«В России не понимают, что люди в мире не так живут». Наш легендарный фигурист – уже 25 лет в Австралии
Сергей Шахрай – большой советский фигурист.
В паре с Мариной Черкасовой он выиграл чемпионаты Европы и мира, а также взял серебро Олимпийских игр-1980 в Лейк-Плэсиде, где уступил только Ирине Родниной и Александру Зайцеву.
Тренируясь у легендарного Станислава Жука, Шахрай и Черкасова первыми в мире выполнили четверную подкрутку, тройной параллельный прыжок и другие элементы. Их показательный номер под «Песенку о медведях» (две, а затем и три пары катались синхронно) вошел в историю.
После внезапного завершения карьеры (в 22 года) Шахрай работал в цирке и балете на льду, а потом уехал в Австралию, где задержался на 25 лет. Дальше было возвращение в Россию – и снова Австралия.
Александр Головин расспросил его об удивительной жизни.
Шахрай начинал на легендарном СЮПе: катался в минус 20, грелся у печки, прыгал в луже
– Вы много лет жили в Австралии, а родились в Москве. Где прошло ваше детство?
– Я родился в районе Коптевского рынка, но мы сразу переехали по красивому адресу – Лихоборская набережная. Что из себя представляла набережная? Красивые Головинские пруды, а из них выходила замусоленная река, куда предприятия сбрасывали воду.
Когда весной она разливалась, ребята делали из досок плоты и сплавлялись. А зимой даже купались, потому что теплая вода поступала от прачечных. Это было наше Красное море, наши Мальдивы. И главное – никто не заболел, не заразился, все были здоровые и крепкие.
– Кто ваши родители?
– Они работали в НАМИ – ведущем предприятии по производству автомобилей и сельскохозяйственной техники. Как молодой семье им выделили комнату в бараке с печкой. Когда мне исполнился год, дали комнату в коммунальной квартире как раз на Лихоборской.
Потом родители расстались, и мы с мамой оказались в коммуналке с четырьмя соседями. Какой-то период теснились у бабушки – тоже в коммуналке, причем в отвратительной. В будущем, когда я познакомил с ней жену, она не поверила, что можно так жить. Например, душ находился внизу, поэтому мылись по колено в воде.
Так жили многие, не только мы. Я вырос в спартанской обстановке, поэтому трудности не пугали ни тогда, ни сейчас.
– С отцом контакт сохранили?
– Утратил. Он не сильно участвовал в воспитании, со временем у него появилась другая семья. А на общение не оставалось ни времени, ни желания, потому что мама рано отдала меня в фигурное катание.
Но сначала оно совсем не нравилось. Два года вообще скрывал, куда хожу. Как я мог во дворе, где настоящие пацаны занимаются хоккеем, сказать, что с девочками ногами машу? Меня бы заклеймили.
Но я любил маму, поэтому не бросал. Хотя ужасно раздражали колготки, в которых занимались хореографией. На «Стадионе юных пионеров» была общая раздевалка с гимнастами, которые ходили в трусах. А ребята-фигуристы – в колготках. Это какой-то атас. С колготками я боролся до последнего. Говорил: «Или без них, или просто не буду заниматься».
– Почему «Стадион юных пионеров» – легендарный для фигурного катания? Когда его сносили, у Тарасовой были слезы.
– И у меня были слезы. На месте такого спортивного комплекса построить очередную коробку с домами и назвать это «Царской площадью» – преступление.
Раньше на месте стадиона находилось поместье. В мое время от него осталось только старое здание. На первом этаже тренировались фехтовальщики, на втором – гимнасты. При входе находилась часовенка, в ней фигуристы занимались акробатикой.
Потом построили легкоатлетический стадион. Зимой на нем занимались конькобежцы. Рядом был один из немногих в России велодромов – второй находился в Туле. Зимой на велодроме тоже заливали лед, и я делал первые шаги в фигурном катании. Правда, там продувало так, что можно было спиной встать – и нас катило.
Когда попал в основную школу, на стадионе построили первый в Советском Союзе искусственный лед. Поэтому все лучшие фигуристы того времени выходили именно со «Стадиона юных пионеров».
– Потому что можно было кататься весь год?
– Да. До этого сезон продолжался с ноября по март, дальше люди оставались без льда. А с искусственным льдом мы оказались в привилегированном положении. Кстати, его построили тоже при какой-то церкви из прошлого. Внутри разместили хладоцентр: из бочки подавали горячую воду, размазывали тряпкой.
В начале проект был новым, но под конец уже плохо работал: лед быстро таял, фрагментами превращался в лужу. Мы разгонялись через лужу, шли на прыжок в хорошую часть льда и снова возвращались в воду.
А вообще, фигурное катание зародилось не там, а на Марьиной роще, в парке «Фестивальный», где я играю в теннис. Маленький каток – примерно 8 на 10 метров – сделали из театральной сцены. Присоединили ее к морозилке. На этом катке Роднина делала первые шаги, ездила туда с Нагорной.
Потом уже построили нормальный дворец ЦСКА – и их школа рванула вперед.
– Я слышал, что на катке на СЮПе было уникальное зеркало: фигуристы катались и смотрели на себя.
– Как в балетном классе. Например, Ансамбль Моисеева – они танцуют и смотрят на себя. Это очень помогает. Потом такая же штука появилась на маленьком катке в ЦСКА. В Канаде есть похожие катки, которые рассчитаны именно на фигурное катание.
Еще на СЮПе были большие окна, в них стояли фигуры, которые мы выполняли. Почему называется фигурное катание? Потому что мы чертили на льду фигуры. Сейчас их никто не делает: название осталось, а фигур нет. А раньше 50% набирала школа, 50% – фигурное катание. Стояли картинки – например, «фигура 1». И так по всем окнам.
– В чем вы катались?
– Родители шили комбинезоны. Эластика не было, но однажды в ателье через дорогу случайно выбросили, причем рижский, не импортный. Как шить – никто не знал. Взяли комбинезоны у тех, кто постарше, принесли портному. Он скроил – в этом и катались. Один комплект для всех выступлений. Никаких блесток, просто рубашечка, кофточка и шапочка, потому что холодно.
Тренировки часто проходили в мороз. Помню: минус 20, греем ноги в электрической печке. Порядок выступлений: первый – Шахрай, второй еще кто-то и так дальше 10 человек. Вышел, быстро откатал и пошел снова греться.
Плинер рассказывал историю, как над ним сторожилы пошутили: «Хочешь лучше откататься?» – «Конечно, хочу» – «Положи коньки в буржуйку, выйдешь – сами будут ездить». Он так и сделал. Вышел катать программу – и они провалились в лед. Но это еще до нас было. Нам уже электрическую печку сделали.
– Коньки были советские?
– Сначала – да. Потом выдали английские, это как пропуск в элиту. Эти коньки Gold Seal до сих пор носят многие фигуристы. Их фишка – в знаменитой английской стали с каким-то секретом. За счет нее они едут намного легче. Разница с советскими – колоссальная. Когда их давали, получалось преимущество за счет инвентаря.
Но когда я ушел из СЮПа к Жуку, коньки отобрали, потому что они числились на тренере и дорого стоили. Кататься стало не на чем, и Станислав Алексеевич Жук, узнав об этом, дал личные коньки. Правда, на три-четыре размера больше, но у меня что, выбор был?
– Самый удивительный человек, которого вы встречали на СЮПе?
– В группе была сильная девочка – Лена Рыбакова. Очень здорово каталась, тренер рассчитывала, что она будет чемпионкой мира. Она подавала такие же надежды, как сейчас девочки в 12 лет. Но когда выросла, все ушло. Она поменяла тренера, и судьба не сложилась так, как рассчитывали.
А на мальчиков вообще не обращали внимания, держали для количества. Маленькие девочки тогда – да и сейчас – намного способнее мальчиков.
– Вы серьезно?
– Во все времена на одного-двух мальчиков приходилось 10 девочек. Нас держали даже не для пар, а просто. Мальчики развиваются не так стремительно.
Например, я был старательный, вроде прогрессировал. Но начались серьезные проблемы с коленями – болезнь Шляттера. Рост костей опережает мышцы, появляется шишка. Боль была просто дикая, два месяца ходить невозможно, колени не гнулись. Многие из-за этого заканчивают или уходят из одиночного катания.
Сергей Пономаренко из-за этого перешел в танцы. Уже не мог прыгать, но стал хорошим танцором, выиграл золото Олимпиады. А я пережил, хотя катался плохо, сдал.
Тренер переключилась на ведущих спортсменок. А я в это время выучил прыжки. Перед первенством Москвы она сказала: «Будешь четвертым – и хорошо». Я разозлился: как это четвертый? Показал прыжки – и занял второе место.
– Вы сами выучили прыжки?
– Как получилось: искусственный лед – это хорошо, но его не хватает на всех. Поэтому я выходил на открытый, где можно кататься хоть по 10 часов, и освоил прыжки без тренера. Выучил много прыжков – упорством и настырностью.
– А кто ставил технику, исправлял ошибки? Говорят, что самоучек надо переучивать.
– Это новое веяние, чтобы родители брали для детей дополнительные уроки – подкатки. Но некоторые тренеры так учат, что лучше бы дети катались без них.
В мое время не было видео, но у меня хорошая зрительная память и координация. Плюс делал много повторов, над многими вещами прилично бился. На двойной аксель ушло полтора года – никак не получался, но в итоге выучил.
