«Я ненавидел коммунистов, ходил в джинсах Wrangler и не носил пионерский галстук». Автобиография Зденека Земана
Этот пост написан пользователем Sports.ru, начать писать может каждый болельщик (сделать это можно здесь).
Между Элтоном Джоном и Стивеном Кингом
Каждый год запоминается рождением людей, ставших знаменитыми в самых разных областях, которых либо горячо любили, либо много обсуждали.
1947 год — это год Элтона Джона, Дэвида Боуи, Стивена Кинга, Пауло Коэльо, Хиллари Клинтон, Йохана Кройфа. Не мне судить, достоин ли я быть включённым в число «великих сорок седьмого года», но я точно знаю: если и существует предначертанная судьба, то я был рождён для спорта, который всегда был точкой опоры моей жизни.
В школе меня сравнивали с мотором, потому что я никогда не останавливался. И если бы футбол не поглотил меня, это была бы какая-нибудь другая дисциплина. Думаю, я занимался почти всем: гандболом, хоккеем на льду, баскетболом, лёгкой атлетикой, плаванием, волейболом. Во многих видах спорта я даже стал тренером и инструктором.
В более зрелом возрасте я открыл для себя и красоту гольфа, научившись, как я говорю, «бить по мячу». Единственный спорт, который я никогда не любил, — это водное поло, потому что под водой слишком много нечестной игры, которую никто не видит и за которую не наказывают.
Страстью к футболу я обязан дедушке Пржемыслу. В воскресное утро он приходил за мной и моей сестрой и вёл нас в парк на долгие прогулки. Потом, после обеда, Ярмила оставалась с бабушкой, а я шёл с ним на стадион.
На стадион, где играли пражские команды — «Славия», «Спарта», «Дукла», «Богемианс», — дед проходил по удостоверению стюарда. Он ставил складной стул за воротами, и оттуда мы вместе смотрели матч.
В 1947 году, когда я родился, фирма Polaroid выпустила фотоаппарат, который проявлял снимки за минуту. Если бы мне нужно было выбрать моментальный снимок — символ моей любви к футболу, — это был бы такой кадр: я в коротких штанишках и мой дедушка, сидящие за футбольными воротами. Он внимательно следит за игрой, а я — с широко раскрытыми глазами, взволнованный, наблюдаю за футболистами вблизи.
Но дед не был стюардом — он держал табачную лавку. Стоп-стоп: он передал мне только любовь к футболу. Курить я начал позже.
Я смотрел матчи всех команд, но болел за «Славию», за которую и сам играл в юношеских составах, пройдя всю лестницу до Примаверы. Но если среди друзей моего района я казался феноменом, то, придя в «Славию», понял, что я всего лишь один из многих: неплохой полузащитник, техничный, с видением игры и голевым чутьём, но не особенно быстрый.
Поэтому, учитывая ещё и то, что на тренировки мне приходилось добираться на трёх трамваях и тратить слишком много времени, я решил уйти из «Славии» и перешёл в команду из Вышеграда. Там, на более низком уровне, я снова стал по-настоящему выделяться.
Немного учёбы и много спорта — так выглядел мой обычный день. А девушки? Первая подруга? Тут надо быть осторожным, потому что Кьяра, моя жена, — сицилийка. Для неё истории прошлого, даже если прошло уже шестьдесят лет, никогда не имеют срока давности.
Однако первой любовью была подруга моей сестры. Она жила в маленьком городке, где производили вино. Нам было по шестнадцать лет, иногда она приезжала в Прагу, но мы оба понимали, что будущего у нас не будет. Её звали Милена. Я больше её не видел и не знаю, что с ней стало. У неё были глубокие, светлые, прекрасные глаза. И здесь я остановлюсь, потому что уже знаю, что Кьяра начнёт задавать вопросы…
В тот же год умер дедушка Пржемысл. Это была огромная боль, потому что я вырос рядом с ним. Он был человеком необыкновенным, обаятельным, умным и очень добрым. Когда его не стало, я переехал к бабушке Ярмиле. Из всех внуков я был её любимцем. Без мужа она не только осталась одна, но и рисковала лишиться половины дома: у неё хотели отобрать гостиную, оставив фактически лишь коридор и кухню. Я решил прописаться у неё, и, так как нас снова стало двое жильцов, дом не тронули.Когда я покинул Чехословакию, именно бабушка пошла вместо меня на призывной пункт, потому что меня разыскивали. Мне посчастливилось увидеть её перед смертью, когда она приехала в Италию навестить меня и своего сына, дядю Честмира, который для меня, по правде говоря, никогда не был просто дядей: сначала он стал в моих глазах кумиром, затем примером для подражания и, наконец, вторым отцом.
