Блог О шахматах с любовью

Давид Бронштейн. Импровизатор

В современной истории шахмат, от Ботвинника до Каспарова, было всего двое игроков, которые смогли дойти до матча за «корону», но так и не стали чемпионами мира, – это Бронштейн и Корчной. Но если Виктор Львович, ставший претендентом уже ближе к 50, умом понимал… что где-то не дотягивает до великих, то хитроумный Дэвик, сыгравший свой главный матч в 27, отчетливо осознавал свою избранность. Звание чемпиона мира ему, как Икару, опалило крылья, и он испытывал горечь от того, что тогда в 1951-м так и не сделал последнего взмаха, позже осознав громадное значение приставки «экс».

Его появление на «правильном» и скучном шахматном небосклоне во второй половине 1940-х было подобно лучу Солнца, упавшему на запыленный подоконник. Давид своей самобытной, яркой игрой, в которой бал правила безудержная фантазия, сумел вернуть любителям шахмат радость творчества, веру в красоту и силу комбинации, которая, по Бронштейну, – вовсе не форсированный вариант с жертвой, но сама суть и содержание игры. То, ради чего люди вообще садятся за доску. По сути, он вдохнул в них жизнь!

Давид родился 19 февраля 1924 в Белой Церкви и с детства был очень любознательным ребенком. Например, когда ему, трехлетнему, подарили деревянную лошадку, разобрал ее на части, чтобы понять, как она живет без еды! Тогда же научился и читать. Как? «Да у мельницы, на которой работал отец, целыми днями сидел милиционер и читал газеты, – вспоминал Бронштейн. – Я все время приставал к нему: “Дядь, что ты делаешь?” Когда ему это надоело, – он научил меня читать». И его букварем стала газета «Правда».

В шесть, когда с родителями переехал в Киев, познакомился с шахматами. И тут – тоже везение: там во дворце пионеров, в котором он вскоре оказался, просто «не понимали» всей той московско-ленинградской мудреной шахматной науки, там под руководством Александра Константинопольского творили. И комбинационный дар Дэвика развивался в самой благоприятной обстановке… «В детстве я играл с упоением, причем не столько на выигрыш, сколько на комбинацию, – объяснял зарождение своего уникального стиля будущий гроссмейстер. – Я старался создавать на доске какие-то причудливые, на вид проигранные позиции, а потом одним неожиданным ходом – раз – и выигрывал их!»

Эта тяга играть творчески, красиво, станет у Бронштейна «визитной карточкой» на всю жизнь. Обладая блестящей памятью, он будет наизусть знать партии корифеев, рыцарей королевского или гамбита Эванса, у которых комбинация была также естественна как улыбка младенца… Нет, он не стремился изо всех сил подняться до Морфи и Андерсена, не копировал их стиль, – лишь осознавал, что в шахматах возможности безграничны.

Впрочем он играл в них для удовольствия, становится профессиональным шахматистом Бронштейн не собирался. Он мечтал стать математиком, строил планы на университет… Однако в последний день 1937 года арестовали отца, – и он стал «сыном врага народа», с таким «клеймом в личном деле» о науке, высшем образовании можно было забыть.

Так шахматы поневоле стали для него главным делом жизни. Тем более, что к 1938 году первокатегорник Бронштейн смог выдвинуться на первые роли во дворце, и регулярно играл за его команду на 1-й доске. В те годы Давид много, целеустремленно занимался шахматами, но еще больше – играл. Он победил в турнире сильнейших школьников, а во взрослом чемпионате Киева разделил 2-4-е места. Но главный турнир, после которого Бронштейн окончательно сделал выбор в пользу шахмат – это чемпионат Украины 1940 года. После регулярных успехов в первенствах Киева от него уже многого ждали, но что после 7-9-го мест в турнире-1939 он выхватит «серебро», займет место сразу вслед за чемпионом Болеславским, который был на голову сильнее всех, – не ожидал никто.

За тот успех Бронштейн, которому было всего 16 лет, получил звание мастера. В том же возрасте, кстати, стал мастером и Ботвинник, в 1927-м пробившийся в финал Союза.