Позже был период, когда Жук наказал меня, и три месяца не обращал внимания. Не верил, думал выгнать или что… В итоге я катался один, выучил три тройных прыжка. Он приехал с какого-то чемпионата, а я уже тройной риттбергер и тройной лутц прыгаю. У него челюсть отвисла: «Пусть катается, раз такой настырный».
У меня такая судьба, у многих другая. Я ждал зиму, когда заливали большой лед размером с футбольное поле. Все уходили, а я оставался и долбил. Тем более куда мне спешить? Возвращаться в коммуналку? Что мне там делать?
Я шустро учился, в автобусе делал уроки. Приду, посплю, схожу в школу, а потом опять на каток. Сам себя вытаскивал за волосы.
Станислав Жук – великий тренер и сложный человек: он опередил время, но злоупотреблял спиртным
– Если на СЮПе все получилось, почему вы перешли в ЦСКА в группу Жука?
– К нему пришла талантливая девочка небольшого роста, для нее искали партнера. Второй тренер из группы Жука знал обо мне и сделал предложение, от которого трудно отказаться.
Почему трудно: Жук был для меня иконой. Одиночник Сергей Четверухин, которым я любовался, до Жука катался очень средне, а перешел к нему – и стал призером Европы и мира. Я вбил себе в голову: попасть бы к Жуку, он тоже что-то из меня сделает.
Но тренеру на СЮПе я тоже очень благодарен. Ее зовут Зинаида Ивановна Подгорнова. Жук – тренер международного уровня, а она была на среднем, при этом выдающаяся. У нее начинали Марина Черкасова, Ирина Роднина, я и еще много-много кто.
Она постоянно училась, выезжала туристом заграницу, снимала соревнования на камеру и показывала нам, болела фигурным катанием. С душой относилась ко всем спортсменам и давала толчок на будущее. Но у Жука были другие возможности, он мог довести до мирового уровня. Тут ничего не поделаешь, один человек не в состоянии объять все.
– Вы перешли к Жуку – первые впечатления?
– Все случилось 1972 году. В тот момент Роднина как раз поменяла Уланова, образовалась пара Роднина – Зайцев. Они впервые стали чемпионами Европы и мира, а я катался с ними на одном льду. Вы представляете? Я пришел, а рядом – Роднина. Это Мадонна, полусвятая какая-то.
Но даже не это главное. Когда заканчивались тренировки фигуристов, на лед приходили хоккеисты: Викулов, Фирсов, Третьяк, Тарасов, Михайлов, Харламов. По сравнению с ними фигурное катание – вообще фигня. Вот были космонавты – это полубоги, а после них шли хоккеисты.
– С кем-нибудь общались?
– Мне 13 лет. Ты будешь в 13 общаться с полубогом? Я смотрел на них, этого уже было
достаточно. Иногда ради их тренировок даже прогуливал школу. Хотя и без этого приходилось прогуливать: на СЮПе катались один раз в день, а требование Жука – две тренировки, первая – с 9 до 11 утра.
До этого я хорошо учился, был смышленым. Но после перехода в ЦСКА много пропускал. На некоторые предметы вообще не мог попасть, потому что в расписании они стояли первыми. Через три месяца к маме подошли учителя: «Вы не будете аттестованы, много пропусков».
Тогда после восьмого класса мама устроила в вечернюю школу ЦСКА. Но это уже не учеба: там некоторые писать не умели. Приходили, пили портвейн, курили и уходили. Ответы им давали на бумажке, нужно только переписать. Они даже этого не могли, но на тройку их вытягивали. Профанация.
– Жука называют диктатором, но признают, что он – великий тренер. Объясните, в чем его сила?
– Каждый, кто катался у Жука, прошел через разные периоды: сначала все гладко, потом вообще хорошо, дальше падение, разногласия и разрыв. У всех с ним были конфликты, но все высказываются с уважением. Все понимают: без такого человека мы не состоялись бы как спортсмены.
В разные периоды он вел себя по-разному, но что с ним всегда было – фанатичная любовь и преданность делу. Этим он выделялся, из-за этого добился таких результатов. Он был беспощаден к себе и того же самого требовал от учеников. Это не деспотизм, он даже не ругался матом. Просто под свои требования подводил всех, кто приходил в группу.
Он много учился, в том числе у Тарасова. Например, двухразовые тренировки взял как раз из хоккея. Он придумал новую систему, которая появилась после 6.0. Это его идея, он носился с ней. Как все случилось: в одной из поездок в Прагу меня поселили в номере вместе с Жуком. Я лег спать, а он общался с местным судьей и делился мыслями о новой системе. Тот сказал: «Стас, это то, что нам нужно».
В итоге на новую систему перешли только после 2002 года, когда случился скандал с Еленой Бережной. Ее взяли из гимнастики, но реально придумал Жук. Он еще в 1978-м о ней говорил, просто тогда не сложилось.
Не хочу обидеть его семью, но для него все было на втором плане. На первом – фигурное катание. Он всегда думал, что он может дать нового. Ему быстро становилось скучно. В первый год с ним мы катали программу, с которой могли выступать еще лет пять. Но ему было мало.
Прыгаем двойной? Значит надо два двойных. Умеем тройной? Давайте учить второй тройной. Мы первыми прыгнули параллельный тройной прыжок, первыми – четверной подкрут. Он придумал такую поддержку: я держу Марину (Черкасову – Спортс) одной рукой, при этом еду на одной ноге, делая 2,5 оборота через все поле. Когда он это предложил, сначала сам подумал, что нереально. Испугался, потому что дикий риск: грохнуться можно только так. Но мы сделали – и он обалдел.
Причем Марина в тот момент уже не была маленькой. Когда мы стали вторыми, а Роднина плакала на пьедестале, она была почти с меня ростом. Мы всех побед достигали, когда Марина была в нормальной форме. Я почти уверен, что и после Олимпиады все было бы нормально, если бы не случился конфликт. Мы нормально провели бы подготовку, спокойно удержали титулы и могли бы продолжать.
– Про это еще поговорим, сейчас про поддержку. Вы выступали с ней на официальных стартах?
– Только готовили к новому сезону, показывали на контрольных прокатах. Она была не идеальна: иногда я сгибал ногу, если чувствовал, что уже не могу. Но как идеально сделаешь, если я вижу, что не удержу и грохну партнершу?
Кстати, Жук и сам делал поддержку на одной ноге, Татьяна Анатольевна Тарасова помнит это. Но он делал, как сейчас: подняли и прямо едут. А я проворачивал 2,5 оборота через весь каток.
– Он делал, когда был спортсменом?
– Да-да, он хороший спортсмен. Первый советский обладатель медалей чемпионата Европы. Три года подряд выигрывал серебро, на Олимпиаде-1960 в Скво-Вэлли стал пятым.
После Игр многие пары закончили, на чемпионате мира-1961 Жук мог стать призером. Но турнир не состоялся, потому что при посадке в Брюсселе разбился американский самолет. Погибла вся команда вместе с тренерами и родителями. Огромная трагедия, после этого у американцев случился разрыв в поколениях. Чтобы восстановить фигурное катание, они пригласили тренеров из Европы.
Жук подумал, что это все. Ему предложили перейти в московский балет на льду. Он не хотел, но балету предстояла поездка в Финляндию. Чтобы подзаработать – согласился. А на следующий год фигурное катание вернулось. Жук попросился обратно в любители, а уже нельзя. Так законилась карьера.
А его друг и ровесник Олег Протопопов не уходил из любителей, продолжил кататься. И в 1964-м стал олимпийским чемпионом, хотя не должен был. Но наказали немецкую пару, за счет этого Протопопов и Белоусова победили.
Внутри Жука такая обида сидела. Он же был сильнее Протопопова как спортсмен. Когда Жук стал на Олимпиаде пятым, тот был восьмым. На Европе Жук – второй, Протопопов – четвертый.
– Жук делился этим с вами?
– Да, на сборах, пока уху варили. Он наловит рыбы, а почистить, собрать дрова, принести воду – это я. Как его Санчо Панса был. Поэтому рецепт ухи до сих пор помню, с закрытыми глазами приготовлю. Хотя в целом не люблю готовить и не особо получается. Умею только три блюда: окрошку, шашлыки и эту уху. Там ничего особенного, просто надо томатную пасту добавить. Получается острой.
А почему уха – Жук увлекался подводной охотой, всегда какую-то рыбу подбивал. Говорил про себя, что в первую очередь он – подводный охотник. Во вторую очередь – точильщик. И это правда: уникально точил коньки, заколдовал их. Прямо целый ритуал был. А уже потом – тренер.
Кстати, Жука еще мой тесть знал. Они выступали на одной Олимпиаде, но тесть – Николай Андреевич Каменский – был намного известней. Он легендарный спортсмен, выиграл «Турне четырех трамплинов», призер чемпионата мира-1962, вошел в плеяду лучших прыгунов всех времен и народов. Его фотография висит в королевском музее лыж в Норвегии. У нас нигде не висит, а в Холменколлене – есть.
– Возвращаясь к Жуку: почему он сложный человек?
– Потому что постоянные качели. Когда в хорошем настроении – всех зажигает. Когда без настроения – мама не горюй. Мой день рождения – в июне, в один год Жук говорил: «Сходите за шампанским, будем справлять». И накрыл стол. На следующий год: «Выпиваете? Накажу, вообще в рот не берите».