Футбольные поля и лагеря смерти
Дядя Честмир родился в Праге 15 мая 1921 года. Дедушка Пржемысл ещё в детстве разглядел в нём задатки будущего чемпиона, а бабушка, хотя и поддерживая его мечты, настояла на том, чтобы он окончил Коммерческую академию. Он словно жил двумя жизнями: был примерным студентом и одновременно футбольным талантом, который уже в семнадцать лет играл за основную команду «Славии». Шел 1938 год.
Первые сезоны он провёл так, что стало ясно: перед нами выдающийся молодой игрок; он выигрывал чемпионские титулы. Но безумие войны не пощадило и его: в начале 1944 года, во время оккупации, в Словакии его арестовали немцы, а затем отправили в концлагерь Дахау — один из самых жестоких, созданных нацистской машиной «окончательного решения». Дядя Честмир провёл там восемь месяцев.
Так в одно мгновение его жизнь перевернулась: с футбольного поля — в лагерь смерти; от свободы бегать и радоваться жизни — к неволе и постоянному страху погибнуть в любую минуту.
Только тот, кто прошёл через это, может рассказать, что скрывалось за этим безумием. Но я никогда не слышал, чтобы мой дядя жаловался или сетовал на тот страшный опыт — депортацию, голод, лишения, колючую проволоку, массовые убийства. Ни в первые годы моей юности, когда я видел его в Праге, ни позже, когда он принимал меня у себя в Палермо, он ни разу не говорил о том времени — возможно, стараясь вытеснить его из памяти, чтобы не возвращаться к этим образам и не переживать всё заново.
Даже бабушка с дедушкой, которые провели те месяцы в тревоге за сына, боясь, что он может не выжить, никогда об этом не говорили.
Дядя вернулся из лагеря похожим на скелет. В одном из интервью он рассказывал, что в Дахау даже картофельная кожура раз в два дня казалась бесценным сокровищем. У него не было вытатуированного на руке номера, который всю жизнь ежедневно напоминал бы об ужасе, но пережитое неизбежно оставило след, научив его ощущать быстротечность времени и ценить жизнь.
Возможно, поэтому, вернувшись к игре, он уже не отказывал себе в радостях молодости, пусть они и немного сказались на его карьере — впрочем, блестящей. И, увидев абсолютное зло, в своей жизни он стремился творить только добро. Я помню его самым добрым и щедрым человеком из всех, кого когда-либо знал.
Я никогда не был в Дахау и не хочу видеть это место. Те, кто там побывал, рассказывают, что там будто никогда не светит солнце, что с тех пор, как построили лагерь смерти, над этим городом словно нависла туча. Моему дяде удалось выбраться из этой тьмы в октябре 1944 года. Ему повезло — в отличие от очень многих других.
Потребовалось время, чтобы восстановить силы, набрать вес и вернуть исчезнувшие мышцы, и в 1945 году он снова вернулся в «Славию» (Прага). Он вновь начал блистать и получил вызов в национальную сборную, за которую выступал семь лет. Он играл правым медзалой, обладая выдающейся техникой — типичной для славянских игроков, с её сочетанием гениальности и раскованности. Контроль мяча, дриблинг, дальний и короткий пас, видение поля, умение читать игру, создавать моменты, отдавать решающие передачи и забивать голы — всё это было при нём. У него был сильный характер, и на поле он был настоящим лидером.
Его высокий класс привлёк внимание многих европейских клубов. Им заинтересовался «Ювентус», который пригласил его на сезон 1946–47. Так он стал первым иностранцем, надевшим чёрно-белую майку после Второй мировой войны.
Более чем через пятьдесят лет, в 1999 году, в разгар полемики после моих обвинений в использовании запрещённых препаратов в итальянском футболе, за которыми последовали судебные расследования и процесс против «Ювентуса», адвокат Джанни Аньелли сказал: «Для меня Земан — это племянник Вичпалека, которого мы спасли из коммунистической Чехословакии, привезя в Италию, так что и племянник должен быть немного нам благодарен».
Что тут скажешь? Даже самые великие могут ошибаться. «Ювентус» пригласил моего дядю не из благотворительности, а из спортивного и экономического интереса: в тот момент Вичпалек был самым талантливым футболистом Чехословакии.
В тот год «Юве» финишировал вторым, уступив «Великому Торино», который двумя годами позже погиб в катастрофе в Суперге 4 мая 1949 года. Дядя провёл 27 матчей и забил 5 голов — единственные в чёрно-белой форме, потому что следующим летом перешёл в «Палермо», выступавший в Серии B, но стремившийся сразу выйти в Серию A.
Тот трансфер стал неожиданностью и, по мнению многих, был продиктован дружбой между Аньелли и принцем Ланца, президентом сицилийского клуба.
Дядя не мог знать, что тот «шаг вниз» на самом деле изменит его жизнь — а значит, и мою. В 1948 году к нему в Италию приехала жена Хана, и в Палермо родился их первенец, мой двоюродный брат Честмир-младший.