Летом 1941 года Давид отправился уже на полуфинал 13-го чемпионата СССР в Ростов-на-Дону, где его и застала война. Со своими «минус пять» он не прошел медкомиссию, и не попал на фронт, но… и на Восток, как другие «мозги нации», его не отправили.

«Я всю Отечественную войну провел рядом с линией фронта, поэтому все еще чувствую ее как свою, – откровенно говорил он. – Может быть, даже вырос из нее: мое поколение погибло, и я всю жизнь ощущал вокруг себя пустоту. Судьба мне оставила жизнь – и для чего? Ну неужели для того, чтобы я мог заявить, что лучше всех играю в шахматы?!»

Это внутреннее ощущение собственного предназначения и одновременно стыда перед своим поколением за то, что он выжил, а они – нет, так и останутся загадкой для многих, кто пытался обнаружить противоречия в каких-то его поступках, тем более в словах.

Но в том 20-летним Дэвике, который явился в солнечную Москву 1944 года для участия в том самом отложенном 13-м чемпионате СССР – он пробился в него через полуфинал, но теперь уже в Баку, а не в Ростове, – была такая громадная жажда жизни, что никакое эхо войны не помешало ему громко заявить о своих шахматных амбициях. Он выиграл в том турнире у Ботвинника, Лилиенталя, Рагозина, Толуша, сделал ничьи со Смысловым, Болеславским, Макогоновым. «Но мне сообщили, что я провалился в том турнире, – не мог потом удержать усмешки Бронштейн. – “Почему? – удивился я. – Я же хорошо играл, красиво!” – “Да, но... место-то 15-е! Надо очки набирать“. И в дальнейшем я стал играть на очки. Через год приехав на полуфинал, играл уже на них, – и занял первое место».

Этот постоянный обязательный выбор – красота или результат? – всегда будет вставать суровой дилеммой перед ним. И Давид его так никогда окончательно и не сделал… Да, художник в нем гораздо чаще будет брать верх над прагматиком. Хотя, когда ему очень было нужно, он и сам мог играть сухо и неинтересно. Впрочем, нет, неинтересно играть Бронштейн не умел по определению. Он всегда искал новые пути – в дебюте, эндшпиле, не говоря уже про миттельшпиль, который всегда оставался его подлинной стихией.

Однажды он признался: «Сказать по правде, никогда не представлял себе, что шахматы – это нечто особенное, фантастическое, но… при этом я считал: уж коли они стали моей профессией, то мой долг – быть артистом, всемерно развивать любимое искусство!»

Во второй половине 1940-х ему как никому другому удавалось работать на два фронта: быть в равной мере как творцом, так и спортсменом. Сочетать отличные результаты с прекрасными творческими достижениями. Так, в 1946-м Бронштейн сыграл целых три партии, которые заложили основы всемирной популярности староиндийской зашиты. С явным удовольствием вытащил из запасников королевский гамбит, экспериментировал с другими редкими началами. Он всегда любил и умел рисковать, однако риск для него не был самоцелью, Давид каждый раз стремился создать произведение искусства.

Он взял «бронзу» на чемпионате СССР-1945, чуть не выиграв у чемпиона Ботвинника. В 1946-м стал чемпионом Москвы, вошел в состав сборной СССР на исторические радио-матчи против Англии и США. Победил в первом блицтурнире «Вечерней Москвы» и был номинирован на участие в первом межзональном турнире – в Сальтшобадене-1948.

С этим турниром забавная история… Состав формировался по заявкам стран, – и Давид оказался чуть ли не последним, который попал в двадцатку. Когда же через полгода он с блеском выиграл турнир, в советской прессе не могли не поиронизировать: куда же вы, господа эксперты, смотрели? Чуть победителя не выкинули из состава. При этом как-то «забыли» сказать, что в Советской заявке СССР… его вообще не было! К слову, это мог быть не единственный турнир, которого его лишили. В 1946 году Бронштейн не поехал в Гронинген, а в 1947-м его не включили в состав «элитного» мемориала Чигорина.