Это сбивало: сначала вроде папа родной, а на следующий год – совсем другой. Такой непредсказуемый. Еще он подвергался мнительным вещам. Какой-то журналист не то напишет – враг. Была небольшая мания, и это мешало. Но это часть характера. Он такой: сам врагов создавал и сам же их преодолевал.
При этом плохо подбирал соратников. Полагался на людей, которые льстили. Например, в ЦСКА был такой начальник команды – Рыжкин. Они то дружили, то не дружили. Когда дружили – вроде все гладко. Потом ругались – и начиналось. Жук и пострадал из-за того, что в людях не разбирался. Не только же Аня Кондрашова участвовала.
– Кондрашова и Зуева написали донос, где обвинили его в домогательствах и пьянстве. Вы такое замечали?
– Мы в разные передряги попадали. Я видел, когда он в таком состоянии был… Один раз в Праге потерял деньги в унитазе. Возвращается из магазина: «Елки! Нас обокрали! Денег нет» – «Зайдите в ванную». Заходит, в унитазе – пачка денег. Выгреб ее, такой счастливый. А я вообще не понял, как они там оказались.
В другой раз отправились на чемпионат Советского Союза в Запорожье. Обычно вечером садились на Киевском вокзале, утром приезжали. Тут ему приспичило на самолете. Погода оказалась нелетной, сутки просидели в аэровокзале. Через дорогу от ЦСКА, где у Жука был кабинет с запасами. Он бегал в него поправляться, а мы по морозу ходили его искать. Боялись, что потеряем.
Там небольшая комнатка, но я лично нашел шесть или восемь бутылок водки. Он так искусно прятал: одну – в карман пальто, другую – в мусорное ведро, и прикрыл бумагой.
Он жил напротив ЦСКА и, когда трезвый, на работу пешком ходил. Там две минуты. Когда напивался, любил на «Москвиче» приезжать, который не заводился и который надо час прогревать. В ГАИ его все знали.
– Чем закончилось с аэровокзалом?
– Все-таки улетели, откатали короткую программу. У меня после короткой – температура 40, а он заставил продолжать: «Надо уметь больным выступать». Такой он был.
Вот Высоцкий, его как оценивать? Как песенник – гений, а как человек – есть вопросы, правильно? Жук тоже гений в своем деле, но была слабость в определенных вещах. Это, наверное, судьба: они хороши и гениальны в профессии, но не могут справиться с простыми бытовыми вопросами.
– Когда вы пришли в его группу, проблемы с алкоголем уже были?
– Меня это не касалось, но, по-моему, Роднина замечала. Насколько знаю, до 1968 года Жук был фанатом спорта и вообще не выпивал. Потом родился ребенок, и он впервые попробовал шампанское. Плюс, со слов Родниной, в детстве он то ли упал, то ли еще что-то. Ударился головой и на одно ухо не слышал. Возможно, из-за этого алкоголь так действовал.
Но он не один такой. В Австралии тренером по плаванию работал Геннадий Турецкий. Хороший специалист, но напивался – и крыша ехала. Из-за него два раза сажали самолет. Но убрали по другой причине: на берегу реки нашли якобы его сейф, полный анаболиков. На этом основании отстранили от сборной, хотя он поднял команду, в ней появились чемпионы.
– Говорили, что Жук не только выпивал, но и домогался. Вы в это верите?
– Скажу так: под алкоголем он мог предложить все что угодно. Его беда в том, что в состоянии опьянения это был абсолютно другой человек. Он чудил, и могло произойти всякое. А дальше уже зависит от того, как трактовали. Может, он пошутил скабрезно. Или мою партнершу Марину он мог вот так взять за голову и хлопнуть: «Что, ленитесь?» Ну, как это назвать?
В принципе он был хорошим мужиком, просто очень разным. Сейчас я говорю о нем с теплотой, вспоминаю много хорошего. Один раз приехали на Черное море за неделю до начала сбора – меня мама за свой счет отправила. Это мой первый раз на море, Жук говорит: «Сереж, майку надень» – «Да ничего не будет». Пока он плавал, я пробегал целый день на солнце. Ночью встал – весь в пузырях. Он пошел в столовую, купил сметану, намазюкал меня. Или семье помогал, у которой мы домик снимали. Говорил: «Так, ОФП не будет, сегодня вскапываем огород». Это было трогательно.
Но главное – он был живой, неравнодушный и одержимый. И эта одержимость нас захлестывала.
Олимпиада-80 в Америке: жили в тюрьме и боялись провокаций, но получилась дружба народов
– Летом 1980-го США и союзники бойкотировали Олимпиаду в Москве. Зимняя прошла за полгода до этого – напряженность чувствовалась?
– Атмосфера немного нагнеталась, действовали санкции. «Аэрофлот» уже не летал в Америку: в Нью-Йорк мы добирались через Канаду. Западные страны не продавали электронику для московской Олимпиады – приходилось покупать ее дороже через Индию, через подставные фирмы.
В Союзе никто не знал, как нас примут, поэтому пугали, что будут агитации с плакатами, чуть ли не гранатами закидают. Но получилось наоборот: на открытые тренировки приходило по 200-300 человек. Люди приветствовали, радовались.
Мы обалдели от такого приема, это подкупило. Думали, что будет много сложностей, но в итоге и на улице спокойно гуляли. Там я познакомился с полицейским. Мы шли во время перерыва, он спросил, откуда мы. А у меня с собой почему-то был пакет с сувенирами. Я подарил ему украинскую рубашку, он в ответ дал подержать пистолет. Было видно, что дружелюбный дядька. Из общения я понял, что у него украинские корни.
В конце я показал на его шапку шерифа со звездой и эмблемой «Полиция Нью-Йорка». Сказал: «Мне бы такую». Вечером в номер стучат. Открываю – полицейский: «Вот тебе шапка». Она до сих пор висит дома, один из лучших подарков. Хотя когда только увидел его на пороге, подумал, что сейчас или в участок заберут, или на Олимпиаду не пустят.
– Кстати, олимпийская деревня Лейк-Плэсида находилась в будущей тюрьме.
– С этим тоже связана история. Фигуристы прилетели в Америку раньше всех и проводили сбор в городочке между Лейк-Плэсидом и Нью-Йорком. Чтобы акклиматизироваться, катались на студенческом катке. Очень живописное место, там и встретили полицейского.
Когда через 10 дней прилетела остальная делегация, нас повезли в олимпийскую деревню. Водитель автобуса спросил адрес – ему сказали, что до тюрьмы. В итоге привез к действующей тюрьме вместо будущей. Пока разобрался, что к чему, прошло много времени. Наши руководители в олимпийской деревне разнервничались: команду потеряли! Намокли от волнения.
А американцы подошли к Олимпиаде очень прагматично. Лейк-Плэсид – это курорт. Строить там многоквартирные дома, в которые потом можно заселить людей, – нет смысла. Поэтому они построили несколько круглых зданий по типу общежитий. Небольшая комнатка, как купе, где стояли кровати. Общий туалет. И так по кругу.
Советская делегация занимала половину отсека. Рядом поселили немцев, которые привезли с собой сауну. Сборно-разборную из деревяшек, просто чудо! Когда мы отвыступали, они приглашали париться. Вроде в спорте – главные враги, две самые большие делегации. Но они пускали в баню, чудесно общались.
– А как вам организация Олимпиады?
– Было много накладок. Организаторы хотели извлечь максимум выгоды – и не вкладывались. Ледовый дворец был слабенький, транспорт организован безобразно. Его отдали на откуп частникам, они ездили как угодно и где угодно. Стабильного расписания не существовало: чтобы успеть на тренировку, нужно было выезжать за два часа.
Но фигуристам повезло: мы первыми начали и первыми закончили. Дальше могли наслаждаться отдыхом и болеть за других. В город особо не выбирались, на территории деревни было много интересных вещей. Например, игровые автоматы, которых мы в жизни не видели. Или киноклуб, где показывали новинки. Я там «Челюсти» посмотрел.
А что еще нужно? Постреляешь, покушаешь, кино посмотришь, съездишь на хоккей. Хотя потом я жалел, что на другие виды не съездил.
– Чем кормили?
– С этим никаких проблем: шведский стол работал круглосуточно. Пять-шесть мясных блюд, рыба, салаты, соки, мороженое. Захотел ночью – поел.
Но мне не с чем сравнивать, это единственная Олимпиада. Вот для Родниной – третья, первая была в Японии, вторая – в Австрии. Она говорила, что в Америке – безобразно: и питание, и вообще. Другие опытные спортсмены тоже отзывались не очень хорошо. Но меня все устраивало.
– Сейчас на Олимпиаде раздают презервативы.
– В 1980-м такого не было. Вот в 1998 году в Нагано, куда я привез австралийскую пару, – да. Там лежали с символикой, я даже взял несколько на память. По-моему, где-то еще остались – один или два. Не знаю, можно ли их применять (из соседней комнаты кричит жена Елена: «В Австралии лежат, да»).
Наверное, это связано со СПИДом. Он начал свирепствовать после 1980-го.
– Каким вы запомнили свое выступление?
– Зал не очень большой, но полный. Наши соревнования привлекали внимание, потому что там выступали Бабилония – Гарднер, действующие чемпионы мира. Американцы делали на них огромную ставку. Везде были плакаты «Они – золотые», везде разговоры про их победу. Очень много их рекламировали.
Говорят, Гарднер травмировался, но я думаю, что ажиотаж тоже наложил отпечаток. Потом писали, что проблемы не с ногой, а с головой. Может быть, случился нервный срыв.