В столице Сицилии дядя открыл для себя новый мир, который принял его с распростёртыми объятиями, с любовью и теплом — так же, как позже принял и меня. И он отплатил этой земле и её людям яркими, незабываемыми годами. В сезоне 1947–48 он сразу вывел «Палермо» в Серию A. Он стал символом команды, её знаменем и ориентиром для всех. Он был первым иностранцем, надевшим капитанскую повязку в Серии A, и первым иностранцем «розанери», оформившим хет-трик.
В 1952 году он покинул «Палермо», который, однако, всегда оставался его домом, и перешёл в «Парму» — свой последний клуб. И там он тоже был капитаном, а в последние два года — играющим тренером.
Завершив карьеру в 1958 году, в тридцать семь лет, он в том же году начал настоящую тренерскую работу — в Серии B, всё в том же «Палермо», который сразу вывел в высший дивизион, как когда-то сделал это в качестве игрока.
В 1960 году его отправили в отставку, и он тренировал сначала «Сиракузу» в Серии C, а затем «Мардзотто Вальданьо» в Венето. Затем вернулся в молодёжный сектор «Палермо», прежде чем возглавить «Ювентину Палермо», основанную Ренцо Барберой и начинавшую с первого дивизиона. Клуб был распущен в 1968 году, а в 1969-м он отправился тренировать «Мадзара-дель-Валло» в Промоционе.
Для моего дяди, как позже и для меня, главным никогда не был дивизион, а та атмосфера, в которой можно было заниматься футболом в соответствии со своими идеями и ценностями. Поэтому его странствия по низшим сицилийским дивизионам удивляют лишь до определённого момента — прежде чем в 1971 году он неожиданно вновь оказался в «Ювентусе» и вернулся к большой славе уже в роли тренера.
Но это уже второй акт его истории, о котором я расскажу позже, потому что в те же годы, когда я издалека следил за его успехами, я взрослел, поступал в университет и переживал события, которые сначала привели меня в Примаверу «Славии», а затем — к окончательному прощанию с Чехословакией и отъезду к дяде Честмиру в Палермо.
Весна закончилась: прощай, Прага
Впервые я приехал в Италию в июне 1966 года. Чтобы покинуть Чехословакию, нужно было просить разрешение у партии. Чаще всего в нем отказывали; чтобы получить его, требовалась рекомендация или гарантия с оговоркой, что тот, кто покидает страну, обязан вернуться. Очевидно, несмотря на свой антикоммунизм, у моего отца были нужные связи, потому что мне удалось уехать на два месяца вместе с сестрой.
Едва оказавшись в Сицилии, я был очарован: тёплый ветер, солнце, обжигающее кожу, море, люди — всегда добрые, открытые, внимательные к нам. Бесконечные купания в Монджелло до темноты, сицилийский фруктовый лёд, кофе, сигареты, посиделки на низких каменных парапетах и маленькие деревянные столики, которые пожилые мужчины приносили с собой и раскладывали, чтобы играть в карты, пока мальчишки носились по улице.
Типичный юг Италии — открытка, стереотипная и так любимая иностранцами, но в ту эпоху он и вправду был таким, каким его показывал во многих своих фильмах Джузеппе Торнаторе.
Я впитывал всё, что видел, пытался объясняться на своём скудном французском, но слов требовалось не так уж много. Я жил этой свободой, с широко раскрытыми от изумления глазами.
Та первая поездка стала незабываемой, и желание вернуться в Сицилию было таким сильным, что благодаря отцу мне удалось и в следующем году получить одобрение партии, чтобы провести там ещё два летних месяца.
Тем временем в Праге пришло время учиться в университете. Отец хотел, чтобы я поступил в медицинский, как моя сестра, но я выбрал спортивный факультет. С первого раза поступить не удалось: приём был ограничен — из восьмисот абитуриентов мест было всего двадцать. Я занял двадцать второе место, провалившись именно на том испытании, в котором, по идее, должен был быть сильнее всего, — в плавании.
В ожидании возможности попробовать снова на следующий год меня отправили работать на фармацевтическую фабрику. Отец неохотно принял мой отказ от медицинской карьеры. В каком-то смысле, впрочем, я всё равно посвятил жизнь здоровью — только заботился не о пациентах, а о спортсменах, хотя никогда не лечил больных.
Моё желание поступить в спортивный университет осуществилось в следующем году, когда я успешно сдал экзамены. Жизнь шла между книгами, спортом и… парой джинсов: Rifle и Wrangler — тогдашними модными марками. Их присылала мне тётя Хана из Италии, потому что у нас их запрещали продавать как слишком «западные».