Случайность это была или закономерность, как знать? По словам Бронштейна, им еще в 1945-м стали предметно интересоваться в окружении Ботвинника, у которого не шибко складывалась игра против стремительно набиравшего практическую силу оппонента. И если в чемпионате СССР 1947 года Давид занял не самое высокое, 6-е место, то в двух следующих – дважды завоевал звание чемпиона СССР! Это не могло их не испугать.

Два этих турнира Бронштейн провел точно на одном дыхании. В 1948-м он на целое очко оторвался от конкурентов вдвоем с Александром Котовым. Годом позже повторит тот же «финт» вместе с Василием Смысловым… Интересно, что сам Давид весьма сдержанно относился к этому «дублю», ставя выше всего три свои победы в московском блице – в 1948, 1952 и 1953 годах (кстати, он выиграл грандиозный блицтурнир и в честь 70-летия Сталина, буквально разгромив лучших их лучших – 14,5 из 17). То ли считал, что мог бы в союзных первенствах достичь куда большего, – повторить, а то и превзойти достижения Ботвинника. То ли уже полностью был сосредоточен на цикле первенства мира 1948/50 годов, масштабная подготовка к которому в тот момент поглотила все его мысли?!

Но если это и так, оно того стоило… Турнир претендентов в Будапеште стал «звездным часом» Бронштейна. Нет, первая половина у него совсем не складывалась: он проиграл Смыслову и Штальбергу, хорошие партии перемежались с посредственными! Однако во втором круге все изменилось – он взял реванш у В.В., выиграл еще у Флора и Найдорфа, но за два тура до финиша все равно отставал от лидировавшего Болеславского на целое очко. В этот момент Исаак, который был близком другом Давида, а кроме того еще имел моральные обязательства перед ним по ходу турнира, сказал, что он не будет играть на выигрыш в двух оставшихся партиях. А это значит, у Бронштейна есть призрачный шанс – догнать его. Для этого всего-то и надо было что обыграть Штальберга да Кереса…

Бронштейн справился, и они финишировали с Болеславским вровень – по 12 из 18!

В их дополнительном матче из 14 партий, который прошел в Москве в 1950 году, уже не было, да и быть не могло, каких-то компромиссов или поблажек. На кону стоял матч на первенство мира. Как говорится, дружба дружбой, а табачок – врозь. Бронштейн взял в этом матче верх – 7,5:6,5. После обмена ударами он выиграл черными 14-ю встречу.

«Наверное, своей победой я спас спортивную репутацию Болеславского, – говорил уже на склоне лет Бронштейн. – Исаак просто не верил, что сможет выиграть у Ботвинника… Своей игрой в матч-турнире-1948 Михаил Моисеевич всех так запугал! Да он и до этого толком не мог с ним играть, – счет их результативных был 7:0 в пользу Ботвинника!»

У Бронштейна же не было ни страха, ни пиетета перед чемпионом мира, а его результат в матч-турнире не парализовал его волю. Давид понимал, что играет в другие шахматы, у него всегда есть «план Б» – примерно то, что десятью годами позже показал Таль. Да, к тому же Ботвинник, не стоит забывать, три года не играл в шахматы… Ведь как только его увенчали венком чемпиона, он взялся за докторскую, после 1948 года не сыграв ни в одном соревновании! Сколько бы он ни тренировался, практики этим не заменить.

«Мне надо было взять других секундантов на матч с Ботвинником!» – сетовал он потом. – Но выбора у меня, по сути, не было, эту команду собирал не я, а общество “Динамо“».

Дело в том, что ни Болеславский, ни его учитель Константинопольский, ни Фурман – все они просто не верили в то, что он может победить. «Меня все вокруг так запугали, что если позиция окажется простой, то я непременно проиграю, – и мне просто не давали играть просто в свои шахматы. Мне приходилось все время придумать что-нибудь этакое».