– Как вы видели это со стороны?
– Я больше видел не в моменте, а из документального фильма. Они вышли на разминку, он прыгал-падал, прыгал-падал. Потом еще раз упал – и они ушли. Нам объявили, что дальше без них, они сошли.
Для нас это было так: ну, ушли и ушли, нам надо свою работу делать, чисто откатать. Мы с этим справились – неплохо выступили в короткой и произвольной программах. Все спрашивают: «Ну как ты себя чувствовал на Олимпиаде?» Как ни странно, я не очень нервничал.
Иногда бывает, что соревнования уровня чемпионата Москвы – и тебя колотит, чувствуешь неуверенность. А тут – уверенно. То ли мы были очень хорошо готовы, то ли еще какая-то причина. Но у всех по-разному. Некоторых всегда колотит так, что слово «мама» сказать не могут. Одну спортсменку – не буду называть имя – приходилось по голове бить, потому что от волнения не могла на лед выйти.
– Изначально вы целились в первое место или понимали, что Роднина и Зайцев недосягаемы?
– Сложный вопрос. Они стояли особняком, были старше, авторитетнее. Может быть, мы и хотели бы, но понимали, что обыграть их невозможно и всему свое время. Нам прямо не говорили: «Пока будете за ними, а когда они уйдут – и тогда уже вы…», но это подразумевалось.
Мы действительно были молодые и думали, что все впереди. Поэтому так остро вопрос о победе не стоял.
– Что должно было произойти, чтобы вы стали первыми?
– Вот Бабилония и Гарднер сошли – мы стали вторыми. Наверное, нужен был еще один странный инцидент. Какое-то чудо.
– А если бы они упали?
– Они могли три раза упасть, все равно бы выиграли. Олимпиада – такой вид спорта… Все думают, что на Олимпиаде спортсмены показывают лучшие выступления, но не всегда так происходит. История показала, что многие становились олимпийскими чемпионами, не показывая блестящего катания.
Олимпиада – это итог, набранный из года в год авторитет у судей. Иногда победа – это как должное. Все видят, что человек должен выиграть.
– Но в короткой вы уступили совсем немного.
– Немного, но достаточно. Многие после Олимпиады говорили нам, что мы почему-то должны были выиграть. Может, больше нравились. Но одно дело нравиться, а другое…
Сейчас трудно говорить «если бы да кабы». Может быть, мы были близки, в каких-то технических моментах и в сложности даже превосходили. Но в целом они были более зрелой и серьезной парой. Они были сильнее. Точка.
– А ваша программа действительно сложнее?
– В техническом плане – да: больше элементов и сложнее. Но это несерьезный разговор. Все соревновались по тем правилам и делали программу, чтобы добиться результата по тем правилам. Оценивать ее по новым стандартам – неправильно.
Тогда были другие критерии оценки. Они оказались зрелищнее как пара, мнение о них копилось у судей годами. Плюс Роднина вернулась ради третьей Олимпиады – это же здорово. В общем, безоговорочные лидеры, ни у кого не возникло сомнений.
Нам не дали ни одного первого места. Мы – другого уровня. Это как сравнивать народных артистов СССР с начинающими, но талантливыми актерами.
– То есть обиды от второго места не было?
– Нет, хороший результат. Тем более дальше они пропустили чемпионат мира, а мы его выиграли. Думали, что дальше будут наши четыре года, будем долго кататься и выступим на следующей Олимпиаде. Но сложилось как сложилось.
– Про это тоже поговорим. Чтобы закончить с Олимпиадой: как отмечали серебро?
– В чемоданах было припрятано. Вечером пришли в общую столовую – и отметили вместе со всеми.
Там вообще дружелюбная атмосфера была. Мы организовывали мини-пати, и все этому завидовали: всех трясло, всем соревноваться, а мы уже довольные, отдыхаем. Но делали это поздно, чтобы никто особо не видел.
Огромный пустой зал, в уголке сядешь, кока-колу возьмешь, чуть-чуть добавишь для настроения. А кто ночью следит, что ты пьешь?
– Дружба народов.
– Да, собирались все. С американцами спокойно общались. Но я язык плохо знал, в этом плане заводилой был Зайцев. Он и получше говорил, и более опытный.
Все о деньгах: из Японии привозили технику на перепродажу, в Сибири зарабатывали больше народных артистов
– Что Советский Союз подарил вам за серебро?
– Это интересный момент. На Олимпиаду приезжало много людей, которые якобы нам помогали, поднимали настроение. Артисты вроде Льва Лещенко и Розы Рымбаевой. Кому-то помогало, кому-то – нет, но это традиция. Ее ввел председатель спорткомитета Сергей Павлов, который пришел из комсомола и придумал эти группы поддержки.
Так вот, когда мы откатали короткую программу, какие-то люди из поддержки дали мне две банки черной икры, чтобы я съел ее перед произвольной, – и было больше сил. Но я так и не открыл, потому что еды было много. Привез домой, мы здесь открыли, отмечали черной икрой.
По поводу того, что подарили: после серебра тут же дали 200 долларов в конверте. Большие деньги по тем временам. Не забуду историю: на Олимпиаде в Саппоро за хоккейную сборную играл Евгений Мишаков. Такой рубаха-парень, но в драке – сильнейший, разорвет любого. Его обожал Тарасов. И вот перед Играми им сказали: «Выиграете – получите по 200 долларов». Он ответил: «Да за 200 долларов я их с кашей съем». Это огромные деньги в 1972-м, да и через восемь лет тоже.
В конце сезона мы получили еще в рублях. Олимпиада стоила 2000 рублей, чемпионат мира – 1500 рублей, Европа – 500 рублей. Минус эти 200 долларов, которые выдали прямо в Америке.
– То есть получили четыре тысячи. А машина стоила в районе шести?
– Семь. Но машину не дали.
Вот, забыл: еще во время Олимпиады я получил телеграмму. Я уже рассказывал, что с мамой жил в комнате в коммуналке. Потом нам дали вторую комнату: у меня – 9 метров, у мамы – 12. И повезло, что был большой коридор, где я мог заниматься. Как в мини-зале.
Несколько лет я пробивал, чтобы дали квартиру. Спортсмену моего уровня уже могли дать. Футболисты хуже меня получали только так: и машины, и квартиры. Но телеграмма пришла только в Америку: «Ты получил квартиру». Это было очень приятно. Нам с мамой дали отдельную двухкомнатную квартиру на Войковской.
– Сейчас интересно звучит: вы уже чемпион Европы и призер мира, но живете в коммуналке.
– И Марина – так же, она тоже потом квартиру получила. Но если бы не наши плохие условия, ничего бы не дали.
А Роднина и Зайцев, допустим, получили трехкомнатную квартиру в доме рядом с Генеральным штабом на Кропоткинской, где жили люди не ниже полковника. Только Зайцев – капитан. Я был у них в гостях – три минуты от метро.
– Вы вспомнили про икру. Многие футболисты и хоккеисты везли ее за границу на продажу, чтобы получать валюту.
– Я слышал о таком, но у нас это не практиковали. И без этого были хорошие заработки. Когда становишься призером чемпионата мира, появляется много показательных выступлений, за которые платят. Например, за неделю в Японии мы зарабатывали около 1000 долларов. Не на спекуляции, а просто участвуя в шоу.
Но с деньгами домой мы не возвращались. Япония славилась тем, что из нее можно привезти аппаратуру. Люди покупали по пять чемоданов магнитофонов. Потом продавали тем, кто их заказывал, или относили в комиссонный. Все абсолютно законно. Жук, когда узнал, сказал: «Ой, мне бы на машинку…». За одну поездку реально можно было заработать на «Жигули».
Еще мы участвовали в турне – 15 выступлений за месяц. Получали за него 2000 долларов. Например, в 1979 году катались в Лондоне на 100-летии английской федерации. Зал на 10 тысяч человек во главе с королевой, все в смокингах, как в театре – и мы катаемся. Сумасшедшие впечатления!
Сохранилась фотография: стоит Линда Фратиани, а королева жмет ей руку. Но она всем пожала – и мне, и партнерше, и другим участникам. Нам вручили памятные медали, а потом был сумасшедший банкет.
Всю Европу так объездили: Германия, Франция, Австрия, Дания… В свободное время могли погулять, сходить в музей, в тот же Лувр. Не надо было жаться, что-то продавать. Можно купить, что нравится, а не лишь бы дешевое.
В этом плане мы были немного привилегированным спортом, отличались от футболистов. Ну и от человека зависит. Николай Андреевич (Каменский) привозил из поездок голубей или красивые вещи для ребенка. А его друг в Кортине-д’Ампеццо продал олимпийскую шубу, привез два чемодана болоньевых плащей и купил мотоцикл. Никогда не был чемпионом, но на мотоцикле ездил.
Максимум, что мы делали, – кому-то что-то дарили и получали подарки в ответ. Как в истории с полицейским и вышиванкой. Почему я вообще повез ее на Олимпиаду – Жук подсказал так сделать. У меня было полчемодана сувениров: мишки с символикой Олимпиады-80 и Москвы, еще что-то. Ходили, всем раздаривали.
А Жук, кстати, был помешан на коллекционировании значков. Привозил их отовсюду. Домой к нему приходишь – ни одной книги, вся стена в значках. Огромная коллекция. Он и меня пристрастил, но моя коллекция с его не сравнится. Он с первого дня во всех поездках: «Change, change, change, change».