Для меня они сразу стали не просто одеждой, а символом свободы, знаком бунта, образом жизни — настолько, что превратились почти во вторую кожу. В Праге я был одним из немногих, у кого они были, и носил их с гордостью. С тех пор я почти ничего другого не ношу — разве что в самых редких случаях.
Я уже не знаю, сколько у меня было пар джинсов; иногда покупаю по три-четыре сразу, одинаковые, лучше всего синие. Не важно, фирменные они или стоят копейки. Я носил их под дождём, под солнцем, на ветру. Особенно — на ветру… том самом, что внезапно поднялся в начале 1968 года, ветре Пражской весны.
Недовольство отсутствием свободы подтолкнуло часть интеллигенции к протестам против жёсткого контроля режима над культурной жизнью; к этому добавились требования большей самостоятельности для чехов и словаков. Комитет Коммунистической партии сместил генерального секретаря Новотного и назначил Александра Дубчека.
Реформы Пражской весны стали первой попыткой демократизации страны, ослабления государственного контроля над прессой и экономикой. Дубчек поддерживал и преобразование Чехословакии в федерацию двух республик — Чешской и Словацкой. Однако проект «социализма с человеческим лицом» советские власти сочли угрозой, опасаясь, что пример может распространиться на другие страны блока. После безрезультатных переговоров, на которых от Чехословакии требовали отказаться от реформ, СССР решил ввести войска — как уже произошло в Венгрии в 1956 году.
В ночь с 20 на 21 августа 1968 года Москва направила сотни тысяч солдат и танков. Страна была оккупирована очень быстро, в том числе потому, что наш президент приказал не оказывать сопротивления.
Советские войска вошли в Прагу, практически не встретив отпора: протесты ограничились несколькими брошенными камнями и символическими демонстрациями, имевшими скорее медийный, чем реальный эффект. В январе 1969 года студент Ян Палах на Вацлавской площади облил себя бензином и поджёг — отчаянный жест, который затем повторили и другие молодые люди. Но даже это ничего не изменило.
После вторжения были восстановлены прежние политические и экономические порядки; Густав Гусак сменил Дубчека, отменил почти все реформы, и моя страна оставалась под оккупацией вплоть до падения Берлинской стены.
Но эти факты можно прочитать в любом учебнике истории. Я могу добавить лишь свои впечатления и подтвердить: да, при Дубчеке чувствовалось стремление к открытости, но мы всё равно жили при коммунистическом режиме. Чтобы путешествовать и выезжать за границу, нужно было получать разрешение через партию. Среди нас, пражской молодёжи 1968 года, жила надежда на перемены, но реальных шагов к тому, чтобы по-настоящему изменить ситуацию, не происходило. Мы просто терпели.
В те годы я не был героем и не стоял на баррикадах, которых, по сути, и не было. Я ненавидел коммунистов, но моё сопротивление сводилось к простым вещам: я отказывался вступать в партию и не хотел демонстрировать её символику. Я не носил галстук, не прикалывал значки к пиджаку, не выкрикивал лозунги и не ходил на собрания. И уже этого было достаточно, чтобы привлечь внимание и нажить себе проблемы.
В те месяцы, когда Пражская весна подходила к концу, я находился в Палермо. Судьба распорядилась так, что мой обратный билет был на 22 августа. Танки вошли в Чехословакию 21-го, и я остался в Сицилии ещё на несколько месяцев.
Вернуться я решил лишь в конце октября — начале ноября, чтобы продолжить учёбу в университете до июня 1969 года. А затем, третье лето подряд, снова уехал в Палермо — с чемоданом, рассчитанным на два месяца. В итоге прошло двадцать лет, прежде чем я снова увидел своих близких, друзей, мою Прагу.
И снова даты словно вмешались в мою судьбу. Мне удалось уехать 30 июня. На следующий день, 1 июля, Чехословакия закрыла границы.
Так моя жизнь неизбежно разделилась на два тайма, как футбольный матч: первый я прожил в Чехословакии, второй — в Италии. И у этого второго тайма есть точная дата начала — 30 июня 1969 года.
Пражская весна тех лет стала мощным импульсом для музыки и литературы: появились произведения Гавела, Гусы, Крыла и, прежде всего, знаменитый роман Милана Кундеры. Но что касается меня, то именно в Сицилии, уже навсегда покинув Чехословакию, я по-настоящему понял, что такое «невыносимая лёгкость бытия».
Перевод и адаптация – Алексей Логинов
Продолжение следует
На сегодняшний день подписчикам премиум-канала «Моя Италия» доступно 82 текста о кальчо.
За последние дни вышли следующие материалы:
Полсекунды преимущества. Как Скотт Мактоминей выигрывает пространство
«Это какое-то безумие!» Чем Брайан Сарагоса способен помочь «Роме»
Тактический разбор: почему итальянские команды всё чаще играют с пятью защитниками
Открытые каналы — Telegram и Дзен
Премиум каналы — Telegram и Дзен