Так, по настоянию секундантов Бронштейн весь матч играл французскую и голландскую защиты – дебюты, в которых Ботвинник, наверное, разбирался лучше всех в мире. И как только в конце матча он стал играть свои варианты, – оказался на расстоянии вытянутой руки от победы… «Чтобы понять, кто из нас лучше играл в матче, достаточно и того что я четыре из своих пяти побед взял непосредственно за доской, – восклицал Давид. – Ну а Ботвинник получил четыре очка при доигрывании. Почему так? Качество анализа у нас было ниже всякой критики. Умолял своих секундантов: “Я сорок ходов держался против вашего непобедимого Ботвинника, ну а теперь – ваш черед! Неужели так трудно довести позицию до ясного конца?!” Но ошибки были буквально в каждом нашем анализе…»

И если бы только это… Самое ужасное было в том, что Бронштейн, по его словам, после каждой победы в матче был вынужден полночи доказывать секундантам, что он выиграл не случайно! «Это продолжалось на протяжении всего матча, – пока они вконец меня не измотали, – в отчаянье восклицал Давид. – Да это легко проследить по изменению счета в матче: после каждого моего выигрыша я почти обязательно проигрывал в следующей партии. И так четыре раза – после 5-й, 11-й, 17-й и 22-й партий…» Увы, ни подтвердить, ни опровергнуть слова Бронштейна о том, что происходило в его «штабе», нельзя.

Но если разбирать тот матч-1951 партию за партией, в нем действительно происходила какая-то чертовщина… Взять 6-ю партию, в которой Бронштейн уже в мертво-ничейной позиции вдруг задумался на 40 минут, – и вместо того, чтобы дать подготовленный шах конем и заключить мир, дотронулся до своего короля, сразу же сдался. Или же 9-ю, где проведя некорректную комбинацию, остался без целой ладьи, но так сильно «раскачал лодку», что Ботвинник со страха отдал качество, кучу пешек, – и со скандалом добился ничьей. Или 12-ю, в которой Бронштейн перепутал дебютный анализ. Тем более – 19-ю, где Давид черными начисто переиграл Михаила, но не добил, при доигрывании же… не спас ничейный эндшпиль, в котором секунданты в анализе зевнули целую фигуру.

Но… после двух ярких, чисто «бронштейновских» побед в 21-й и 22-й партий он вышел вперед – 11,5:10,5. Теперь, чтобы стать чемпионом мира, ему оставалось набрать очко в двух партиях… Перед 22-й партией Ботвинник, который привычно вел дневник, написал: «Вперед! Хладнокровие и напор, “Отечество в опасности!“» Вот какие были ставки!

Но ту партию он проиграл, а 23-ю, партию жизни, – выиграл. Как и четыре предыдущих, при доигрывании. Анализ команды Бронштейна снова был «с дырой». Сил на то, чтобы дать последний бой в решающей 24-й партии у Давида уже просто не оставалось…

Ботвинник свел этот титанический поединок вничью – 12:12, и сохранил свой титул.

А что Бронштейн? В первый момент могло показаться – он не так уж сожалел о том, что не сделал того, на что, безусловно, был способен – стать чемпионом мира. Это было как с победами на чемпионатах СССР. После вертикального взлета, который он совершил в те несколько лет, когда от дебютанта большой сцены добрался до матча за корону, – эта ничья с Ботвинником могла показаться только преамбулой. Казалось, что впереди будут все новые и новые победы, и ничего не изменится. Но так, к сожалению, не бывает.

Если в 1950-м обстоятельства и Болеславский благоволили к Бронштейну, – отныне раз за разом в решающие мгновенья борьбы фортуна неизменно отворачивалась от него... У него по-прежнему оставались его сила и напор и понимание шахмат, но от того порыва, с которым всего несколько назад не мог справиться почти никто, мало что осталось.

Что было бы, стань Давид чемпионом мира, можно только догадываться. Справедливый и бескорыстный Бронштейн мог бы повлиять на всю структуру мировых шахмат, которая в тот момент была построена по образу и подобию Ботвинника… Да и творчество в игре, которое он ставил выше всех спортивных достижений, как после победы Таля в 1960-м, могло бы преобразить шахматы, сделать их куда более смотрибельными и яркими.