– Самый красивый город, который видели в поездках?
– Токио. Когда впервые оказался там на чемпионате мира в 1977-м – мама не горюй! Ты же знаешь, что город будущего для «Соляриса» Тарковский снимал в Токио? Ну, вот. Япония просто сбивала с ног.
Сбор перед чемпионатом был в Хабаровске, где на улице минус 40. Еще каток такой заштатненький. А приехали в Токио – плюс 8, все цветет, пальмы. Контраст – дикий. Потом пошли на рынок, а там фрукты немыслимые. Лена Водорезова купила яблоко, а оно – вот такое огромное. Когда принесла в школу, учительница по ботанике забрала детям показывать.
В Японии купил первые джинсы. Потом надо идти на банкет, а у меня только зимние ботинки. Пошел в магазин за ботинками, но как выбрать? Пять этажей ботинок, просто убийство! Какие-то купил, они еще пять лет прослужили.
Когда решили купить аппаратуру, нас привезли в район Акихабара. Улица, как Арбат, по одной стороне – шестиэтажные здания, а внутри все в аппаратуре. Все гудит, все звенит. Я так растерялся, что не справился. С нами был дипломат, я дал ему денег и попросил купить мне часы и магнитофон. Он помог, а часы до сих пор ходят и до сих пор их ношу. Клянусь!
После этого я влюбился в Японию. Во время турне посетил другие города. Например, Хиросиму, которую разрушили. Благоухающий город, ничего не осталось от атомной бомбы. Был в Саппоро, где холодно и снег, но спускаешься на равнину, там жара – плюс 35.
Сумасшедшей красоты страна и технологии просто сумасшедшие.
– В Европе что-то поражало?
– В конце сезона-1977 коммунистическая партия Франции пригласила сборную Советского Союза в турне. Прокатили по всей стране – это тоже было чудо. Но больше всего впечатлений от Парижа.
Мне нравилось читать, одно из любых произведений – «Собор Парижской Богоматери». Когда я подошел к собору, полчаса стоял и не мог понять, как можно создать такую красоту. Дальше зашел внутрь – и был просто снесен. А когда собор горел, у меня сердце кровью обливалось. Я не мог поверить, что с таким чудом что-то может произойти.
Потом мы гуляли, я увидел кафе «Квазимодо». Оно стало первым местом, где я потратил деньги. Спустя 30 лет уже с женой попал в это кафе, оно до сих пор работает. Было трогательно.
В конце турне коммунистическая партия устроила прием на Елисейских полях. Впервые попробовал там лягушек. Вроде ничего, но не так, что улетал от них.
– В турне катались без сложных прыжков с показательными номерами?
– Это зависело от Жука. Когда он был с нами, заставлял катать по полной – со всеми тройными. Если ошибались – наказывал финансово. Ошибка – в черный ящик, ошибка – в черный ящик.
– В черный ящик – это себе?
– Не совсем себе. Таким образом собирали на подарки руководству.
Помню, в Японии ошибка стоила пять тысяч йен. Так одна девочка столько накосячила, что он снял с нее все деньги. Другой случай из Японии: последнее выступление, все деньги уже потратили. Жук спрашивает: «Чем за выступление расплачиваться будете?» – «А я ничего не сорву» – «Как не сорвешь? У тебя завтра тройной будет, а еще вот это и вот это».
В общем наставил элементов, но я все сделал. Он кричит: «Тогда еще тройной. На бис!» И я еще прыгнул, ничего не сорвал. Взять с меня нечего.
– Жук ездил в турне не всегда?
– Часто не брали. После каждого выступления был прием, на нем – алкоголь. С утра надо собрать вещи и перелететь в новый город. Мы выспимся, а он же не остановится. Или купит, или найдет, и его не соберешь. Иногда мы сами мечтали, когда он запьет, потому что так нас мучил.
Но тогда в Японию ему разрешили, и получилось смешно. Люди покупали технику, а он за сумасшедшую сумму купил часы для подводной охоты. Электронные, последняя версия, можно погружать на тысячу метров. Причем он так и не разобрался, на что там нажимать. А когда узнал, сколько денег мы привезли из поездки, – расстроился, что все профукал.
Через пару лет он не пустил меня в Японию. Парень, которого вместо меня взяли, взмолился: «Сережа, ты мне «Жигули» подарил» – «Ты Жука благодари, а не меня».
Кстати, хорошие заработки у фигуристов еще почему были? В конце сезона – в марте, апреле – они ездили с показательными по Сибири: Кемерово, Томск, Новосибирск. Спортсмен моего уровня получал за выход 50 рублей, чуть похуже – 30. Родниной платили бешеные деньги – около 100.
В день давали по три выступления. Грубо говоря, 100 раз вышел – это 5000 рублей. Народные артисты столько не зарабатывали. Плюс им открывали закрытые магазины и продавали меха и драгоценности по госцене. У фигуристов и так были деньги, а здесь появлялась возможность купить дефицит. Шустрые ребята наверняка этим пользовались. Покупали меховую шапку за 15 рублей, привозили в Москву, а здесь слева она 200 рублей стоила.
– Вы тоже ездили?
– Мы ни в одно турне по Сибири не попали. Жука не пускали, ему надо было кого-то тренировать. Вот он нас и тренировал. Только один или два раза разрешил в Тбилиси. После этого я понял, что такое турне. Это была сказка! Мы выступили – и до утра гуляли. Причем там каток – с пятачок, нам сказали: «Ребят, вы просто постойте».
С утра принесли завтрак. Шашлык был чуть ли не десятым блюдом. Мы говорим: «У нас – самолет!» – «Ничего, постоит».
Вот это уровень. А ты представляешь, что в Сибири творилось, где люди молились на фигуристов?
– А где там 100 раз выступать? Столько дворцов спорта еще не было.
– Были, просто открытые. Да могли и на стадионе для хоккея с мячом. Две минуты за 50 рублей, а потом на банкет. Чего бы не покататься?
Из Сибири все приезжали довольные. Знаешь, как терли руки? И люди не моего уровня, а пятые номера в сборной. Они заграницу не ездили, но были при деньгах и с машинами.
А мы – сидели в Москве с мотивировкой, что надо нагонять учебу, потому что пропустили много. При этом в институт Жук не отпускал. Мы как два раза в день тренировались, так и продолжали. Как наверстывать? В чем наверстывать?
– Когда Союз рухнул, много денег потеряли?
– 1 января 1992 года я поехал в Австралию и в момент развала находился уже не в России.
Да и с таким тренером не было накоплений. Мы с Леной нормально жили, обустроили квартиру. После завершения карьеры я купил «Жигули». Но больших денег не хранил.
Кстати, квартиру я получил по совету Родниной. Мы с женой расписались, родили ребенка и стояли в очереди. Но сами никогда бы не получили, а потом с Ирой зашел разговор. Она посоветовала обратиться к председателю федерации Анне Ильиничной Синилкиной. Та всем с квартирами помогала, потому что дружила с Фурцевой и с Зыкиной.
И Синилкина смогла все организовать. Причем сначала дали слабенькую, а Анна Ильинична поменяла на хорошую. В итоге у мамы была квартира и у моей новой семьи тоже.
– Какая у вас пенсия как у чемпиона мира и призера Олимпиады?
– Она менялась. В начале 2000-х был период, когда чемпионам мира по фигурному катанию платили деньги. Но я ничего не получал. Когда начал этим заниматься, всем перестали платить.
Потом Путин ввел, что олимпийским чемпионам платят по 1000 долларов. Причем необязательно быть пенсионером, выплату получают все. Например, Ягудин, который еще не пенсионер. Одно время платили в зависимости от курса, в последние годы 50 тысяч рублей. За серебро я получаю 39 тысяч, бронзовые призеры – 20-25 тысяч.
Плюс есть надбавки от московского комитета по спорту. Мне как призеру Олимпиады приходит 15 тысяч.
– В сумме это 54 тысячи.
– Плюс 23 тысячи обычной пенсии. 75 тысяч получается.
Шахрай работал в цирке на льду (на коньках стояли даже медведи) и тренером. О судейских договорняках – читайте ниже
– Вам 21 год, вы только что выиграли серебро Олимпиады и чемпионат мира. Почему через год вы закончили карьеру?
– Потому что не мог работать с Жуком. Конфликты случались и раньше, но после Олимпиады стало совсем тяжело.
Как мы готовились к новому сезону? Он месяц пил, потом нагрузки. Как только отошли от них и начали немного прыгать, я заболел, следом – Марина. За полгода ни разу музыку не услышали. В таком состоянии приехали на чемпионат Советского Союза – отбираться на Европу и мир.
Раньше он договорился бы, и нас послали бы без отбора как действующих чемпионов мира. Но здесь уже просто сводил счеты. С горем пополам мы заняли третье место. Дальше он не хотел, чтобы мы поехали на Европу. Думал отправить Пестову и Леоновича, которые стали четвертыми. Сейчас скажут, что я брежу. Но это не бред, так было.
На Европе мы стали третьими, потом не попали в тройку на чемпионате мира-1981. Чемпионат проходил в Америке, после него начиналось турне. Обычно в турне брали призеров, но здесь появилась возможность поехать и нам с четвертого места. Потому что первое место заняла русская пара, второе – из ГДР, третье – из ФРГ, а им эти турне по барабану. Ко мне подошли: «Поздравляем, едем в турне». А Станислав Алексеевич сказал: «Собираем манатки – и едем в Москву».
