина. Шло время, а люди продолжали идти. Я не верил своим глазам! Я говорил, что так нельзя – ни ради Марадоны, ни ради кого-либо другого... Я попытался поставить себя на их место и увидел себя мальчиком, стоящим у дверей дома Бочини. Я могу понять – тебе нравится, что делает тот или иной человек, и ты хочешь, чтобы он об этом знал. Однако в чем была виновата моя семья, я не понимал, почему мы должны были жить, закрывшись от всего мира... В один из таких вечеров, я заставил войти в дом двух ребят, стоявших за оградой, потому что мне было их очень жаль, очень сильно жаль. Я немного поиграл с ними в футбол, а мама смотрела на нас и не могла поверить в происходящее. Мне кажется, они так и не осознали, что были со мной, но мне было так жаль, так жаль.... В глубине души я чувствовал, что все эти почести, внимание к моей персоне – все это чересчур... Я всего лишь выиграл мундиаль.

    Примечания:

    *титулар – постоянный игрок основного состава.

    **Agremiados – Futbolistas Argentinos Agremiados, Профсоюз аргентинских футболистов.

    ***равиоли – итальянская разновидность пельменей.

    ****Каса Росада – т.н. «розовый дом», Дом Правительства Аргентинской Республики в Буэнос-Айресе.

    Перевод Андрей Скворцов (Еженедельник ФУТБОЛ)

    Диего Марадона - "Я Диего". Глава 1. Происхождение

    Диего Марадона - "Я Диего". Глава 2. Взрыв

    Диего Марадона - "Я Диего". Глава 3. Страсть

    Диего Марадона - "Я Диего". Глава 4. Неудача

    Диего Марадона - "Я Диего". Глава 5. Возрождение

    Продолжение следует...

    Автор

    КОММЕНТАРИИ

    Комментарии модерируются. Пишите корректно и дружелюбно.

    Лучшие материалы