Матч оставил глубокий след в жизни каждого из них. Ботвинник теперь до конца жизни считал Бронштейна своим личным «врагом», напоминая об этом при каждом удобном и неудобном случае, и сделал все, что свести встречи с ним, как за доской, так и в жизни, к минимуму. А для Бронштейна его упущенный шанс стал настоящим пунктиком, – с кем бы, о чем бы он позже ни говорил, – речь так или иначе сводилась к матчу, к его верным и ошибочным решениям, которые могли бы изменить ход всей шахматной истории.

Результаты Бронштейна медленно, но верно стали снижаться… Уже в чемпионате СССР 1951 года после семи подряд первых призов предыдущих лет Давид занял только 6-8-е место, на 2,5 очка отстав от победителя Кереса. Еще хуже получилось у него в 1952-м – 7-9-е место, на целых 3 очка меньше, чем у Ботвинника с Таймановым. Даже в составе сборной СССР, вместе с которой стал победителем шахматной олимпиады в Хельсинки, недавний претендент на корону играл только на 3-й доске, позади Кереса и Смыслова, а ведь в той команде не было чемпиона мира Ботвинника, – так что, считай, на 4-й.

На турнир претендентов в Цюрих-1953 Бронштейн ехал еще с большими надеждами, но выдержать прямой конкуренции со Смысловым, которому, к тому же, активно помогали из Москвы, не сумел... По результату двухмесячной борьбы они с Кересом и Решевским отстали от будущего чемпиона мира на два очка. Одной из главных проблем, не давшей Давиду сыграть намного лучше, была в том, что он оказался единственным из девяти советских участников, который, так вышло, не имел на турнире личного секунданта.

И это была отнюдь не случайность. Он и раньше не чувствовал особого благоволения к себе со стороны шахматного начальства. Но… если раньше, когда он был претендентом на корону, его просто не могли игнорировать, тут Давида чуть ли не в открытую начали превращать в эдакого чудаковатого, отстраненного от внешнего мира гроссмейстера, с которым хоть и приходится считаться, но только до его первой серьезной неудачи.

Бронштейн никогда не дружил с начальством и не заводил «полезных знакомств». Всю свою жизнь гроссмейстер общался только с теми, к кому лежала душа. Обожал простых любителей шахмат, – и те, чувствуя его искренность, отвечали ему взаимностью. Водил знакомства со многими спортсменами, с теми же динамовцами, с богемой, был своим в писательской и интеллигентской тусовке, где ценили его начитанность и тонкий ум.

Ну, а его ближайшим другом, который сделал все, чтобы перетащить его в Москву, был Борис Вайнштейн. Истинный фанат шахмат и председатель всесоюзной секции времен войны, полковник, начальник планового отдела КГБ, по словам людей, знавших его, при другой власти, в другой стране, ставший бы, наверное, министром. Именно он сразу после турнира в Цюрихе-1953 убедил Бронштейна, что тот, не сумевший реализоваться в нем как игрок, может сделать это как комментатор… И Давид взялся за титанический труд – проанализировать все 210 партий турнира. Вайнштейн взялся за написание преамбул к поединкам и осуществил литературную обработку всех шахматных комментариев.

В итоге получилась книга-шедевр, буквально сразу ставшая настоящим литературным памятником шахмат. Ведь у Бронштейна получился не столько сборник партий, сколько учебник стратегии, в котором на практических примерах раскрыты все секреты шахмат. С момента выхода книги «Международный турнир гроссмейстеров» прошло почти уже 70 лет, а ее ценность, несмотря на то, что шахматы тысячу раз переменились, ничуть не уменьшилась. И каждый уважающий себя игрок включает ее в «топ» любимых книг.