Хотя это самое крутое турне и по деньгам, и по эмоциям – всю Америку исколесить за 40 дней. Он не отпустил. Я понял, к чему все идет, что никакого прогресса от нашей работы не будет. Причем если бы он признал ошибки, а он на меня начал валить. Приплел мою женитьбу, будто это преступление века.
Я вспылил – и все в глаза ему сказал. Хотя мы и до этого ругались, долго не разговаривали. У него была манера, что в паре всегда есть любимчик, в которого он верил, а другого принижал и оскорблял.
Любимчиком считалась Марина Черкасова. Она была помладше, ей не доставалось. Она упадет, но виноват буду я, потому что зашел не туда.
Я не вытерпел и сказал ей: «Больше у Жука кататься не буду». Хорошо помню, как предложил: «Если хочешь, пойдем к другому тренеру вместе». Она ответила: «Я от Жука не уйду». Во-первых, она его боялась. Во-вторых, он напевал: «Я тебе любого партнера поставлю – будешь так же кататься». Думаю, это сказалось на ее решении.
Но в итоге поставил ей другого партнера – и ничего уже не было.
– Вы обижены?
– Это ее правда и ее решение. Она поступила, как поступил бы любой человек, – так, как выгодно ей. Да и не факт, что другой тренер справился бы с нами после Жука. Но я бы все равно ушел, потому что было невозможно, был крах.
Потом сложилось так, что Роднина начала тренировать. Сказала, что создает группу, и есть одиночница – Таня Шалимова, которую хочет поставить в пару. Предложила попробовать. За год мы достигли определенных результатов, но не таких, на которые рассчитывали.
Плюс у партнерши были проблемы со здоровьем. Она пришла к нам после серьезной травмы головы – упала еще в одиночном катании. Иногда это сказывалось, она не могла выходить на те объемы, на которые нужно. Хотя у нее своя версия.
– Переживали, когда закончили карьеру?
– Очень сильно. Закурил тогда. Дальше работал тренером – тоже курил, потому что нервная работа. Потом уже бросил.
Кстати, в 1998-м в Нагано, куда я привез австралийскую пару, был смешной эпизод. Не секрет, что фигуристы курят. Особенно – когда нервничают. В Нагано они очень переживали, а единственный, у кого можно было стрельнуть, был я. Ко мне подходил Артур Дмитриев, потом он делился с Антоном (Сихарулидзе).
А когда я катался, дым в душевой стоял коромыслом. Курили все, бычков было выше крыши. У меня и тесть курил, причем очень крепко – папиросы. Говорил: «Пока на трамплин заберешься…» Никто из тренеров не осуждал. Все понимали – нервы.
– Сейчас некоторые считают, что в те времена не было стресса и депрессий.
– У Плинера занималась девочка – Люда Бакунина. Очень хорошо каталась, но выступать не могла. Минус старт. Хотя потенциал был, прекрасно владела коньком, потом в балете каталась как прима-балерина. Но выходит на старт – без трех-четырех элементов.
Похожая история – Соколова у Виктора Кудрявцева. Каталась великолепно, ее поддерживало руководство. Выходит на старт – и все мимо. Аня Кондрашова, кстати, была очень срывная. Кира Иванова на Олимпиаде все посрывала – 16-е место, только через четыре года третьей стала.
– Возвращаясь к вам. Вы думали о том, как сложилась бы жизнь, если бы остались в группе Жука?
– Это нереально, я год боролся как мог. С таким же успехом можно представить, что меня выбрали бы генеральным секретарем партии.
– Никогда не думали, что могли выиграть Олимпиаду в Сараево?
– Нет, у меня такая судьба. Пять лет я выступал высшем уровне, стал чемпионом мира, серебряным призером Олимпиады. Но самое главное даже не в результаты, а что мы подтолкнули фигурное катание вперед.
– Писали, что все объясняется вашей разницей в росте – вы выше Марины на 35 сантиметров.
– Это версия Жука: «Черкасова выросла – и Шахрай перестал с ней справляться». Или: «Женился – и перестал кататься».
– Вы пытались с ним объясниться?
– Это бессмысленно. А потом поезд уже ушел, ничего не вернешь.
Последний раз мы виделись в феврале 1998-го в Нагано, когда Писеев сделал его консультантом сборной России. Было приятно увидеться, посмотреть в глаза – и больше ничего не надо. Зачем оглядываться назад? Это не по-мужски и бессмысленно. У меня осталось к нему уважение. Мы поздоровались, я поблагодарил его – и разбежались.
Осенью того же года он возвращался из гостей – и в метро сердце не выдержало. Он нагружал нас сильно, но если выпивал, то тоже сильно. И не считал, что это его беда. Но не мне судить.
– С Черкасовой тоже не объяснялись?
– У нее нет желания. А если человек не хочет, то и мне незачем. У нее своя версия, она с ней прекрасно живет, все ей верят. Слушают, что она хорошая, а я плохой. Зачем что-то выяснять?
Не хочу ворошить прошлое, надо жить сегодняшним днем. Только сейчас чуть приоткрываю завесу: чтобы кому интересно, узнали историю и из моих уст.
– Вы несколько раз сказали про жену. Как вы познакомились?
– В институте физкультуры. Заканчивал 4-й курс, а она училась на заочном. Но чтобы учиться на заочном, надо работать. Она работала на нашей кафедре, следила за посещениями.
Была весна, я приходил ставить зачеты. Уже чемпион мира, призер Олимпиады, и девчонки шептались: «Ой, Шахрай, какой же он». Она сказала: «А хотите, я его закадрю?» И они поспорили. Она подошла: «А чем вы занимаетесь?» Я предложил сходить в кино. Мы не попали в кино, пошли в кафе, просидели до 11 часов и под утро допровожались. С этого пошли отношения, любовь и брак, который длится уже 41 год.
Елена: На следующий год после знакомства он участвовал в чемпионате мира в Америке. Его судила Людмила Ивановна Кубашевская, которая работала у нас в институте. Когда я узнала, что она тоже полетит в США, спросила: «Можно я с вами отправлю Сергею шоколадку?» – «Давай». В шоколадку положила записочку, что у нас будет маленький. Я тогда только узнала.
Потом встречаю его в «Шереметьево». Едем в такси, спрашиваю: «А ты шоколадку съел?» – «Зачем? Нас хорошо кормили».
– Чем вы занимались после карьеры?
– Пошел тренером, мне дали юниорскую пару. Хорошие ребята, поставил с ними интересную программу, много новых элементов. Поехали на Спартакиаду, на 100% должны были быть в тройке. Но как молодого тренера меня запихнули на седьмое место.
В фигурном катании так: надо зарабатывать авторитет и находить язык с судьями. Это и Жук делал. После каждого чемпионата Европы и мира проходил банкет, куда приглашали участников и судей. Тренеров не приглашали – только если билет покупали. Жук подсмотрел у других и научил нас – дарить сувениры судьям, которые ставят хорошие оценки. Это не взятка, просто благодарность за помощь.
Мы дарили сувениры, другие – более серьезные презенты. Не знаю, что именно, но там были коробочки и пакетики. Особенно танцы этим славились. Ребята шутили, что была танцорша, которая подарила судье свое тело. Там один судья засыпал, они говорили: «Это фигуристка из Италии переработала, он даже голову поднять не может».
Да чего я рассказываю. Берем книгу Ирины Константиновны Родниной, где ею написано, что глава нашей федерации Анна Ильинична Синилкина везла на соревнования чемодан водки и чемодан черной икры, чтобы угощать судей. А дальше приглашают условных японцев: «У нас такие интересы, а вы что хотите?» – «А у нас в парах интерес» – «Хорошо, подтянем, но вы в ответ нашего одиночника». Тогда все решалось просто, за возможность угостить.
Еще у Иры написано, что Анна Ильинична говорила: «Я за Роднину ни одной банки икры и ни одной бутылки водки не поставила». За нее не ставила, но за кого-то, значит, ставила. Правильная же логика? Икра была, водка была, но за Роднину не ставила. Значит, за Иванова и Сидорова ставила.
– Почему такие случаи не расследовали?
– К сожалению, это часть фигурного катания. Этим все занимались. В других видах по-другому, что ли? В мое время был конькобежец Сережа Марчук. Он стал чемпионом Европы, призером чемпионата мира, но по стечению обстоятельств не попал на Олимпиаду-80.
Я спросил: «Почему так?» – «Эти козлы не те коньки купили, хотя я и сам бежал плохо». Говорю ему: «У нас хоть судьи подсужены». А он: «У нас тоже» – «Как?» – «Ну как, стартуем с пистолета, а секундомер включают позже».
Со мной уже как с тренером был случай. Первенство мира-1997, я привез австралийскую пару. Участвуют 30 пар, для попадания на Олимпиаду надо попасть в топ-20. Моя пара не самая сильная.
Неожиданно подходят российские руководитель и судья: «Поговори со своим». У них интерес, чтобы австралийцы поставили российскую пару повыше, потому что конкуренция за золото – российская пара или немецкая. Отвечаю: «Не обещаю, но постараюсь».
Не буду говорить, что я делал, но в итоге австралийский судья поставил российскую пару на первое место. Хотя они и не выиграли – победили немцы. А русский судья мою пару даже в двадцатку не включил. Я встретил ее: «Чего-то я не понял. Вы подходите, просите поговорить. Австралийский судья все сделал. А австралийская пара на каком месте?» – «Ой, они медленно катались, неуверенно» – «А другие 20 пар прямо увереннее? Вы чего тут мне рассказываете?»
В итоге моя пара все равно отобралась – и без русского судьи вошли в топ-20.
– Зачем вы пошли на это?
– Надеялся, что помогут моей паре. У меня же тоже интерес, я хочу, чтобы моя пара попала на Олимпиаду. Тем более я не давил, первым ничего не просил.
Потом похожая история случилась на турнире в Японии. Ко мне подошел пьяный русский судья, таким понибратским тоном: «Ну что ты? Поговори со своим, пусть нашего первым поставят». Но когда ты просишь – предложи что-то взамен, а не просто требуй. Я отказал.
Фигурка в Австралии: тренируешь и детей, и бабушек, и профи. Шахрай поехал на заработки, но остался на 25 лет
– Как вы оказались в Австралии?
– Я рано закончил, поработал тренером, но осталась какая-то недосказанность. Недовыступал. Предложили покататься в цирке на льду – я согласился. Хотя и долго размышлял: все-таки на тренерской работе подрастерял форму.
Цирк на льду в тот момент был очень популярен, много гастролировал. Там катались обезьяны, дрессированные медведи играли в хоккей. Я зашел в акробатический номер, но параллельно стал готовить номер с голубями.
Номер был почти готов, но я так и не выпустили его, потому что перешел в балет на льду. Он тоже принадлежал «Союзгосцирку», который не пускал нас заграницу. В один момент появилась возможность уйти – балет взял под покровительство Стас Намин. Вот он уже организовал интересные гастроли. Мы ездили в Израиль, несколько раз были в Америке, добрались до Австралии.
Наш руководитель – народный артист СССР Игорь Александрович Шаповалов – ставил прекрасные программы, сделал мне хороший номер. Все было очень неплохо. Но я такой человек, что стало скучно. Балет – все-таки не спорт, плюс гастроли – это несколько спектаклей в день. Например, по выходным давали три спектакля, а один раз в Израиле – пять спектаклей. Зрители разные, но постановки-то одинаковые. Делаешь одно и то же, все отработанное, никакой изюминки.
Балет поднадоел, начал думать. Многие из коллектива оставались в Америке, мне тоже несколько раз предлагали. Но мне Америка не очень нравилась. Да и сейчас не нравится. Плюс решил: что я, баран, что ли, делать как все?
– А почему многие оставались в Америке?
– Время непростое – и в целом, и в плане фигурного катания. В России не было никаких условий. Кто выступал за Россию, тренировались не здесь: Тарасова готовила Ягудина в Америке, все пары Линичук катались в Америке. Они тренировали американцев, а им за это давали бесплатный лед и отличные условия.
– Но вы поехали в Австралию.
– Как все получилось: с балетом мы гастролировали по Австралии. Я познакомился с русской женщиной, в разговоре упомянул: «Хотелось бы здесь поработать».
Каким-то образом через нее на меня вышли родители пары, которая приезжала на стажировку в Москву, когда я работал у Родниной. Пара – брат и сестра, Даниэла и Стивен Карры. Их родители сказали, что каток в Сиднее, где катаются дети, готов взять меня на контракт.
В итоге коллектив балета и мой чемодан полетели из Брисбена в Москву. А я взял сумку с коньками, тренировочный костюм, оставил себе немного денег – и поехал в Сидней. У меня не было цели там остаться, я подписал контракт на два года. Только два года затянулись на 25 лет.
Елена: Когда он позвонил и сказал, что не возвращается в Москву, а летит в Сидней, была трагедия. Как сейчас помню: я была в ночной рубашке, надела дубленку и понеслась к подруге. Сидела и плакала.
Сергей: А я что, не согласовывал с тобой? Не говорил, что собираюсь остаться?
Елена: Нет, представь себе. До этого был разговор в общих чертах: хорошо бы поехать за границу годика на два, пожить, посмотреть, как там живут. У нас вообще не было цели эмигрировать.
Сергей: Что еще сыграло роль: я улетал из России с балетом 1 января 1992 года. А что случилось 1 января? Началась шоковая терапия. В Австралии мы постоянно смотрели новости из России, как растут цены. Потом начали названивать жены: «Кошмар, кошмар». На этом фоне Австралия очень хорошо встретила: тепло, гостеприимные люди. Почти все захотели там остаться.
– Вы подписали контракт – тренировали только одну пару?
– Там по-другому устроено. Я подписал контракт с катком, каждый день должен был работать на нем четыре часа. Тренировать всех: детей, взрослых, начинающих, середняков. За работу получал 400 долларов в неделю. Все, что сверху четырех часов, – себе. Но первые полгода я не работал даже получаса в день. Думал, меня выгонят.
Почему так: на льду одновременно было несколько тренеров. И еще массовое катание. К тебе подходят: «Позанимайся с нами». То есть надо контактировать, общаться. А я не знал ни языка, ни людей и вообще не понимал, как в таких условиях тренировать. Плюс до этого был на высоком уровне, а здесь пришлось людей с нуля учить. В итоге к другим тренерам – очередь, а у меня…
С такой системой не только я столкнулся, а многие, кто оказался заграницей. Там все построено на частных уроках. Даже один из лучших тренеров Америки Фрэнк Кэрролл этим занимался. Какая-нибудь маленькая девочка, которая только перекидной прыгала, могла у тебя тренироваться. Но папа говорил: «Отвезу ее к Фрэнку Кэрроллу». И платил 150 долларов за час.
Та же Тутберидзе в Америке с нуля учила, потом в России – так же. Уже потом у нее все изменилось. А мне повезло с руководителем, он говорил: «Ничего, мы потерпим».
Через полгода я разобрался, подтянул язык. По будням работал 4-5 часов, а на выходных бывало и по 10-12.
– Сколько зарабатывали?
– Цена урока – 40 долларов в час. Пять часов сверху контракта отработал – 200 долларов забрал.
– И все это с начинающими?
– По-разному. Кого-то только учил стоять на коньках, а кого-то поставишь – и им нравится, просят продолжать. Четыре поколения детей довел от первых шагов до чемпионата Австралии и юниорского чемпионата мира. Одни заканчивали по разным причинам, другие появлялись.
Параллельно тренировал пару из брата и сестры, которая участвовала в Олимпийских играх. Но в плане денег это им ничего не давало. В Австралии у фигуристов нет зарплат или помощи от государства. Единственное – пока они катались у другого тренера, у них были спонсоры. Как ушли от него – спонсоры пропали.
– Откуда они брали деньги, чтобы оплачивать занятия с вами?
– Родители помогали, плюс они сами тренировали. Но с этим строго: чтобы тренировать, требуется разрешение. Если его нет – тебя на каток не пустят, потому что в случае травмы ученика государство штрафует каток за то, что на нем работал тренер без лицензии.
Лицензию выдают на год. Продление платное, а еще нужно выполнить несколько условий. Например, сдать экзамен по оказанию экстренной помощи. Все это принципиально отличается от того, что есть у нас.
В России – профессиональная система подготовки с государственной поддержкой. Плюс сумасшедший энтузиазм детей и родителей. Это народный вид спорта, потому что есть зима. А в Австралии люди снега не видели. И профессия тренера – не основная. Когда говорю, что я тренер, они спрашивают: «А профессия какая?» Там есть водопроводчики, медсестры, водители, которые работают тренерами. Есть, конечно, и те, кто только тренирует. Но в целом эта не та профессия, которая приносит основной достаток.
Когда моя пара готовилась к Олимпиаде, они говорили: «Мы можем заплатить только за час в день». Ну как за час можно подготовиться к Олимпиаде? Но мы дружили, я отвечал: «Хорошо, понял». Конечно, часом не ограничивался. Тем более они к свадьбам готовились, копили на них. Девушка партнера еще пела в английском мюзикле Cats, у нее контракт. Ему приходилось летать к ней. Потренируется – снова летит. В итоге он зарабатывал не на Олимпиаду, а на встречи с ней.
Так мы и готовились. Единственная помощь от федерации – под Олимпиаду они дали ребятам беспроцентный кредит на долгий срок.
– За участие в Олимпиаде им тоже ничего не подарили?
– Абсолютно. Только что-то вроде суточных – 300 долларов в неделю.
Они вообще 19-кратные чемпионы Австралии и выступали на трех Олимпиадах. Почему так долго катались – у них замечательный папа. Очень их поддерживал. Все думали, что он сумасшедше богатый.
Он и для меня много сделал. Мало того, что пригласил поработать в Австралии, так еще и разместил у себя в доме, кормил, развлекал. Я как в санаторий попал.
– Кем он работал?
– Обычный механик. Просто фанат фигурного катания, для семьи делал все. В шесть утра вставал и до вечера крутил гайки. С обалденным чувством юмора, не пьющий, не курящий. Как-то я подарил ему бутылку русской водки. Он вернул со словами: «Я вообще не пью». Но мне разрешал.
Я вырос без отца, поэтому называл его австралийский папой. Замечательный человек. Первое время мне приходилось тяжело из-за языка. Но в то же время легко, потому что его семья приняла очень хорошо, очень любила. Он мне и машину свою давал, пока я не купил. И потом чинил почти бесплатно.
– Сколько вы жили у них?
– Два года, пока семья не приехала. Потом уже снял свою квартиру рядом с катком. Поработаю, чайку попью – и обратно работать. Тренировал всех – детей, взрослых, пожилых.
– У вас есть гражданство Австралии?