Столь шумный успех книги ошеломил скромного Давида, – и с тех пор он стал все чаще и чаще говорить с любителями не только привычным гроссмейстеру языком шахматных ходов в собственных партиях, но в многочисленных комментариях и статьях. Его самого настолько захватил дух популяризаторства, что он начал получать от этого не меньшее, если не большее удовольствие, чем от практической игры. Давид работал в пресс-центрах чуть ли не всех матчей на первенство мира и крупнейших турниров. Он писал, комментировал и щедро делился со всеми своими удивительными идеями…

Его комментарии как своих, так и чужих партий помимо их глубокого чисто шахматного содержания полны юмора, иронии и проникнуты искренней любовью к игре. И все они – удивительно объективны, крайне беспощадны, прежде всего, к самому себе. Из них при желании можно составить сразу несколько учебников игры, – и не хуже «Цюриха».

Впрочем, Бронштейн совершенно не собирался превращаться в шахматный реликт – он по-прежнему хотел играть. Но турниров у него было катастрофически мало. Так, в 1954-м помимо нескольких командных турниров он сыграл лишь на олимпиаде в Амстердаме (3-я доска после Ботвинника и Смыслова), да на скромном турнире в Белграде. В 1955-м – в одном единственном межзональном в Гётеборге, где одержал блестящую победу с отрывом в 1,5 очка от Кереса. И только в 1956 году у него было три больших старта.

Прежде всего, турнир претендентов. После межзонального он был полон надежд: «Есть еще порох в пороховницах!» – писали газеты. Но… в Амстердаме у него не сложилось. И если в Цюрихе Бронштейн во многом оказался жертвой интриг и обстоятельств, здесь – исключительно заложником собственной формы. Если первый круг он, Смыслов и Керес закончили на одной высоте, по «+2», то во втором – их пути резко разошлись. Если дико мотивированный Смыслов устремился к своему второму, на этот раз победному матчу с Ботвинником, и набил «+4», Керес остался при своих, то Бронштейн… проиграв личные встречи обоим конкурентам, – безнадежно отстал, завершив в дележе 3-7-го мест.

Трудно в это поверить, но для 32-летнего Бронштейна на этом все закончилось. Больше в претенденты он не попадал. Так, в 1959-м в межзональном в Портороже он трагически проиграл в последнем туре филиппинскому мастеру Р. Кардосо, – и остался без места. В 1962-м даже не попал в Стокгольм. А двумя годами позже, в Амстердаме стал жертвой «советской квоты», когда он (6-е место) со Штейном (5-е) оказались за бортом матчей претендентов в угоду решения ФИДЕ, придуманного в свое время т. Ботвинником.

Бронштейн еще не раз блистал в сильных турнирах. Только в чемпионатах СССР он еще трижды оказывался в тройке, впрочем, без больших шансов на «золото»… Стал третьим в Риге-1959 с удивительной разборкой между Талем и Спасским, и в Баку-1961. Вторым – в Киеве-1964/65, где кометой мимо всех пронесся Корчной… А свой последний турнир на первенство Союза сыграл в Ереване-1975, – и он стал победным для Петросяна.

В те годы Бронштейн много размышлял о будущем шахмат. Так, в 1977 году он выпустил вместе с публицистом Смоляном удивительную, актуальную даже для наших дней книгу «Прекрасный и яростный мир. Субъективные заметки о современных шахматах», где в живой и непосредственной форме предсказал, всё, что ждет мир четверть века спустя… Гроссмейстер много говорил о кризисе жанра и о поисках зрителя, о способах, которые могут вернуть зрителя обратно в залы – ему и в страшном сне не могло присниться, что организаторы сами изгонят зрителей, и оставят игроков наедине с самими собой!

Не менее глобальные проблемы поднимал он и в своем «Шахматном самоучителе», до сих пор недооцененной книге, многие идеи которой слишком опередили свое время. У нее было второе издание, в котором Бронштейн изложил свой взгляд на саму сущность борьбы, противостояние личностей и моральный выбор, который зачастую приходится делать игрокам… Давид спорил, дискутировал, вызывал читателя на полемику – и искал ответы на вопросы, которые по-настоящему беспокоили его всю жизнь в шахматах.