– Да, хотя не стремился к нему. Но собирался на Олимпиаду, а тренер обязан быть гражданином Австралии.
Вообще, чтобы получить местный паспорт, требуется два года безвылазно находиться в стране с видом на жительство. Я переехал и первые пару лет находился по временной визе. То есть вид на жительство получил не сразу, к моменту Олимпиады два года еще не прошли.
Из-за нее пришлось ускорить процесс. Для этого менеджер катка обратился к депутату от нашего округа, который также был министром юстиции. В итоге успели.
Елена: Почему мы вообще так задержались в Австралии? У Сережи закончился двухлетний контракт, он решил поработать на себя. Потом у меня заболела мама, пришлось на год вернуться в Россию лечить ее, а Сережа продолжал работать там. Из России я не хотела возвращаться, а он сказал: «Ты приезжай, отдохнешь – и решим».
В Россию я ездила с дочкой Юлей. Она закончила в Москве восьмой класс, но программы сильно различаются. Было тяжело, она выпала из русской системы. Решили, что пусть лучше закончит школу в Австралии. Дальше она пошла в университет. Мы подумали: люди из России посылают учиться за границу, а тут она сама поступила, пусть учится.
– Бесплатно?
Елена: Да, как гражданка Австралии. Но здесь такая система: когда выходишь на работу, с тебя вычитают определенный процент.
Университет она закончила за три года. Потом вышла замуж, родила внука. Мы остались с внуком. Так незаметно прошли 25 лет. Хотя первые восемь лет мы жили на чемоданах. Снимали квартиру, никакую мебель не покупали. Телевизор стоял на ящике.
– А потом?
Елена: Когда Юльке еще не исполнилось 18, мы купили дом. Он стоил 320 тысяч долларов. Мы продали квартиру в Раменках за 40 тысяч, доложили 70 тысяч накоплений. Остальное взяли в ипотеку под 5-6%. Но все равно не хватало 30 тысяч. Их дал взаймы папа Джонатана Гурейро. Мы думали выбрать дом подешевле, но он сказал: «Нет, берите этот. Возьмете – я помогу с деньгами».
Он был на три спальни. Потом уже вместе с дочерью мы купили двухэтажный на шесть спален. Она – на верхнем этаже, мы – на нижнем. Отдельные входы.
Австралия – красота: горные лыжи, пляжи и акулята. А еще все люди там равны
– Самое красивое место, которое вы видели в Австралии?
– Моя любовь началась с Голд-Кост. Это 70 километров от Брисбена. Привезли туда, пока мы были на гастролях. Там сумасшедший климат и очень красиво: пляж – 50 километров в длину, на берегу – высотки.
Другое место – Джервис-Бей, куда пристрастились ездить с палатками. Там самый мелкий песок в мире, хрустит, как снег. И там водится маленькая акула, которая откладывает в этот песок спиралеобразные яйца. Когда яйцо открывается, из него выглядывает акуленок. Вообще, акулы – живородящие, но именно этот вид – нет.
Третье место – гора Косцюшко, где катаемся на горных лыжах. 4,5 часа от Сиднея через Канберру – и ты на вершине. 60 подъемников, черные, красные, зеленые трассы. Когда катаешься, забываешь обо всех проблемах.
– Но в итоге на несколько лет вы возвращались в Россию. Почему?
Елена: В 2017 году умер папа. Потом меня полгода оперировали, я приходила в себя.
Сергей: У нее были проблемы с сердцем, три операции. Хваленая австралийская медицина не справилась, а русская – справилась. Уезжать было нельзя, чтобы оставаться под наблюдением врачей. А дальше ковид наступил.
Но мы каждый год собирались вернуться. Появилась мысль пожить в России. И поначалу нам нравилось.
Несмотря на болезнь, первые два года мы просто летали, столько энергии! То ли от австралийского питания, то ли от солнца. Сразу друзья окружили, в театр ходили. Страна изменилась в лучшую сторону, жизнь здесь интереснее. И не надо напрягаться в плане языка: юмор понимаешь, приятнее душой.
А потом какой-то спад наступил. Мы знаем, как было и как работало там, а здесь так не работает. Мы вроде бьемся, бьемся, но никак. Раздвоение немножко у нас.
– А как вам люди спустя 25 лет?
– Молодое поколение до 40 лет – удивило: адекватные, все понимают. С нашим поколением – тяжелее, потому что мы уже другие, по-другому пожили. А они очень по-советски застойные, с таким закостенелым прошлым. Не понимают, что люди в мире вообще не так живут.
Например, они говорят, что при советской власти было лучше. Ну как могло быть лучше? Я неплохо жил в советское время, но разве нормально, что раньше в очередях стояли за маслом, за сахаром? Что талоны на продукты давали, а магазины – пустые?
Елена: Еще люди в России привыкли, что есть избранные, и им можно все. Это очень бесит. Все люди должны быть одинаковые, законы для всех одинаковые.
Сергей: Актер Рассел Кроу – вроде не последний человек. Во время вакцинации он стоял три часа в очереди вместе со всеми. Представь, Навка будет стоять три часа или Хабенский? А он стоял – и по барабану.
Или в Сиднее есть ресторан, куда часто приезжают на Мерседесах, Ламборджини, Мазерати. Но если я приеду на простой машине и буду первым в очереди, человек на Мазерати ничего не сделает. Он встанет за мной и будет ждать.
Елена: Я работала в турагентстве «Австралиана Дискавери», офис находился на Зубовской площади. Однажды от агентства приехали туристы: ему лет 40, из какого-то крутого банка, ей лет 20. И их друзья – тоже пара.
2 января они полетели на закрытый остров. Вскоре мне звонят с острова: «Мы их выселяем, забирайте обратно». И даже деньги вернули, лишь бы их на острове не было. Так и не знаю, что они натворили, но я к тому, что в Австралии все одинаковые, сколько бы денег ни было. А то некоторые приезжали, хотели охотиться на кенгуру, крокодилов. Говорили: «Мы заплатим столько-то». Да хоть сколько, нет лицензии – все.
– Что вы думаете про российское фигурное катание?
– Несмотря на все успехи, у нас большие проблемы. Люди заканчивают в 15-16 лет и пополняют огромную армию тренеров. А чем еще они могут заниматься? Они кое-чему научились, но у них нет опыта – ни жизненного, ни педагогического.
До определенного возраста есть результаты в женском катании. В танцах – при всем уважении – сложности. Сейчас все танцевальное движение сосредоточено в Монреале. На прошлую Олимпиаду из него поехали 11 пар. Там есть пары из Армении, из Литвы, которые всегда катались у нас, а сейчас прекрасно работают в Канаде.
Проблемы и у мужчин: при таком количестве фигуристов мало кто показывает результат. Только в парах все нормально, потому что их развиваем только мы и Япония. В остальных странах пары умерли.
– Пока находились в России, думали тренировать?
– Делал попытки. На юбилее Жука, куда пригласила его вдова, собралось руководство ЦСКА, все тренеры. Все поздравляли и выступали. Я задал невинный вопрос: «Почему в ЦСКА нет парного катания?» Мне сказали: «Возьмись и создай».
Я написал докладную записку, всем понравилось. Сказали: «Замечательная идея, давайте претворять. Дети, которые не тянут в одиночном, перейдут в парное катание». Не понравилось только начальнику ЦСКА по фамилии Буянова. Она сказала таким тоном, будто на киче сидела: «Если ты будешь лезть…»
Хотя кому это мешало? Почему нельзя брать детей, которые не нужны для одиночного, и потихонечку учить? Сколько детей у них выбрасывается. Светлана Ишмуратова, олимпийская чемпионка по биатлону, лично мне сказала: «Вот это идея! То что мы хотим».
С этим не получилось, потом недалеко от дачи начали строить частный каток. Муж выделил женщине 30 миллионов. Мы с ней договорились, что как построят – сделаем набор, буду работать. Но дальше они испарились: звоним – трубку не берут. Мало ли что, мы люди не гордые. Приехали туда, а меня спрашивают: «Где твои спортсмены? У тебя никого нет». То есть они позвали тех, кто привел детей с собой. Я за месяц набрал группу, на катке говорят: «Пусть через нас заходят» – «А еще чего хотите?»
На этом парное катание для меня закончилось.
Елена: Хочу добавить про Австралию. Это же страна заключенных. И вот однажды мы поехали на остров Тасмания. Там есть город Порт-Артур, где раньше была тюрьма. В нее свозили заключенных из европейских стран.
Из тюрьмы сделали музей. На входе берешь из колоды карту с именем, в конце вставляешь в компьютер – и он выдает судьбу реального человека, который жил под этим именем.
Я опустила: заключенная была женщиной, отбывала срок на кухне. Это про меня – я пристроюсь, не буду конфликтовать. Потом опустил Сережа: заключенный – мужчина, убегал из колонии три раза. В третий раз его не нашли, никто не знает, сбежал с концами или погиб.
Вот это наш Сергей Семенович, который не может смириться с действительностью, если она плохая.
«Я чувствую себя полностью русской». Интервью с суперфигуристкой Екатериной Гордеевой, которая нашла себя в Америке
Фото: Фото: РИА Новости/АРоман Денисов, Дмитрий Донской, Игорь Уткин, Виталий Карпов, Сергей Гунеев, Владимир Вяткин, Юрий Сомов; Gettyimages.ru/Fairfax Media Archives, Tony Duffy, Cameron; из личного архива Сергея Шахрая