Тогда же он, первым из всех крупных шахматистов, – наперекор Ботвиннику, который не признавал ничего кроме классического 5-часового контроля с откладыванием партий, – заговорил об ускорении игры, введении новых форматов игры и соревнований. В нем, в отличие от спортсменов, говорил художник, творец, который прежде всего думал о тех, для кого все это делается – о зрителях. Он, блестящий блицор, изо всех сил продвигал в массы и в элитную среду молниеносную игру, в которой превалируют эмоции, то, чего нет в медленной игре. «Я всегда воспринимал шахматы как обмен взаимными задачами – как в школе, где приятели дают друг другу математические задачи, и смотрят, – кто из них решит первым!» – объяснял Давид. И ратовал за блиц и за быстрые шахматы.

Намного раньше Фишера, еще в 1960-е годы, он предложил идею электронных часов и, соответственно, – контролей с добавлением пары секунд на каждом ходу. Но в отличие от американца, по его идее эти секунды не должны были накапливаться! Когда везде и всюду стали играть с «контролем Фишера», Бронштейн задавал недоуменный вопрос: «Вот, вы сделали три бессмысленных шаха, – и получили дополнительное время. Но за что? При моем контроле вы не получаете время просто так, но и флаг не уроните!»

Примерно та же история с «шахматами Фишера». По сути, они тоже изобретены не им, а Бронштейном. И вновь у Давида Ионовича было интересней. Если в Random960 игрок не выбирает позицию, а получает ее случайным образом, в «шахматах Бронштейна» вы сами определяете расположение фигур, выставляя их по очереди на 1-й линии. И сразу же два варианта – делать это в открытую или скрывать от соперника до 1-го хода!

Он предложил и играл взаимные сеансы одновременной игры на 6 или 8 досках. Играл со смешанными форматами, обожал и считал правильной теннисную нокаут-систему. А в последние годы увлекся игрой против компьютера, причем настолько глубоко проник в «сознание» машины, что по старой привычке создавал настолько сложные, путаные позиции, что машины начинали искрить, и ошибались буквально на ровном месте.

Невозможно перечислить все то новое, что предлагал этот бескорыстный выдумщик. А главной идеей был «театр шахмат», в который люди приходили, как на представление – там во главе угла был бы не результат, а красота игры… «Счет на табло» никогда его не интересовал, ведь и в людской памяти остаются только самые яркие воспоминания.

Бронштейн изобретательно коллекционировал их в своей цепкой памяти… Особенно на склоне лет, когда в 1990-е, пройдя через несколько тяжелейших операций, едва живой, сразу после распада СССР, устремился в многолетнее «мировое турне», – переезжал с турнира на турнир, из страны в страну, живя без окрика и полной грудью вдыхая воздух свободы. Он тогда снова громко заставил о себе говорить, когда почти в 70, сыграл ряд блестящих партий, а когда приближался к 80, – написал несколько блестящих книг.

Оглядываясь назад, трудно переоценить огромный вклад, который привнес Бронштейн в шахматы. Ведь он сумел тронуть самое нутро, душу игры, каждый раз заставляя зрителя буквально впиваться глазами в доску, – и не отпускать до конца. Такое дано не каждому! И лишь единицы из них, по-настоящему цельные натуры, способны при таком таланте и мощном даре убеждения научиться любить искусство в себе, а не себя в искусстве.

«Почему, за что я люблю шахматы? Пожалуй, больше всего мне нравится в них оценка позиции, возможность рискнуть – и вдруг… увидеть, что скрыто за дымкой горизонта, – делился, открытым ему, Давид. – Шахматы казались мне маленькой частицей научного поиска; игрой, которая помогает понять, как работает память человека и его мозг. Ведь мне всегда хотелось одного – понять психологию соперника, разгадать его мысли!»

Автор

Комментарии

Возможно, ваш комментарий – оскорбительный. Будьте вежливы и соблюдайте правила
  • По дате
  • Лучшие
  • Актуальные
  • Друзья